Глава 4

1926 год, апреля 15, Московский военный округ

Маневры проходили ужасающе.

И это – мягко говоря…

Общая задумка была проста. Первый эшелон перебросить на полторы сотни километров на запад по железной дороге. Второй – отправить своим ходом, чтобы он развернулся в районе ста километров от столицы. Да, западные границы Московского военного округа находились в районе четырехсот километрах. Но Михаил Васильевич не стал ставить настолько нереальные задачи. Впрочем, даже на таком ограниченном маневре случилась настоящая катастрофа.

Все сроки вышли.

И нарком по военным и морским делам выехал с высокой комиссией проверять состояние дел. Остановив всякое движение войск. Где-то телеграфными приказами, где-то сбросив их в капсулах с самолетов.

Первый эшелон сумел совершить оперативное развертывание всего сорока процентов сил. Причем по главному – Смоленскому направлению – всего на двадцать семь процентов. Причины банальные. Бардак и неорганизованность. Только тут еще к традиционным армейским неурядицам добавилась высокая аварийность на железных дорогах Союза тех лет. Да под соусом из спешки и пустой суеты. Как итог – полный и всеобъемлющий провал.

По второму эшелону ситуация оказалась не лучше. Его колонны сумели продвинуться за эти дни на дистанцию от пятидесяти до семидесяти километров. Хотя им надлежало идти форсированным маршем. И, как следствие, расстояния они должны были отмахать совсем иные.

– И почему так вышло? – спрашивал у комиссии Фрунзе, когда подводил итоге позже. – А я вам скажу. Во-первых, посмотрите на обмундирование и особенно на обувь. В ЭТОМ они и не смогли бы выполнить задачу. И если обмундирование попросту неудобно, то обувь… она ужасна.

– Ботинки с обмоткой прошли через много войн, – возразил Брусилов.

– Именно поэтому ботинки у бойцов сырые, как и обмотки с портянками. А ноги приведены в полную негодность. Не так ли? Какие из них теперь воины? Никакие! Даже в плен сдаться не смогут. Не дойдут! История знала разные виды пехотной обуви. Но хороших, крепких, подбитых сапог ничто заменить не может.

Брусилов промолчал.

А что тут скажешь? С одной стороны, нарком прав, а с другой – авторитетен. И лишний раз конфликтовать с ним не имело смысла. Даже по пустякам.

Ситуация с авторитетом Фрунзе в армии была достаточно занятна. Ведь он его имел не только в глазах «героев гражданской войны» и простых красноармейцев, но и старых военных специалистов, еще царских.

Все дело в том, что Михаил Васильевич за годы гражданской войны сумел проявить себе как очень толковый командир уровня армейских соединений. Командуя Восточным фронтом, он сумел нанести серьезное поражение Колчаку. Потом перешел на Южный фронт и командуя им, разгромил Врангеля. Дальше его направили на Украину, где, приняв командование, он разбил Махно и силы местных националистов.

Иными словами, если Троцкий создал РККА, то Фрунзе с этого, по сути, сброда, сумел добиться победы революционных сил в Гражданской войне. И его положение в молодом советском государстве было аналогичным тому, которое занимал генерал Buonaparte при Директории. Из-за чего, кстати, Иосиф Виссарионович и опасался военного переворота в исполнении Фрунзе. И не только он.

Да, Михаил Васильевич не блистал образованием, имея за плечами лишь гимназию[30] и первый курс политеха. Но в плане военной практики и заслуг он был звездой, с которой никто не мог сравниться. Даже из числа самых маститых царских генералов эпохи. В том числе и потому, что он их бил на поле боя. Самородок. Талант. С очень светлой головой и гибким мышлением, к тому же умеющий работать с людьми и, что особенно ценно, советоваться. Поэтому старые военные специалисты не манкировали общением с ним и весьма уважительно к нему относились. К нему и его мнению.

– Я сегодня же подниму этот вопрос по линии Штаба, – произнес Каменев.

