Глава 26. Ревность

Амир

Десять лет назад

Телефон Евы не отвечает. Точнее, вообще нет соединения, какие-то проблемы со связью. Набираю снова и снова.

Вчера она показалась странной — голос был усталый, отвечала односложно. Говорила, что много учёбы, что скучает, что всё хорошо. Но я слышал — это не всё.

В дверь стучат.

— Амир? Это я!

Данияра. Конечно. Она обещала показать мне какой-то ресторан с видом на океан. У меня свободный день сегодня — медкомиссию прошёл, контракт изучил, юристы её отца проверяют документы. Делать нечего, а сидеть в четырёх стенах — с ума сойти можно.

Открываю дверь. Данияра стоит на пороге с бумажным пакетом в руках, улыбается.

— Завтрак! — объявляет она, проходя мимо меня в номер. — Круассаны из той пекарни на углу. Ты же не ел ещё?

— Нет.

Она ставит пакет на стол, оглядывается.

— Мрачно тут у тебя. Шторы хотя бы открой.

Подхожу к окну, дёргаю шторы. Калифорнийское солнце заливает комнату. За окном — пальмы, голубое небо, чужая красивая жизнь. Пока что чужая, не моя.

— Ты чего такой хмурый? — Данияра достаёт из пакета круассаны, раскладывает на салфетках.

— До Евы не могу дозвониться.

— Такое бывает, — Данияра небрежно пожимает плечами. — Там же ночь почти, да? Спит, наверное.

Смотрю на телефон. Да, в Москве уже одиннадцать вечера. Но Ева всегда звонит сама перед сном. А сегодня не звонила.

— Ладно, — говорю я, швыряя телефон на кресло. — Мне надо в душ. Пять минут, хорошо?

— Не торопись! — кричит Данияра вслед. — Я пока кофе закажу!

Стоя под горячей водой, пытаюсь выкинуть из головы тревогу. Ева просто устала. Много учёбы. Бабушка. Ей приходится справляться со всем без меня. Потому что сама на этом настояла. Сказала — уезжай, следуй за мечтой.

Но моя мечта — не только хоккей. Моя мечта — это наш с ней общий маленький мирок. И да, хоккей тоже.

Выхожу из ванной уже одетый. Данияра сидит на диване, листает журнал.

— Ева звонила, — говорит она, не поднимая глаз. — Странная какая-то, нервная.

Замираю.

— Что значит — странная?

— Не знаю, — Данияра откладывает журнал. — Голос такой... напряжённый. Попросила, чтобы ты перезвонил.

Хватаю телефон, набираю Еву. Гудки есть, но... Ева почему-то сбрасывает.

Ещё раз звоню. Опять сброс.

— Чёрт!

Данияра смотрит на меня с любопытством.

— Что-то случилось?

Не отвечая, листаю контакты. Нахожу номер Даниила и долблю уже ему. Дозваниваюсь с третьей попытки.

— Алло? — голос у него сонный, недовольный.

— Дань, это Амир. Где Ева?

— Сафин? — в трубке слышится шорох, будто он садится на кровати. — Какого хера ты звонишь в полночь?

— Где Ева? — повторяю. — Она не берёт трубку.

Он зевает, потом ещё раз.

— Она в больнице, — говорит Даня наконец. — С бабушкой.

Сердце ухает вниз.

— Что случилось?

— Инсульт. Повторный, — его голос становится серьёзнее. — Бабушка её не узнала. Орала на неё, обзывала воровкой. Ева там со вчерашнего дня торчит, не уходит.

Закрываю глаза. Бля...

— Почему она мне не сказала? — хрипло шепчу в трубку.

— А я знаю? — Даня фыркает. — Она вообще ни с кем не разговаривает. Сидит там как зомби. Я пытался её домой увезти — не поехала. Хотел сменить, побыть с бабушкой. Но я, видите ли, безответственный для такого важного дела, и вообще...

— Я прилечу, — перебиваю его трёп.

— Чего?

— Я прилечу, — повторяю увереннее. — Сегодня.

Сбрасываю, не дожидаясь ответа. Открываю приложение, ищу билеты.

— Амир? — Данияра подходит ко мне. — Что происходит?

— Мне нужно в Москву.

— Но у тебя же контракт...

— Плевать на контракт.

Нахожу рейс через три часа. Покупаю билет. Данияра стоит рядом, молчит. На её лице — странное выражение. Не могу его прочитать. Да и не хочу разбираться.

— Извини, — говорю, хватая сумку. — Ресторан отменяется.

