Глава 3

1926 год, июнь 6, Подмосковье

Михаил Васильевич сидел на террасе дачи, которую пробил себе «для поправления здоровья и восстановления после операции». Врачи это подтвердили. И партия пошла навстречу.

Этой дачей стала бывшая усадьба Неклюдово к северу от Москвы. Та самая, которую примерно в этой же время в оригинальной истории выделили Ворошилову.

Туда-то Фрунзе детей и отвез позавчера. На лето.

Вместе с мамой, то есть, их бабушкой. Чтобы они немного отдохнули на природе. Подальше от городской толчеи, в которой могло всегда что-то произойти. Вплоть до похищения. А он опасался ударов не только по себе, но и по близким.

Так что сейчас и сейчас они сидели за столом. И тихо беседовали после ужина.

– Ты уже присмотрел себе кого-то? – спросила мать.

– Мам.

– А что мам? Ты себя в зеркале давно видел? Без Софьюшки ты совсем от рук отбился. Вон, кажется даже ликом стал менять.

– Ты еще скажи, что уже нашла мне кого. – фыркнул Фрунзе.

– Вот еще! Большенький! Не тяни. Ты весь в делах. А дети должны быть под присмотром. Пусть и мачехи. Понимаешь? Им нельзя как сорняк расти. А я старая. Сколько мне осталось?

Фрунзе грустно улыбнулся.

Ему и самому было тяжело без женщины.

Не столько в плане секса, сколько из-за женского тепла, которое начинаешь ценить с годами. Но он был достаточно психологически зрелым для того, чтобы понимать – политический момент крайне этому не благоприятен. Пока было рано… пока требовалось перетерпеть…

Пользоваться услугами проституток он опасался. Можно быть подхватить какую-то гадость, плюс урон репутации, если всплывет. Да и один леший знает на кого они работают – такого рода дам слишком часто использовали – выведать что-то, отравить или как-то еще воздействовать. Да и толку от таких «услуг» в его возрасте немного. Просто секс – это просто секс. А большего они не дадут. А если и дадут, то какие же это проститутки?

Крутить роман какой-нибудь в принципе было можно. Тем более, что возле него вились теперь симпатичные особы. И глазки строили. В том числе и замужние. Но это выглядело еще опаснее, чем со шлюхами. Наведя справки выборочно о парочке из них он с ходу выявил «рабочие связи» с его политическими противниками. Не умели еще шифроваться, не умели…

В теории можно было и жениться, как мама просила. Но где найти подходящую особу? Симпатичную – не вопрос. А чтобы человеком была – сложность. Плюс, чтобы она не подставляла мужа своим поведением. Все же не простой слесарь, а нарком и у него в семье должно быть по схеме – «жена цезаря вне подозрений». Ну и главное, чтобы она еще при этом ни на кого из врагов не работала.

Впрочем, как ни крути, супруга станет его слабым местом. Да и вообще – любая женщина, вошедшая «на генитальной волне» в его жизнь. Через нее можно будет на него давить и манипулировать. «Ночная кукушка» способна на многое, на ОЧЕНЬ многое. В общем ему требовалось подождать. Во всяком случае – пока. Еще хотя бы полгода, чтобы он успел «разрулить» основной клубок противоречий и укрепится.

А кубло там было еще то…

К 1926 году в политическом поле Союза доминировало три основных клана. Ну или партии, если выражаться более привычным образом. При формальном единстве ВКП(б), разумеется.

Первым и самым слабым являлся клан Ленина. Он не оставил после себя достойного прямого наследника, из-за чего его старые сторонники расползались. Да, к этому клану относились такие видные личности как Бухарин, Томский, Рыков, но они являлись слабыми лидерами. И не могли сплотить вокруг себя своих старых соратников. Тем более, что этот клан во многом держался на личных качествах Ульянова. Он ушел и все посыпалось.

Куда сильнее, опаснее и крепче выглядел клан Троцкого, имевшего, несмотря на все усилия своих врагов, все еще серьезное влияние. Да, к 1926 году людей Троцкого убрали практически со всех ключевых позиций. Но они занимали широчайший вал должностей среднего звена. Хотя, конечно, на решения съезда партии уже не могли никак повлиять. Их туда в основе своей просто не пускали.