– Не только это нужно поднимать. Обратите внимание, Сергей Сергеевич и на то, насколько плохо было организовано снабжение. Люди все эти дни сидели на сухпайке. Это нормально. Форсированный же марш. Но где вода? Почему они ей не обеспечены? Им приходилось добывать ее как придется и на выходе мы получили массу захворавших животом.

– А ведь действительно, товарищи, с водой какой-то бардак. – согласился с Фрунзе Буденный. – Мы пока ехали сюда почти бочек не видели. Лошадям из-за этого тоже досталось.

– Так же я прошу обратить внимание комиссии на бардак. Он, насколько я вижу, проистекает из двух вещей. Во-первых, отсутствие дисциплины. В подразделениях царит панибратство. Из-за чего подчиненным плевать на приказы начальников. Они сами решают, как выполнять эти приказы, а то и не выполнять вовсе, ибо почитают их за благие пожелания. Особенно эта беда усилилась после того, как личный состав в целом усвоил – это все – учения, а не настоящая боевая операция. Во-вторых, это отсутствие единоначалия. Командир командует. Комиссар командует. Прибегает кто-то вышестоящий – тоже командует. Причем не обязательно имеющий на это право. А если и имеет, то не по инстанции действуя. И все командуют что-то свое. Совокупно с крайне низкой дисциплиной это породило натуральную вакханалию.

– Так что же, комиссары, по-вашему не нужны? – удивился Буденный.

– Почему не нужны? Очень нужны. Но воинским подразделением, частью или соединением командует его командир. Комиссар стоит наблюдателем от партии. И за командиром, и за войсками. Занимаясь в свободное временя повышением политической грамотности личного состава. Куда он командовать-то лезет?

Так и перебирали ситуацию.

По косточкам.

Сначала осмотрели пешие колонны главного направления. Потом Фрунзе продемонстрировал им фотокарточки железнодорожных аварий. И они отправились к первому эшелону.

Там, конечно, Климент Ефремович подсуетился.

Войск перебросить в нужном объеме не смог. И понимая, что дело швах предпринял нестандартный ход – мобилизовал рабочих с ближайших предприятий. И выдвинул их к рубежу обороны.

Ну а что? Вполне в духе Гражданской войны.

– И зачем ты это сделал?

– Как зачем? – не понял Ворошилов.

– Ты оторвал людей от работы. Лишил заработка за неделю.

– Но я закрыл первый рубеж обороны.

– Чем? Рабочими? Они даже не вооружены. Одна винтовка на троих и пригоршня патронов. Кого они тут остановят? Стадо овец? Или может быть гусей?

Ворошилов ничего не ответил. Молча нахохлился и исподлобья уставился на своего начальника.

При дальнейшем разборе выяснилось, что Климент много где еще «наломал дров» и во многом усугубил и без того плачевную ситуацию. Он пытался лично присутствовать и подгонять людей. Из-за чего те начинали суетиться и проблемы только увеличивались. Особенно в плане организации логистики и снабжения.

Строго говоря Ворошилов никогда и не был хорошим «водителем войск» и полевым командиром. Организатором-агитатором – да. Вот пойти на завод и вывести из него несколько батальонов рабочего ополчения – это он всегда пожалуйста. В собственно же военных делах он как был дубом в Гражданскую, так им и остался. В том числе и в таких базовых вещах как организация марша войска. Да и в хозяйственно-административной деятельности ничего не смыслил. Ибо, заменив в начале 1925 года бестолочь Муралова на посту начальника Московского военного округа, не сделал на этом посту практически ничего. Хотя разлад там был феерический. Разве что какую-то кадровую чехарду затеял, подчищая людей предшественника с ключевых постов.

