Глава 27. Возвращение

Ева

Десять лет назад

Бабушка наконец заснула. Два часа она металась, звала кого-то, путала меня с медсестрой. Теперь лежит тихо, дышит ровно. Рисперидон делает своё дело.

На телефоне — восемь пропущенных от Амира. Я не перезвонила ни разу. Каждый раз, когда экран загорался его именем, я смотрела на бабушку и думала: не сейчас. Потом. Когда пойму, что говорить. Когда найду слова, которые не разрушат его мечту.

Звонки прекратились несколько часов назад. Наверное, сдался. Или обиделся. Или Данияра нашла, чем его отвлечь.

От этой мысли скручивает всё внутри, но я давлю это чувство. Сейчас неважно. Ничего неважно, кроме бабушки.

Откидываюсь в кресле, закрываю глаза. Несколько минут тишины — это всё, что мне нужно. Несколько минут, чтобы собраться с силами. Меня, кажется, уносит в тяжёлый сон.

— Ева.

Его голос. Здесь. В палате.

Вскакиваю так резко, что кресло отъезжает и бьётся о стену. Бабушка вздрагивает во сне, но не просыпается.

Амир стоит в дверях — небритый, измятый, с сумкой через плечо. Под глазами тёмные круги, волосы взъерошены. Он смотрит на меня, потом на бабушку, потом снова на меня.

— Что ты здесь делаешь? — выдавливаю шёпотом.

— Прилетел, — отвечает он так же тихо.

— Из Лос-Анджелеса? — я всё ещё не могу поверить, что он настоящий. — Амир, у тебя контракт, переговоры. Ты не мог просто...

— Вышел из душа, узнал, что ты звонила, и что Данияра взяла трубку, — перебивает он. — Перезвонил тебе — ты сбросила. Набрал Дане, он рассказал про бабушку. Купил билет на ближайший рейс.

— Ты бросил контракт, — говорю медленно, и до меня наконец доходит весь масштаб того, что он сделал. — NHL... Ты бросил NHL и прилетел сюда.

— Да.

— Ты идиот! — голос срывается. — Ты полный идиот, Амир! Это твоя мечта! Ты столько лет шёл к этому, и что теперь? Всё коту под хвост из-за...

— Из-за тебя, — заканчивает он спокойно.

— Я не просила тебя прилетать!

— Ты не брала трубку. Что мне оставалось делать?

— Ждать! — я понимаю, что повышаю голос, и заставляю себя говорить тише. — Ждать, пока я разберусь. Я бы позвонила и всё объяснила...

— Когда? — он делает шаг в палату, прикрывает за собой дверь. — Через день? Через неделю? Когда бы ты наконец решила, что я достоин знать, что происходит в твоей жизни?

Молчу. Крыть нечем.

— Выйдем, — говорит он, кивая на дверь. — Не хочу её разбудить.

Выходим. Коридор пустой — поздний вечер.

— Данияра была в твоём номере, — говорю, прислонившись к стене. — Утром. Ответила на твой телефон.

— Она принесла завтрак. Я был в душе. Это всё, Ева.

— Я... тебе верю.

— Тогда почему сбрасывала? — шепчет возмущённо.

Смотрю в пол. Больничный линолеум серый, потёртый. Считаю трещинки, чтобы не смотреть в глаза Амиру.

— Потому что хотела, чтобы ты остался там, — отвечаю наконец. — Подписал контракт, начал карьеру. Без меня и моих проблем.

— Без тебя, — повторяет он глухо.

Всё же поднимаю взгляд к его лицу. Он растерянно взъерошивает волосы, его взгляд мечется по пространству.

— Амир, посмотри на меня, — касаюсь его плеча. — У тебя — NHL, возможность осуществить мечту, будущее! А я — обуза. Я сижу в больнице с бабушкой, которая меня не узнаёт. У Дани проблемы. Зачем тебе всё это тащить на себе?

— Потому что ты — моя мечта, дура, — он хватает меня за плечи, притягивает к себе. — Не хоккей. Ты. Хоккей — это работа. Важная, да. Но работа.

— Ты пожалеешь.

— Может быть.

— Точно пожалеешь. И будешь меня винить.

— Не буду, — он притягивает меня ближе, утыкается лбом в мой лоб. — Если я сейчас улечу и подпишу этот чёртов контракт, потеряю тебя. И вот об этом я точно буду жалеть до конца жизни.

Слёзы текут сами. Я так устала — от бессонных ночей, от страха, от попыток быть сильной.

— Я боюсь, — шепчу. — Она смотрела на меня, как на чужую. Кричала...

Он обнимает меня, прижимает к себе. Ничего не говорит — просто держит. И я наконец позволяю себе расклеиться.

Он остаётся.

Приносит кофе из автомата, заставляет съесть бутерброд. Когда бабушка просыпается и начинает путать имена, он держит меня за руку.

Утром следующего дня я просыпаюсь в кресле, укрытая его курткой. Он спит на соседнем стуле, неудобно вывернув шею. Телефон у него в руке — видимо, снова ругался с агентом перед тем, как отключиться.

На третий день врач говорит: состояние стабильное, можно выписывать. Домой, под наблюдение, с сиделкой.

Даня появляется вечером — непривычно серьёзный. Забирает пакет с бабушкиными вещами, смотрит на меня оценивающе.

— Езжайте, — говорит мне. — Я довезу её и останусь на всю ночь рядом. Сиделка утром придёт, я нашёл.

— Ты? — не могу скрыть удивления.

Брат закатывает глаза.

— Я умею быть ответственным, Ева. Вали уже, сестрица. На тебя смотреть страшно.

Амир берёт меня за руку и ведёт к выходу. Я слишком устала, чтобы сопротивляться.

***

Его квартира — как маленький мир счастья. И кажется, мы не были тут целую вечность. Холодильник пустой, нам нечем поужинать. Даже кофе нет. И одежды сменной у меня нет.

Мне всё равно.

Мне всё равно на всё, кроме его рук, которые стягивают с меня куртку. Его губ на моей шее. Его голоса, хриплого от усталости:

— Я так соскучился...

— Я тоже, — выдыхаю, цепляясь за его плечи.

Он подхватывает меня, несёт, опускает на кровать, нависает сверху, смотрит так, будто хочет убедиться, что я настоящая.

Раздеваемся торопливо, жадно, путаясь в одежде. Когда он входит, я выгибаюсь ему навстречу, и он замирает на секунду, давая привыкнуть.

— Посмотри на меня, — шепчет, — Ева.

Смотрю. В его глазах — всё сразу: страх, облегчение, любовь, злость. Он двигается резко, почти грубо. Это не нежность, это отчаяние. Мы оба пытаемся доказать себе, что ещё живы, ещё вместе, что ничего не потеряно.

— Люблю тебя, — говорю срывающимся голосом. — Люблю.

Он стонет в ответ, ускоряется. Волна накатывает — острая, почти болезненная — и я кончаю, выгибаясь под ним. Он следует за мной через несколько секунд, уткнувшись лицом в мою шею.

Потом лежим, переплетясь. Я — на его груди, он — запустив пальцы в мои волосы. За окном темнеет. Где-то внизу шумит улица.

— Контракт... — начинаю.

— Будут другие, — перебивает он.

— Это была NHL.

— Это была работа, — он целует меня в макушку. — А ты — моя жизнь.

Хочу возразить, но сил нет. Усталость накрывает — огромная, всепоглощающая.

— Спи, — говорит он тихо. — Я никуда не денусь.

Закрываю глаза.

Впервые за эти дни — покой.