Главная их сила – дебаты и идеологические споры. Но их от этого всемерно оттесняли. Слабость же в том, что сам Лев Давыдович, как и многие его последователи, был публичным лицом и действовал открыто. И совершенно ничего не смыслил в аппаратных играх, в бюрократии, в интригах. Из-за чего стремительно терял вес в партийной борьбе.

Третий клан был невероятно сильным, хоть и крайне неоднородным. Это был клан Свердлова. Да, сам Яков был убит в 1919 году, но его дело продолжило жить. И возглавил его Григорий Зиновьев. Именно сюда примыкали большей частью бывшие эсеры – основная боевая часть красных в феврале, июле и октябре 1917 года. И движущая их сила во время красного террора 1920-х.

Комедия заключалась в том, что этих вот «псов революции», готовых растерзать любого, возглавил после смерти Свердлова патологический трус. Да, ловкий и гибкий мерзавец. Но трус. Впадающий в моменты опасности в панику.

Троцкий по достоинству оценил этого кадра. Даже несмотря на то, что был предельно недальновиден в бюрократии. И постарался всячески оттереть и задвинуть. Ведь Зиновьев открыто претендовал на положение главного ученика и наследника Ленина, то есть, на лидерство и первенство в партии.

Григорий не растерялся и начал против Троцкого собирать коалицию. Бесхитростно расставил на нужных местах своих людей. Это он умел. И стал давить, давить, давить…

Главной ошибкой Зиновьева стало то, что он поставил на должность генерального секретаря ВКП(б) своего человека – Сталина. Григорий ему доверял, считая если не дурачком, то болваном. А зря. Потому что Иосиф, не вступаю в публичную борьбу, занялся теми же самыми «аппаратными шашками», что и его шеф. И стал «закусив удила» ставить где только можно лично преданных ему людей. Невзирая на их личные качества. Лишь бы занять ключевые точки, через что получить вес и влияние.

Это привело к тому, что клан Свердлова очень быстро после этого назначения распался на два неравных крыла. У Зиновьева в руках остался Коминтерн с его зарубежными активами, Ленинград и небольшое количество наиболее радикальных эсеров. У Сталина все остальные. В первую очередь, конечно, партийная номенклатура на местах. То есть, те люди, которые формировали съезд.

Осознав опасность Зиновьев попытался сколотить коалицию и на XIV съезде в декабре 1925 года снять Сталина с должности. Но было уже поздно. Тот достаточно укрепился на своей позиции и кроме ленинградской делегации Зиновьева не поддержал никто. Простые партийные функционеры, интересы и привилегии которых представлял Сталин, крепко стояли за него.

Для «картины маслом» Сталину оставалось только поставить под свой контроль армию и «органы». Чтобы дожать Зиновьева с Троцким и оформить свою окончательную победу. Без «силовиков» он опасался вступать в открытую фазу борьбы. Потому что за Зиновьевым стояли самые отмороженные эсеры и все это для него могло закончится плохо. Но с Фрунзе вышла промашка. Он выжил. А Дзержинский вроде как пошел на поправку.

И борьба разгоралась с новой силой. Уже за влияние на «силовиков», которые стали главным козырем этой борьбы.

Другой вопрос, что Ворошилов до сих пор был первым замом Фрунзе, а Ягода – вторым замом Дзержинского, при болезненном и в целом недееспособном первом заме – Менжинском. Что нервировало Михаила Васильевича чрезвычайно. Да, он разыгрывал партию лояльности. Но он не верил Сталину ни на грош. Что, собственно, Михаила Васильевича и останавливало от перехода на сторону Иосифа Виссарионовича.

Хотя острых углов хватало и других.

Например, Сталин фактически возглавлял один из главных центров саботирования и сворачивания НЭПа. В то время как Фрунзе прекрасно представлял себе, ЧТО он наворотит взамен. И был уверен – пока не будет подготовленных кадров нужной квалификации – вручную лезть управлять такой большой и сложной экономикой – только вредить. Кухарка может управлять государством. Только перед этим ей нужно обучиться это делать. И вот с этим имелись проблемы. Фундаментальные.