Зато Климент Ефремович прекрасно чувствовал конъюнктуру политического момента и знал с кем дружить… В оригинальной истории это ему очень сильно помогло. И он смог «отбывать номер» на посту наркома сначала по военным и морским делам, а потом и обороны почти пятнадцать лет. Здесь же что-то пошло не так…

Кроме фиксации данных комиссией, Фрунзе распорядился в первый же день учений проводить ежедневные вылеты с Ходынского поля. В самолеты Р-1 сажали привлеченных фотографов. И те производили фотографировали продвижения войск, аварий и так далее. Каждый вечер фотоматериалы сдавались в Штаб РККА, специальной группе, созданной для этих целей. Анализировались и обобщались вместе с отчетами, поступающими от руководства Московского военного округа. И утром в виде краткой выжимки представлялись Фрунзе.

Напряженное дело.

Много самолетовылетов.

Зато теперь любому можно было заткнуть рот, в случае если станет о чем-то там возмущаться. Да и опыт такой разведки был крайне важен. Михаилу Васильевичу очень хотелось понять – справятся ли ребята или нет.

Справились.

На троечку.

Но даже это – хлеб. Ибо ожидания у него были куда скромнее.

И вот, ближе к вечеру, когда уставший нарком отошел чуть в сторонку, к нему приблизился Лев Давыдович Троцкий. Он также входил в комиссию. И теперь, видимо, намеревался о чем-то с наркомом поговорить.

– Выслуживаешься? – тихо спросил он.

Фрунзе к нему повернулся. Попытался найти на лице хотя бы тень улыбки. Потом огляделся – не подслушивает ли кто его. И произнес:

– Просто пытаюсь выжить.

– В каком смысле? – удивился сбитый с толку таким ответом Троцкий.

– Ты ведь знаешь, что по Москве ходят слухи, будто бы ты меня хотел убить. Там. На операционном столе. Точнее твой человек.

– Вздор!

– Вздор. Но вот беда – Владимир Николаевич Розанов, который хирург, является полным тезкой Владимира Николаевича Розанова, который… не ты знаешь. Но разве толпе это объяснишь?

– К чему ты клонишь?

– Само покушение на убийство совершал анестезиолог, Алексей Дмитриевич Очкин. Он, кстати, пропал. Что ты про него знаешь?

– Ничего.

– А зря. В годы Гражданской он служил главным врачом хирургического госпиталя в 1-ой Конной армии Буденного. Интересно?

– … - Троцкий грязно выругался.

– Ты слишком невнимателен к людям. – вяло улыбнулся Фрунзе. – Я был тоже невнимателен. Ты ведь помнишь – Иосиф настаивал на операции. Говорил, что это важно и нужно. Не так ли?

– Конечно.

– И поставил анестезиологом своего человека. И… внезапно, этот человек совершает грубую ошибку, которую врачи трактовали как покушение на убийство. Он ведь опытный специалист. Он не мог так ошибиться.

– Он человек не Сталина, а Буденного.

– А чей человек Буденный? – повел бровью Фрунзе. – Но да это ладно. Это спорно. Но посмотри дальше. Мою супругу на следующий день после операции застрелили. Инсценировав самоубийство. Довольно грубо. Кто это сделал – не ясно. Однако следствие отнеслось к вопросу крайне халатно. И это следствие курировал Генрих Ягода, который после смерти Свердлова «прислонился» к Сталину, чтобы сохранить свое положение. Как ты видишь – прямых доказательств у меня нет, но косвенные…

– А то нападение бандитов?

– Концы в воду. Телефонистки не смогли вспомнить кто куда звонил. Хотя факты звонков подтвердили. А обыск на конспиративной квартире ничего не дал. Выживший же при нападении уголовник через две недели после этого был застрелен при попытке бегства. Впрочем, в процессе мне удалось выяснить, что Ягода врал Феликсу про расследование убийства моей жены. Что я дескать приходил и орал, пытаясь давить на следствие. Но опять-таки – это косвенные доказательства.

– А Буденный не мог действовать самостоятельно?

– Зачем ему это? – усмехнулся Фрунзе. – Сталин поставил моим замом Ворошилова. И, судя по всему, хотел меня убить, обвинив в этом тебя. Прямых доказательств бы у него не имелось, но и слухов в таких делах достаточно, чтобы ты не смог бы вернуться на должность наркома.

– … - вновь процедил Троцкий очень грязное ругательство, теперь уже на идише.

