Глава 16. Разваливаюсь на части

Амир

Что-то не так.

Понимаю это ещё за столом, когда Филипп открывает рот, чтобы сказать очередную умную вещь. Его голос слышится, как через вату. Слова расплываются, теряя смысл.

В груди происходит что-то странное. Будто кто-то положил туда камень. Тяжёлый, холодный. И этот камень растёт. Давит на рёбра изнутри.

А сердце... Я чувствую его слишком отчётливо. Глухие удары где-то в горле. В висках. В кончиках пальцев.

Так не должно быть. Здоровый человек не должен так чувствовать своё сердце. Оно просто работает. Тихо, незаметно. А моё сейчас колотится так, будто я пробежал марафон. Или будто умираю.

Умираю?

Мысль возникает — и застревает в сознании. Обрастая паникой, как снежный ком.

Руки холодеют. Пытаюсь сжать кулак под столом — не получается нормально. Мышцы не слушаются. Голос Филиппа прорывается сквозь шум в ушах — не могу сосредоточиться. В голове — каша. Мысли скачут, путаются, обрываются на полуслове.

Ева что-то говорит. Её губы двигаются. Звук доходит с опозданием, искажённый.

Я тоже что-то говорю. Или рявкаю несдержанно.

Мне нужно выйти.

Прямо сейчас.

Встаю резко. Слишком резко — голова кружится, перед глазами плывёт.

— Мне нужно в туалет.

Просто разворачиваюсь и просто иду. Ноги ватные, пол качается под ними. Или это я качаюсь?

Какой-то узкий коридор. Двери по бокам. Какая из них? Толкаю первую попавшуюся. Слава богу — туалет.

Внутри пусто. Белый кафель. Зеркала. Запах освежителя — приторный и тошнотворный сейчас. Хватаюсь за раковину. Пальцы соскальзывают с мокрого фаянса.

Дышать.

Мне нужно дышать.

Вдох. Не получается. Воздух застревает где-то на полпути, не доходит до лёгких. Грудь сжата, скована, будто её стянули ремнями.

Ещё раз. Вдох. Короткий, рваный. Не хватает...

Не хватает воздуха.

Поднимаю глаза на зеркало. Оттуда смотрит незнакомый мужик — бледный, с расширенными зрачками, с испариной на лбу.

Это я?

Сердце пропускает удар. Или мне кажется? Нет, не кажется — вот опять. Сбой ритма. Трепыхание в груди, будто там птица бьётся о клетку.

Инфаркт.

Эта мысль вспыхивает ярко, ослепительно.

У меня инфаркт. Прямо сейчас. Мне тридцать два, и я умираю от сердечного приступа в туалете ресторана.

Ноги подкашиваются. Сползаю по стене на пол.

Нужно вызвать скорую.

Рука тянется к карману. Пальцы не слушаются — дрожат, не попадают.

Твою мать. Твою мать. Твою мать.

Прислоняюсь затылком к стене. Закрываю глаза. Слышу, как дверь открывается. И тут же её голос:

— Амир!

Она здесь.

Пытаюсь что-то сказать. Губы шевелятся, но звук не идёт.

Она опускается передо мной на колени и обхватывает моё лицо руками.

— Смотри на меня. Амир, смотри на меня!

С трудом фокусируюсь на её лице, на взволнованных глазах.

— Сердце... — пытаюсь сказать.

— Это паническая атака, — говорит она чётко. — Не инфаркт. Паническая атака. Ты не умираешь.

— Не могу... дышать... — выдавливаю с трудом.

— Можешь. Смотри на меня.

Её рука перемещается на мою грудь. Тёплая ладонь прямо над сердцем.

— Чувствуешь мою руку?

Киваю.

— Сосредоточься на ней. Только на ней. Всё остальное — неважно.

Пытаюсь. Сердце продолжает биться рвано, но её прикосновение — как якорь. Что-то настоящее посреди этого нереального кошмара.

— Сейчас мы будем дышать вместе. Медленно. Вдох на четыре счёта. Готов?

Не готов. Ни к чему не готов. Но киваю снова.

— Вдох. Раз... два... три... четыре...

Тяну воздух сквозь сжатое горло. Получается плохо — рвано, неглубоко.

— Хорошо. Теперь задержи. Раз... два... три... четыре...

Держу. Лёгкие горят. Хочется выдохнуть немедленно, но её глаза удерживают.

— Выдох. Медленно. Раз... два... три... четыре... пять... шесть...

Выдыхаю. Долго, до конца. До последней капли воздуха.

— Ещё раз. Вдох...

Повторяем. Раз. Другой. Третий...