Другой, еще более острый угол, заключался в поддержке националистов в рядах ВКП(б). Сталин был в этом плане твердым сторонником и последователем Ленина. И всемерно поощрял этих ребят на местах. За счет центра. Из-за чего постоянно ругался с Рыковым.

Так бы и ладно. Подумаешь? Что в этом такого сильно опасного? Но Фрунзе прекрасно помнил о «синдроме Спартака», который, как известно проиграл, в первую очередь потому, что разделил свои последователей по этническому признаку. И они в итоге между собой передрались.

Кроме того, Михаил Васильевич прекрасно знал, что поощрение любого национализма в Союзе, особенного у малых народов, прямой путь к развитию национал-социализма или национал-коммунизма на местах. Что во время Великой Отечественной аукнулось массовым коллаборационизмом, да и потом «радовало» безмерно.

Вопросы это фундаментальные.

Мирится с ними Фрунзе совсем не хотелось. Ибо ошибки в таких вещах – стратегические, ставящие под вопрос само существование не только Союза, но и всякой Российской государственности. А он воспринимал Союз именно как «пересборку» России, разрушенной революцией и Гражданской войной. Но даже если бы он переступил через себя и уступил Сталину в столь принципиальных вещах, то это ничего бы не дало. Вообще. Тем более, что он на каждом углу о своих взглядах и не кричал, так что технически это не представляло труда.

Почему не дало бы?

Потому что его жизнь получалась разменной монетой в этой игре.

Сталин, даже если он станет его самым искренним и верным соратником, уберет его с поста военного наркома, заменив на «верного пса». Просто от греха подальше. Ведь о военном перевороте, как о вероятном исходе революции, говорили не только в кулуарах Союза, но и за его пределами. Мало того – его ждали. И было бы глупо для Иосифа не подстраховаться на этот случай. Как? Да просто поставив на место наркома того, кто точно ничего подобного не сможет провернуть. Даже если захочет.

Посему Фрунзе точно бы убрали.

А о том, как убирал с должностей Сталин, иллюзий у Михаила Васильевича не было. Ведь даже уйдя с должности он бы сохранял влияние и был бы все еще опасен. Слишком опасен. Впрочем, окажись на месте Сталина Зиновьев, ситуацию это не изменило бы. Разве что Троцкий так обычно не поступал в силу специфики работы, но тот во главе государства виделся ему лишь в кошмарном сне.

Именно по этой причине нарком целенаправленно пошел на смычку и стратегический союз с Дзержинским. С которым и противоречий по ключевым стратегическим вопросам не имелось, и блок получался непробиваемый – ибо на сплоченных «силовиков» открыто не попрут. Да и тот прекрасно уже все понял относительно своего самочувствия и перспектив…

Фрунзе скушал вишенку и кинул косточку в миску. К кучке других. Пальцы окрасились в красный цвет. Отчего он недобро усмехнулся. Едва заметно.

Дети же выгляди беззаботными.

Мама умиротворенной. Однако поймав взгляд сына напряглась и быстро-быстро увела детей гулять, а потом спать. Был же уже вечер.

Да и он сам направился в кабинет.

Отдохнул – и ладно. Требовалось возвращаться к делам. А то совсем себя доведет до депрессии грустными мыслями. Работа ведь лучшая лекарства от глупых мыслей…

Чтобы укрепить свое положение требовалось как можно скорее развернуть части постоянной готовности. С верными, лояльными командирами. И вооружить их надлежащим образом.

Со стрелковым оружием все более-менее складывалось. Пусть и весьма «дендрофекально». Будучи наркомом, он смог под эти цели собрать и пулеметы, и винтовки. Заодно оголив те части и подразделения, в лояльности которых он сомневался.

Благо, что со времен Первой Мировой и Гражданской войн осталась масса различных пулеметов. И станковых, и ручных. И ими можно было вооружать вот прямо уже сейчас. Да, обычных стрелков покамест винтовками придется обеспечивать, хотя мобилизационные самозарядные карабины были уже на подходе. По его прикидкам – с начала 1927 года они начнут поступать. Да, плохие. Но где-то на голову лучше простых «болтов». А потом уже будет потом. И можно будет что-то получить «слепить». Если получится дожить, конечно.