– Робеспьер, – мягко улыбнувшись, поправил его Фрунзе. – Революция входит в стадию Директории. И у нас уже появился свой Робеспьер, который станет бороться любыми способами со своими политическими противниками. Поэтому я и ответил тебе – я пытаюсь выжить.

– Робеспьер, говоришь? – нахмурился Троцкий.

– Именно так. Он всех пугает бонапартистским переворотом. То тебя ставя во главе его, то меня. Но на самом деле сам рвется к власти. Стремясь утвердить Новую Директорию и задушить Республику. Пока он слишком слаб, то будет действовать скрытно. Через вот таких людей, как Очкин и Ягода. Позже же, если он уберет с политической арены Республики таких людей как ты, как я, как Зиновьев, как Дзержинский, то перейдет к открытому террору. Без гильотины. Гильотина нынче не в моде. Банальные расстрелы и рвы в качестве братских могил намного проще и функциональнее. Так что я бы на твоем месте очень сильно поднял бдительность. Свалить тебя – это его ближайшая задача.

– Не удивлен.

– И не только тебя. Я бы и Зиновьева предупредил, и других товарищей, но я под постоянным наблюдением. Под слежкой. Даже о нашем этом разговоре ему донесут. Вон как Ворошилов пристально на нас смотри. Поэтому, если тебе не сложно, когда мы закончим, изобрази раздраженное лицо и ругайся на меня сквозь зубы. Можно также, на идише. Но чтобы ни у кого лишних сомнений не возникло. Ибо если он узнает и испугается, то начнет действовать очень грубо и решительно. Ведь на кону его власть и жизнь.

– А что ставишь на кон ты? Что хочешь ты?

– Как и ты – победы мировой революции. Поэтому и стараюсь нашу армию как можно скорее перевооружить и поставить на профессиональные рельсы…

Фрунзе говорил Троцкому то, что тот хотел услышать. Точно также, как и Сталину.

Да, если бы он знал, что в 1926 году была уже предрешена победа Сталина, без всяких оговорок, то разумеется, стал его самым верным соратником. Но история полна случайностей. И то, как здесь все пойдет – большой вопрос. Ведь он, сиречь Фрунзе, выжил. Дзержинский пошел на поправку и начал чистку в ОГПУ. Понятно, еще никто не полетел со своих мест, но компроматы он точно уже ударно собирал, как и команду для этой прополки. А значит ни Ягоды, ни Ежова под рукой Иосифа Виссарионовича не окажется. Генрих – первый кандидат на пулю. Это было ясно по лицу Дзержинского, когда об этой «ягодке» заходила речь. А Николай Иванович покамест сидел на простенькой аппаратной должности в Казанском крайкоме ВКП(б), подрабатывая любовницей своего начальника – Филиппа Исаевича Голощекина. И до настоящих «органов» ему еще как до Луны вприсядку.

Так или иначе, но Михаил Васильевич, будучи опытным аппаратчиком старался действовать «между струек», не занимая ни чью сторону. Исход борьбы не ясен. В том же, что победитель будет зачищать людей своих противников, сомнений у Фрунзе не было. Причем, безотносительно личных качеств этих людей. Ставка делалась только на верных. Все остальное – вторично.

А ему хотелось выжить. Выжить и хорошо сделать свою работу. Постаравшись по возможности предотвратить тот ужас, который испытала его Родина в годы Великой Отечественной войны. И если для этого потребуется пожертвовать всем ЦК у него рука не дрогнет. Да и даже всей партией. Ибо что такое гибель партии по сравнению со смертью более чем тридцати миллионов соотечественников?

Вот и играл свою партию. Свою игру.

Поговорили.

Троцкий оживился. Он заинтересован. Да чего уж там оживился? Он был явно болезненно возбужден. Вот как глазки заблестели. И главное – взгляд стал совсем другим. Так как увидел во Фрунзе если не своего человека, то потенциально своего. Ибо враг моего врага… классика…

Дело сделано.

Начинался второй акт Мерлезонского балета.