Наши дни

Сегодня все решили меня задолбать. Телефон надрывается каждые пять минут. Тренер, Макс, Лом, другие сокомандники.

Про них всё понятно, финал скоро. Но... она!

Кошусь на оживший экран. Там — «мама». Снова.

Сбрасываю.

Это уже четвёртый её звонок за сегодня. Не готов с ней говорить. Слишком злюсь на то, что она отправила ко мне Данияру. Будто я мальчик, за которым нужен присмотр. Будто я не могу сам разобраться со своей жизнью.

К тому же не готов к её причитаниям, переживаниям и слезам, да. Ведь начнутся слёзы. Мол, как же так? Как же карьера? Как же потраченное время, силы?

Словно меня уже списали со счетов.

Может, и реально списали. Я же не в курсе, что там Курган ей загнал обо мне.

Телефон вибрирует снова. Смотрю на экран — «Карим». Оо, тяжёлая артиллерия в ход пошла. Младшенький звонит.

Кариму уже двадцать, учится на экономиста в Москве, единственный из нас, кто не пошёл в хоккей. Мать до сих пор не может ему это простить. А он, словно испытывая чувство вины перед ней, выполняет любую её прихоть. И я всё же не могу его игнорировать.

— Да.

— Привет, брат! — голос у него слишком бодрый. — Как ты там?

— Привет. Мама тебя напрягла?

— Она не напрягла, а попросила. Это разные вещи, — миролюбиво говорит мелкий. — Рассказывай, Амир. Мы все переживаем.

— Это зря. У меня всё нормально. Сотрясение. Лёгкое. Врачи просто перестраховываются.

— Точно нормально? — в голосе Карима сомнение. — А то мама немного психует, говорит, ты трубку не берёшь...

— Я занят был. Обследования, сон. Не на курорте же.

Карим хмыкает.

— Думаешь, зря кипиш наводит?

— Определённо.

— Тогда сам ей скажи, брат. Удели минутку маме.

Минуткой с ней никогда не обходится. Моя мать — стратег, каких поискать. Начнём о моём здоровье, а закончим браком с Даниярой, о котором она мечтала когда-то.

Её мечта о нашем с Даниярой союзе сильно отдалили меня от семьи тогда. Я потерял Еву. А чуть позже отстранился от матери.

Братья были на её стороне. Она же мама. Отец ушёл к любовнице, остался в Казани. Вот и всё.

— Я наберу ей попозже, — предпочитаю не вступать в споры с мелким.

— Обещаешь?

— Постараюсь. Мне пора, Карим. Рад был слышать.

— Обнимаю, брат.

Сбрасываю. Положив телефон на тумбочку, падаю затылком на подушку. Тело моё недовольно этой апатией. Оно привыкло к тренировкам, к постоянному движу, к нагрузкам. А я тут бока отлёживаю, не понимая, когда всё это закончится.

Мозг иногда воспроизводит в памяти то странное состояние в туалете ресторана. И от этих воспоминаний пробегает холодок по телу.

Внезапно дверь палаты открывается, и на пороге возникает Ева.

— Твоя подруга уже ушла?

— Да. Вечером у неё самолёт.

— Удивительно. Раньше от неё было не так просто избавиться.

Приподнимаюсь на локте.

— Это ревность, Волжанская?

— Это факт, Сафин.

— А я думаю — ревность, — сажусь на кровати. — Ты ревнуешь.

Ева качает головой с усталой полуулыбкой.

— Десять лет, Амир. Напомню, что я уже очень давно тебя не ревную.

Но ревновала, я помню.

Не хочу тащить эти воспоминания в настоящее, но они как якорь сейчас, который помогает держаться на плаву.

Она ревновала, она любила.

За её спиной снова открывается дверь и появляется психотерапевт Дмитриев. Его лицо тут же расплывается в широкой улыбке.

— О, Ева... Ева Сергеевна, можно Вас на минутку?

— Конечно.

Он переводит взгляд на меня, и улыбка становится другой — вежливо-профессиональной.

— Амир, через полчаса начнём первую сессию. Поработаем с техниками, которые помогут справляться с приступами.

Киваю.

Ева выходит в коридор вслед за Дмитриевым. Тот придерживает для неё дверь, наклоняется, говорит что-то негромко. Она улыбается в ответ — легко, открыто. Так она мне ещё ни разу не улыбалась с момента нашей встречи в этой чёртовой больнице.

Скрещиваю руки на груди, провожая их взглядом.

Не ревнуешь, значит? А я, какого-то хрена — очень.