Глава 25. Консилиум

Ева

Наши дни

Дмитриев поднимается мне навстречу, и я невольно отмечаю: высокий, под метр девяносто, широкие плечи, короткая стрижка. Рукопожатие крепкое, взгляд внимательный. Больше похож на бывшего спецназовца, чем на психиатра.

— Ева Сергеевна? Станислав Олегович. Можно просто Стас.

— Можно просто Ева, — отвечаю, усаживаясь в кресло напротив его стола.

Он улыбается — легко, открыто. Держится уверенно, по-хозяйски, хотя работает здесь всего неделю. И смотрит так, будто видит насквозь. Профессиональная деформация.

— Итак, Сафин. Хоккеист, капитан, вип-пациент, — Стас открывает папку на столе. — Я изучил его карту. ЭЭГ чистая, эпилепсию исключаем. Ты нашла защемление в грудном отделе?

Переход на «ты» — сразу, без спроса. Ладно, мне тоже так проще.

— Да. Th5-Th6. Небольшая протрузия, но достаточная, чтобы давать вегетативную симптоматику.

— То есть теоретически панические атаки могут быть чисто соматическими?

— Могут, — откидываюсь в кресле. — Но я бы не спешила с выводами. Защемление объясняет физиологию — тахикардию, потливость, ощущение удушья. Но не объясняет, почему приступы начались именно сейчас. Он — профессиональный спортсмен, и эта протрузия у него наверняка не первый год.

Стас кивает, постукивая ручкой по папке.

— Согласен. Я провёл с ним короткую беседу после ЭЭГ. Классическая картина: страх смерти во время приступа, ощущение нереальности происходящего, избегающее поведение.

— Избегающее?

— Он признался, что боится засыпать. Боится, что приступ случится во сне, и он не проснётся.

Сжимаю подлокотник кресла. Мне больно это слышать.

Амир всегда ассоциировался с силой, несломляемостью, бесстрашием. И тогда, и сейчас. А теперь ему страшно.

— Что предлагаешь? — спрашиваю, отводя взгляд.

Стас откладывает ручку.

— Вариантов несколько, — он начинает загибать пальцы. — Первый: выписываем его. Панические атаки — не клинический случай. С защемлением пусть разбирается амбулаторно, с тревогой — тоже. Назначаем СИОЗС, даём рекомендации, прощаемся.

— Но? — возвращаю взгляд к лицу Стаса.

— Но он профессиональный спортсмен. Финал на носу, — Стас смотрит на меня прямо. — Большинство антидепрессантов не запрещены ВАДА, но есть нюансы. Сертралин, эсциталопрам — формально можно, но они дают побочки в первые недели: сонливость, снижение концентрации, иногда тремор рук. Для хоккеиста перед финалом — не лучший вариант.

— Бета-блокаторы?

— В хоккее не запрещены, в отличие от стрельбы или гольфа. Но они снижают пульс и давление. Для игрока, которому нужна максимальная выносливость... — он качает головой. — Рискованно. Плюс это не решает проблему с симптоматикой.

Молчу, обдумывая.

— И какой второй вариант? — спрашиваю я.

— Оставляем здесь. Работаем комплексно. Ты занимаешься защемлением — массаж, физиотерапия, возможно, блокада, если понадобится. Я работаю с тревогой. КПТ, техники заземления, дыхательные практики. Не требует медикаментов, не влияет на форму.

— Сколько времени?

— Минимум неделя интенсива. В идеале — две.

— На финал он не попадает.

Стас пожимает плечами.

— Я не волшебник. Могу научить его купировать приступы, дать инструменты. Но глубинная работа требует времени.

— Глубинная работа? — повторяю настороженно.

Он смотрит на меня внимательно.

— Ева, панические атаки редко возникают на пустом месте. Обычно есть триггер. Сильный стресс, травма, что-то, что человек долго подавлял...

— И что он подавлял, по-твоему?

