Глава 37. Вдребезги

Ева

Десять лет назад

Бабушка падает в коридоре. Услышав глухой звук из кухни, бросаю недомытую тарелку и бегу к ней. Она лежит на боку, глаза открыты, но взгляд плывёт, и губы синеют прямо на глазах.

— Бабуль! Бабуль, слышишь меня?

Не отвечает. Дышит — хрипло, рвано.

Звоню в скорую. Голос почти не дрожит — я уже научилась быстро собираться. Адрес, возраст, симптомы. Говорю всё чётко, по пунктам.

Я была готова...

Знаю, к такому сложно подготовиться, но я пыталась.

Пока жду, подкладываю ей под голову подушку. Держу за руку. Считаю вдохи.

Скорая приезжает через двенадцать минут. Фельдшер — женщина лет сорока — измеряет давление, проверяет пульс, зрачки.

— Госпитализация, — говорит коротко. — Едете с нами?

Конечно, еду.

Из приёмного покоя бабушку увозят за двери, куда мне нельзя. Сажусь на пластиковый стул, в каком-то оцепенении смотрю на стену. Наконец звоню Дане.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Ещё раз.

То же самое.

Ещё — безрезультатно.

Сижу, сжимая телефон. Амир у друга за городом. Не хочу его дёргать. Ну что он сделает? Как поможет? Примчится сюда, будет сидеть рядом и смотреть на ту же стену?

Телефон вдруг оживает, на экране — незнакомый номер.

— Алло?

— Это... Ты сестра Даньки, да? — голос молодой, нервный, слова скачут. — Волжанского.

— Да. Что случилось?

— Короче, его увезли. Скорая. Он чё-то принял, хрен знает, чё. Вырубился прям у меня.

Внутри что-то обрывается.

— Куда увезли?

— В двадцатую вроде. Или в восемнадцатую. Бля, не помню. Они чё-то говорили, я не вкурил.

— Он живой?

— Ну да, откачали же. На месте ещё. Слышь, ты это... ты приедь, а? Мне тут стрёмно как-то.

Сбрасываю. Поднимаюсь со стула. Грудь сдавливает так, что не хватает воздуха. Пытаюсь поймать его ртом, схватить, протолкнуть в лёгкие. Наконец выходит.

Я больше не могу...

Звоню Амиру.

Слушаю гудки. Пять, шесть, семь...

Не берёт.

Сбрасываю. Набираю снова. Телефон вдруг вибрирует сообщением от... Данияры.

Открываю — там фотография. Сразу узнаю Амира среди незнакомых мужских лиц. Все улыбаются, в руках бокалы. А за их спинами — растяжка, на которой крупными буквами написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В NHL, САФИН!»

Под фото — текст: «Этот контракт — его последний шанс».

Контракт? Он не сказал...

Новый контракт — и он ничего не сказал мне.

Телефон выскальзывает из пальцев, падает на пол, я оседаю на стул. Кажется, ломаюсь окончательно, разбиваюсь просто вдребезги.

Через час выходит врач.

— Состояние стабилизировали. Микроинсульт. Ближайшие сутки под наблюдением. Позвоните утром.

Слышу его словно через плотную вату.

Потом на автомате обзваниваю больницы. В двадцатой Волжанского нет. В восемнадцатой — есть. Волжанский Даниил: отравление, состояние стабильное.

Отравление... Не передозировка. Кто-то уже позаботился о формулировке?

Ловлю такси.

В приёмном покое — снова пластиковые стулья, снова стены... Пускают к Дане довольно быстро. Он лежит бледный, под глазами тени, губы обветренные. Капельница в вене. Смотрит на меня — и в глазах что-то детское, испуганное.

— Ева...

Сажусь на край кровати.

— Мне нужна помощь, — голос у него хриплый, сорванный. — Ева, мне правда нужна помощь. Я сам не выберусь.

Молчу, кусая губы. Горло жжёт от пытающихся вырваться рыданий, но я терплю, не рыдаю.

— В Краснодаре есть клиника. Реабилитация. Я узнавал. Поехали туда? Вместе, — умоляет брат.

— Даня...

— Не бросай меня, — хватает за руку. Пальцы холодные, влажные. — Амир получил контракт. Ты уедешь с ним, я понимаю. Но не бросай меня, Ева. Пожалуйста.

Его глаза блестят от слёз.

