Глава 28. Приговор

Амир

Наши дни

Процедурный кабинет пахнет чем-то медицинским — не резко, но ощутимо. Лежу на кушетке лицом вниз, голый по пояс. Диагноз уже озвучили: защемление нерва в грудном отделе. Отсюда и панические атаки, и ощущение, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Тело посылало сигналы опасности, а я думал, что схожу с ума.

Короче... дело раскрыто. Но от этого не легче. Потому что основное предписание моих врачей — две недели покоя. Минимум.

А финал через два дня.

Мануальный терапевт — мужик лет сорока с тяжёлыми руками — деловито их разминает.

— Может быть больно, — предупреждает он. — Мышцы очень зажаты.

— Переживу.

Ева стоит у окна. Я не вижу её, но почти физически ощущаю её присутствие.

Почему она осталась? Могла бы уйти, оставить меня с этим костоломом. Но осталась.

Терапевт начинает работать — давит, разминает, находит точки, от которых боль прошивает насквозь. Стискиваю зубы.

— Расслабьтесь. Чем больше напрягаетесь, тем хуже.

Легко сказать. Попробуй расслабиться, когда твоя карьера рушится прямо сейчас, в эту самую минуту.

— Как ты вообще с таким играл? — голос Евы.

Она подошла ближе, теперь стоит у изголовья кушетки.

— Не замечал.

— Не замечал или игнорировал?

Не отвечаю. Она и так знает.

Мануальщик находит особенно болезненную точку, и я всё-таки шиплю сквозь зубы. Его пальцы давят так, будто хотят продавить меня насквозь.

— Терпите. Сейчас станет легче.

И правда — через несколько секунд что-то отпускает. Будто узел развязали.

Ева опускается на корточки рядом с кушеткой. Теперь я вижу её лицо — близко, на расстоянии ширины ладони.

— Больно? — спрашивает тихо.

— Терпимо.

Она вдруг протягивает руку и проводит пальцами по моей скуле. Там выступила капля пота. Жест вроде бы простой, почти машинальный. Но от него что-то болезненно сжимается внутри. И от взгляда её бездонных глаз, смотрящих с таким участием, тоже не по себе.

— Зачем ты осталась? — спрашиваю тихо.

— Я — твой врач.

— Это не ответ.

Она кусает губы. И я тут же впиваюсь в них взглядом.

— Не знаю, — говорит наконец. — Просто не смогла уйти.

Ну раз уж она так откровенна сейчас, то...

— Что у тебя с мозгоправом?

— Что? — шокированно выдыхает Волжанская. — С кем?

— С психотерапевтом. С Дмитриевым.

Я уже жалею о своём вопросе, но привык говорить прямо. Со всеми.

— Ты серьёзно сейчас, Амир? — Ева недоверчиво щурится.

— Очень, — отвечаю резко. И тут же меня прошивает от боли. — Аа... фак... твою-то...

— Шшш... — гладит меня по щеке Ева. — Почти всё.

Как с маленьким со мной, ей богу. С маленьким пациентом, вот!

Или...

Вглядываюсь в её лицо.

Или всё-таки тебе меня не просто жалко, а? Может, не я один тут подыхаю от проснувшихся чувств и воспоминаний?

Терапевт прокашливается.

— Я закончил на сегодня. Завтра повторим.

Ева отдёргивает руку, будто обожглась. Поднимается, отходит... Сажусь на кушетке. Спина ноет, но дышать почему-то легче.

— К концу недели должно стать значительно лучше, — говорит терапевт, вытирая руки полотенцем.

К концу недели. Когда финал уже закончится.

Он выходит. Мы с Евой остаёмся одни.

— Амир... — начинает она.

— Не надо, — перебиваю. — Не надо сочувствовать. Не надо говорить, что всё будет хорошо.

Она кивает.

Натягиваю футболку, смотрю в окно. Там, за стеклом, обычный день. Люди идут по своим делам, машины едут куда-то. Всем плевать, что моя жизнь снова летит под откос.

Как тогда. Десять лет назад.

Десять лет назад

Сообщение от Данияры: «Видел уже? Мне так жаль, Амир».

И ссылка.

Открываю. Статья на английском, но браузер услужливо переводит, и заголовок с ходу бьёт под дых: «NHL ОТКАЗАЛА РОССИЙСКОМУ ХОККЕИСТУ. САФИН НЕ ПРОШЁЛ МЕДКОМИССИЮ».

Читаю дважды. Трижды. Слова не складываются в смысл.

Я прошёл медкомиссию. Я был там, сдавал анализы, бегал на дорожке, отвечал на вопросы врачей. Всё было в порядке.

А потом я улетел в Москву. К Еве. Бросил переговоры, не дождавшись подписания. И теперь они пишут, что это ОНИ от меня отказались.

Ева выходит из ванной, вытирая волосы полотенцем.

— Ты чего такой?

Увидев моё лицо, замирает.

— Что случилось?

Протягиваю ей телефон. Она читает, моментально бледнея. Опускается на край кровати.

— Это неправда, — говорит тихо. — Ты же сам улетел. Сам отказался.

— Я знаю.

— Тогда почему они...

— Потому что им так удобнее.

Забираю телефон, швыряю на кровать.

Твою-то мать...

Молодой русский хоккеист бросил контракт ради девушки — это моя история. А «мы его не взяли» — их. Где они сильные, а я — неудачник с проблемным здоровьем. Вот что будет знать весь хоккейный мир. Вот что случилось. Но я не говорю этого вслух.

Ева молчит, уткнувшись взглядом в свои руки.

— Это из-за меня, — говорит наконец. Голос глухой, севший.

— Что?

— Ты прилетел из-за меня. Бросил всё из-за меня. И теперь... — она не договаривает.

Я вижу, как дрожат её губы.

— Ева, нет.

— Да.

Она поднимает на меня глаза, и в них — вина. Огромная, тяжёлая.

— Если бы я не молчала... Если бы сразу позвонила и рассказала про бабушку, ты бы решил всё по-другому. Не срывался бы, не летел сломя голову...

— Я бы всё равно прилетел.

— Но может, позже. После подписания. И тогда...

— Я бы всё равно прилетел, — обрываю её. Беру её лицо в ладони. — Ева, послушай меня. Это был мой выбор. Мой. Не твой.

— Но последствия...

— Последствия — это статья в интернете. Слова. Буквы на экране. А ты — настоящая. Живая. Здесь.

Она качает головой, пытается отвернуться. Не даю.

— Эй, посмотри на меня.

Смотрит. В глазах — слёзы.

— Я ни о чём не жалею, — говорю твёрдо. — Слышишь? Ни о чём.

Это почти правда. Почти.

Я буду злиться на эту статью ещё много месяцев. Буду читать комментарии, где меня называют идиотом и лузером. Буду доказывать всем, что чего-то стою.

Но ей об этом знать не нужно. Она и так чувствует слишком много вины — за брата, за бабушку, за всех вокруг. Не хочу добавлять себя в этот список.

— Иди сюда, — притягиваю её к себе.

Она утыкается лицом в моё плечо. Не плачет — просто дышит, тяжело и прерывисто.

— Мы справимся, — шепчу ей в волосы. — Вместе справимся. Будут другие контракты. Другие шансы.

Она кивает, не поднимая головы.

Сидим так долго. За окном темнеет. Время от времени вибрирует телефон — наверняка мать. Или агент, или кто-то из журналистов.

Игнорирую.

Сейчас есть только она. Только мы.

Всё остальное подождёт.