— Пока не знаю. Но выясню, — Стас наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол. — Кстати, я кое-что заметил во время беседы. Мы говорили о тебе...

Сглатываю. Взгляд у Дмитриева как рентген.

— Вы знакомы давно и достаточно близко, — говорит он, кивая.

Не спрашивает. Утверждает.

— Это будет влиять на лечение? — подаю голос.

— Может влиять. Если триггер как-то связан с вашим прошлым — твоё присутствие может и помогать, и мешать. Я пока не знаю.

— Или триггер вообще не связан со мной.

— Или так, — Стас разводит руками. — Просто озвучиваю варианты. Мы же коллеги.

Коллеги. Да.

— Хорошо, — говорю, поднимаясь. — Работаем по второму варианту. Я занимаюсь защемлением, ты — тревогой. Завтра обсудим динамику.

Стас тоже встаёт. Протягивает руку.

— Договорились.

Пожимаю его ладонь — сухую, тёплую — и выхожу. В коридоре почти пусто, бреду куда-то, не глядя.

«Что-то, что человек долго подавлял», — так Стас сказал.

Он говорил про Амира. Но почему мне кажется, что это про нас обоих?

Десять лет назад

Лечащий врач отделения — женщина лет пятидесяти, седая, с усталым лицом — листает снимки на экране.

— Повторный лакунарный инфаркт. Зона поражения расширилась, — говорит она, не отрываясь от монитора.

— Насколько?

Она поворачивается ко мне.

— Вы родственница?

— Внучка. Студентка третьего курса, неврология. Мне можете говорить, как есть, без прикрас.

Она кивает, и её тон меняется — становится более профессиональным.

— Тогда Вы понимаете, что это значит. Эпизоды агрессии, спутанность сознания, потеря ориентации — всё это будет прогрессировать.

Понимаю. Вчера бабушка не узнала меня. Кричала, что я воровка, грозилась вызвать милицию. Не полицию. Будто провалилась в прошлое. А потом словно щёлкнул переключатель — обняла и попросила не бросать её.

— Что с терапией? — спрашиваю у врача.

— Добавляем рисперидон для контроля ажитации.

— Но... Он же ускоряет когнитивное снижение.

Бабушка просто овощем станет...

— Без него она может навредить себе. Или Вам.

Она откладывает снимки, смотрит на меня прямо.

— Это не выбор между плохим и хорошим. Это выбор между плохим и очень плохим.

Молчу. Она права. Я знаю, что она права.

— После выписки её нельзя оставлять одну, — продолжает врач. — Нужна сиделка. Или специализированный пансионат.

— Сиделку я найду.

— Это дорого.

— Найду, — повторяю упрямо.

Она пожимает плечами, во взгляде — жалость. Наверняка видела таких. Упрямых, думающих, что справятся.

— Выпишем через три-четыре дня, когда стабилизируем состояние. Если будут вопросы — я здесь до шести, — подытоживает нашу безрадостную беседу.

Выхожу в коридор. Сажусь на жёсткий стул у стены. В голове пусто и звонко, будто после удара.

Амир, свадьба, бабушка, Даня... Мысли циркулируют по кругу.

Амир не знает, что бабушка уже двое суток в больнице. Не знает, что нам придётся отложить свадьбу и мой переезд в Америку. Ничего не знает...

Дожидаюсь позднего вечера. В Лос-Анджелесе сейчас утро. Амир должен быть на ногах.

Гудок. Ещё один. Третий.

— Алло? — раздаётся женский голос.

Сердце останавливается.

— Данияра?

— Ева! — в её голосе наигранное удивление. — Привет! Как ты?

— Где Амир? — спрашиваю сухо.

— В душе.

Я почти слышу её улыбку.

— Хочешь, передам ему, что ты звонила?

В душе. Она в его номере. Утром. Отвечает по его телефону.

— Ева? Алло? Ты там?

— Передай, — говорю ровно. — Пусть перезвонит.

И сбрасываю.