— Я всё проебал. Хоккей, жизнь, всё. Но я хочу выбраться. Правда хочу. Просто не могу один.

Сжимаю его руку, моргаю утвердительно.

Он закрывает глаза. Из-под ресниц скатывается слеза.

— Спасибо. Спасибо, Ева.

Сижу рядом, держа его за руку. За окном светает.

Наши дни

Сижу на стуле возле кабинета Сергея Борисовича. За дверью слышится его приглушённый голос. Он сказал, что важный звонок, и попросил подождать. Я жду, пытаясь не паниковать.

После того, что он видел в палате, этот разговор был неизбежен. Роман с пациентом — грубейшее нарушение этики. Что меня ждёт? Увольнение? Выговор? Лишение права практики?

Всё, что я выстроила за последние годы — профессиональная репутация, уважение коллег — может рухнуть из-за одного поцелуя.

Нет. Не из-за поцелуя. Из-за того, что я не смогла держать дистанцию. Из-за того, что Амир — это Амир.

Перебираю в голове варианты. Что скажу? Как объясню?

Никак. Нет объяснений. Есть только факт: лечащий врач целовался со своим пациентом. В его палате. В своё рабочее время.

Дверь открывается. Сергей Борисович выходит, телефон ещё у уха.

— Да, понял. Перезвоню позже.

Сбрасывает, смотрит на меня. Лицо непроницаемое.

— Ева Сергеевна, зайдите.

Захожу. Он закрывает дверь, садится за стол. Я остаюсь стоять.

— Садитесь, — кивает на стул.

Вздохнув, тяжело опускаюсь.

Он смотрит на меня поверх очков. Я жду приговора.

— Сафин выписан, — говорит наконец. — Формально он больше не Ваш пациент.

— Формально — да.

— И то, что я видел...

— Не должно было произойти, — перебиваю. — Я понимаю.

Он откидывается в кресле.

— Ева Сергеевна, я работаю в медицине тридцать лет. Видел всякое. Врачи — тоже люди.

Молчу. Не понимаю, к чему он ведёт.

— Сафин — сложный пациент. Публичная фигура. Если это всплывёт — будет скандал. Для клиники, для Вас.

— Я знаю.

— Знаете, — он кивает. — Но всё равно...

Не закончив фразы, вздыхает.

— Вы — хороший врач. Один из лучших в отделении. Мне не хочется Вас терять из-за... — машет рукой, подбирая слово, — ... личных обстоятельств.

— Что Вы предлагаете?

— Ничего, — пожимает плечами. — Сафин выписан. История закрыта. И я не видел того, что было в палате.

Неверяще моргаю.

— Почему?

— Потому что мне шестьдесят два года, Ева Сергеевна, и я слишком стар для чужих драм, — он слабо улыбается. — Идите. У меня ещё три совещания до вечера.

Бодренько вскакиваю, ещё не веря до конца, что...

— Спасибо, Сергей Борисович.

— Идите.

Быстро выйдя из кабинета, иду к лифту. Внезапно кто-то хватает меня за локоть, тянет за угол и вжимает спиной в стену.

Амир. Уже собрался — спортивный костюм, сумка через плечо. Глаза горят.

Швырнув сумку на пол, наваливается на меня всем телом, как огромный неуправляемый медведь.

— Ты придёшь на матч? — шепчет он.

Его руки по обе стороны от моей головы, губы — напротив моих губ. Близко. Слишком близко.

— Амир, здесь люди...

— Прости... — улыбается уголком рта. — Ничего не могу с собой поделать. Так ты придёшь?

Смотрю на упрямую складку между его бровями, на шрам над губой, на эти глаза, в которых столько всего — азарт, страх, надежда...

— Приду, — выдыхаю тихо.

— Как врач? Или...

— Или.

Улыбается шире.

— Первый ряд. За нашей скамейкой. Назовёшь моё имя на входе. Ты в списке, — шепчет быстро.

Его лоб касается моего. Стоим так секунду, две.

— Мне пора, — говорит, но не двигается.

— Тебе пора.

— Ева.

— Что?

— После матча мы поговорим. Обо всём.

Киваю.

Целует меня — коротко, жёстко. Отстраняется, подхватывает сумку.

— Болей за меня.

И уходит быстрым шагом, не оборачиваясь.

Стою у стены. Сердце колотится. Губы горят. Мимо проходят коллеги, перешёптываются, бросая на меня любопытные взгляды. А мне почему-то пофиг.