Танки и бронеавтомобили он тоже постарался как мог оттянуть на себя. Тем более, что их особенно активно не использовали. И не сильно понимали.

А вот с артиллерией наметился провал… мягко говоря…

Испытания, проведенные на полигонах Подмосковья, в целом подтвердили тенденции Первой и Второй мировых войн. Равно как и последующих военных конфликтов.

«Внезапно» оказалось, что пушки строго говоря на дивизионном уровне или ниже нужны только противотанковые и зенитные. Действие же снарядов знаменитых «трехдюймовок» из-за траектории полета снаряда уступала гаубицам аналогичного калибра в 2–3 раза. И точность поражения ниже из-за большего эллипса, и плохой угол падения, и так далее.

Понятное дело, что 76-мм гаубиц под рукой не было. Но бойцы провели серию замеров на специальных наклонных позициях с гаубичных углов обстрела. И вуаля…

Так-то да – на безрыбье и рак за колбасу сойдет. Но на полковом и бригадно-дивизионном уровне требовались гаубицы, а не пушки. Даже плохонькие. И это было принципиально. Потому что перед Фрунзе стояла угроза не только войны с соседями, той же Польшей, но и возможно новый виток Гражданской. А там каждый снаряд будет важен и нужен. Поэтому делать ставку на «трехдюймовки» он считал возможным только от совсем уж безысходности.

Да, на корпусном уровне, можно и нужно будет вводить и пушки для контрбатарейной борьбы. Но это совсем другая история.

– Что делать? Кто виноват? – патетично прошептал Михаил Васильевич, листая бумаги отчетов и справок.

Из имеющихся «стволов» на роль дивизионного орудия хоть как-то подходила только 107-мм полевая пушка образца 1910 года[46]. Тем более, что их на первых порах требовалось не очень много. По тридцать шесть штук на артполк, идущий как усиление пехотной дивизии.

Так что где-то корпус Фрунзе мог позволить так укомплектовать.

А дальше?

Вопрос.

Их вроде как производили в Ленинграде. Но не быстро и не много.

Плюс открыто стоял вопрос по полковой артиллерии.

В 1926 году в составе РККА ее еще не было. Но создавать требовалось. Остро. Во всяком случае в частях постоянной готовности. По весу из доступных систем подходили 76-мм противоштурмовая пушка образца 1910 года и 76-мм горная 1909 года. Но это были именно что пушки и углы возвышения их были слишком малы. Требовалось срочно переделывать. Да и у 107-мм пушек было бы недурно переделать лафеты на более приемлемые, да «накрутить» на ствол дульный тормоз, чтобы ощутимо снизить массу установок.

Плюс 80-мм минометы на батальонный уровень. Михаил Григорьевич Дьяконова их уже испытывал на полигонах, проходя весь цикл.

Но сроки… сроки… сроки…

Они горели.

Просто пылали.

Фрунзе хотел, как можно скорее, получить хотя бы один корпус из двух-трех крепких, нормально вооруженных пехотных дивизий и несколько автобронетанковых и авиационных полков усиления. Обстановка политической борьбы накалялась день ото дня. И это Михаил Васильевич отчетливо чувствовал. Хотя для простых обывателей мало что менялось.

Ситуация усугублялась еще и из-за того, что практически все внятные артиллерийские производства Союза были сосредоточены в Ленинграде. То есть, находились под контролем клана Зиновьева. И там могли произойти любые эксцессы. Да, Фрунзе с ним последнее время стал чаще общаться. И даже в гости наведываться, обсуждая и прорабатывая «польский гешефт», но тот ему вряд ли доверял. Он тоже не любил излишне самостоятельных фигур, тем более столь явно заигрывающих со Сталиным.

В дверь постучали.

– Войдите.

– Не спишь сынок?

– Мам, чего-то случилось?

– Я видела твой взгляд. Может быть нам уехать?

– Куда?

– Куда-нибудь подальше. Я боюсь за детей.

– Ты думаешь, что я не боюсь?

– Вот и придумай что-нибудь.

– Посмотрю, может быть получится отправить их на лечение в Италию. Клаву ты сможем уговорить, чтобы она их сопровождала?

– Смогу. – твердо произнесла мать.

– Хорошо. А теперь позволь мне дальше работать. Время не ждет.