Постепенно сжатие в груди ослабевает. Сердце замедляется. Всё ещё быстрое, но уже не бешеное.

— Вот так, — её голос мягче теперь. — Вот так, Амир. Ты справляешься.

Её вторая рука — на моём затылке. Пальцы в волосах. Гладит осторожно, успокаивающе.

Когда-то давно она делала так же. После тяжёлых матчей её руки всегда были моим лекарством.

— Ева...

— Тише. Не говори. Просто дыши.

Дышу. Слушаюсь. Просто слушаюсь, без споров и упрямства.

Паника отступает медленно, неохотно, оставляя после себя пустоту и усталость. Будто из меня выкачали всю энергию.

— Как ты? — спрашивает она тихо.

— Хреново.

— Но лучше, чем было?

— Да.

Она убирает руку с моей груди. Становится холодно без её прикосновения.

— Это была паническая атака, — повторяет. — Классическая. Тахикардия, гипервентиляция, деперсонализация, страх смерти. Ты раньше такое испытывал?

— Нет.

Она хмурится. Что-то прокручивает в голове. Врач включился — вижу по глазам.

— Нужно вернуться в клинику. Сделать ЭКГ, проверить...

— Нет, — отрезаю, не дослушав.

— Амир...

— Нет, — повторяю твёрже. — Не вернусь.

Она вздыхает.

Сидим на полу туалета. Смотрим друг другу в глаза.

Все эти десять долгих лет мне очень её не хватало. Сейчас я это понимаю особенно ясно.

— Можешь встать? — спрашивает Ева.

— Попробую.

Она поднимается первой. Протягивает руку. Хватаюсь, медленно встаю.

— Нам нужно вернуться, — говорит она. — Пока Филипп не пришёл проверять.

Филипп. Я забыл про него.

— Не говори ему ничего, — прошу я.

Она кивает:

— Хорошо.

Возвращаемся в зал. Филипп сидит за столом с лицом человека, которому испортили вечер.

Я испортил.

Он хмыкает. В его взгляде читается всякое...

Я взмокший, Ева взволнованная... Он думает, что мы трахались в туалете? Да и похеру, пусть думает, что хочет.

Не садясь за стол, достаю бумажник и бросаю на стол пару купюр.

— Я пойду.

Филипп поднимает бровь.

— Уже? А ужин?

— Не голоден.

Сваливаю.

Куда идти? Этот город чужой мне. Не знаю улиц, не знаю районов. Не помню, в каком направлении клиника.

Перехожу дорогу, шагаю по какой-то аллее.

— Амир, — голос за спиной.

Оборачиваюсь. Ева стоит в двух шагах. Смотрит на меня. В глазах — что-то странное. Не жалость и не злость. Что-то между.

— Иди к Филиппу, — бросаю я. — Или к мужу. К кому хочешь.

Я, блядь, не в форме сейчас. Нет сил противостоять ей и её желанию вернуть меня в клинику.

Она не двигается.

— У меня нет мужа, — говорит спокойно.

— Я в курсе, — бросаю с усмешкой.

Не отвечает. Просто стоит и смотрит на меня.

Раздражает... Разворачиваюсь и иду. Куда — без понятия. Просто иду. Подальше от неё. От её глаз. От её рук, которые держали меня, пока я рассыпался на части.

— Ты идёшь не туда, — говорит Ева, шагая рядом. — Клиника в другой стороне.

— Плевать на клинику.

Она не пытается остановить, не пытается уговорить. Просто идёт рядом. Это выводит из себя ещё больше.

Улицы незнакомые. Дома, вывески, фонари — всё чужое. Краснодар. Город, в котором я был пару раз на выездных матчах.

Сворачиваю куда-то, потом ещё куда-то. Она не отстаёт. Через какое-то время понимаю, что силы заканчиваются. После панической атаки тело — как выжатая тряпка. Каждый шаг — усилие.

Вижу лавочку. Обычная деревянная лавочка возле какой-то девятиэтажки. Опускаюсь на неё. Тяжело, неуклюже.

— Твою мать... — выдыхаю. — Чувствую себя разваливающимся на части.

Ева садится рядом. Близко, но не вплотную. Смотрит перед собой.

Молчим.

Ветер холодный, пробирает сквозь рубашку. Надо было куртку взять. Но я сбежал в одной рубашке.

— Это мой дом, — говорит она вдруг.

Поднимаю глаза. Девятиэтажка перед нами — обычная панелька, каких тысячи.

— И зачем ты мне это говоришь? — усмехаюсь. — Хочешь пригласить?

Она поворачивает голову ко мне, а я — к ней.

— Не хочу, — качает головой. — Но раз в больницу тебя не сплавить, то, выходит, придётся пригласить к себе.