Глава 4

1926 год, июнь 12, Москва

Дзержинский сдержал слово.

Он не только собрал все ЦК в расширенном составе, включая иных партийных лидеров и наблюдателей, но и выступил там с критикой ОГПУ и НКВД, аналогичной той, что учинил Фрунзе для армии. Приводя массу выявленных им перегибов.

Причем эти примеры шли с весьма характерным акцентом. Они были почти полностью связаны с работой Генриха Ягоды и его подчиненных. Он прямо его не обвинял, но дурак и тот мог сделать правильные выводы. Из-за чего Генрих сидел бледный как полотно.

И не только он.

Потому что Феликс поднял через эти примеры одну большую и очень острую проблему. А именно смычку партии с аферистами и откровенными уголовниками. Хотя, конечно, указывал на эту смычку только на низовом и среднем уровне, никак не затрагивая серьезные фигуры. Хотя и мог, и хотел, но Михаил Васильевич его отговорил, дескать, не время.

– И нам, верным коммунистам, – утверждал Феликс Эдмундович, – нужно самым нещадным образом бороться с этим политическим малодушием. Ведь только власть получили и сразу во все тяжкие!

Он, по совету Фрунзе, прямо провоцировал ЦК переложить ответственность с больной головы на здоровую. Ведь рыльце в пушку там было у многих. В этом и сомнений никаких не было, даже если бы у него не было доказательств. Рыба ведь гниет с головы. Но не отвечать же в самом деле этой самой гнилой голове за что там вытворяет хвост?

Поэтому Дзержинский целенаправленно пугал присутствующих вскрытием очень неприятных примеров. А накопать их было несложно. Никто особо и не шифровался, полагаясь на броню, которую давали знакомства в «органах» и партийный билет. И не просто пугал, но и, по сути, предлагал назначить виновными исполнителей. Почему нет? Отличная схема. Во все века и во всех странах работала безукоризненно.

Зачем это делать?

Так все просто – выбить у них почву из-под ног. Ведь любой политик силен теми людьми, которые идут за ним. И если ты хочешь свалить кого-то большого и влиятельного, то начинать нужно с его людей, выбивая их и вымывая его практическое влияние, реальную власть.

В теории члены ЦК могли и не пойти на такой размен.

Но Михаил Васильевич прекрасно помнил, как лихо они в 30-е закладывали всех подряд ради личных интересов. Не то, что подельников, но и даже близких людей. Все-таки партийные функционеры тех лет – это все еще «селюки», не имевшие серьезного опыта бюрократической работы. Не успели набраться. Не откуда. Вот Фрунзе и убедил Дзержинского зайти с этой карты, уверенный в том, что это принесет им успех.

И вот Дзержинский замолчал.

Наступила тишина.

ЦК, а также пара сотен приглашенных, сидели оглушенные. Молча. Слышно было даже как мухи жужжат.

Сталин, кстати, тоже помалкивал.

Подводка под Ягоду была слишком очевидной. И он, судя по всему, лихорадочно пытался сообразить, чем это вызвано. Особенно его раздражало то, что это совещание пригласили журналистов. В том числе и тех газет, которые он не контролировал. Например, ленинградских. То есть, замять это выступление не получится.

Вон как подался вперед с хищным видом Зиновьев.

Он уже почувствовал свой триумф. Ведь этот выпад был направлен против партийной номенклатуры и ее льгот. То есть, на то, за счет чего держалась власть Сталина в те годы. Да и Троцкий выглядел крайне возбужден. Уж кто-кто, а этот человек будет болтать без умолку. Не заткнешь. Разве что пулей. И дело было даже не во вражде Троцкого со Сталиным, а в общем подходе и взглядах на жизнь. Лев Давыдович был прекрасным разрушителем, то есть, критиком, способным достаточно честно и грамотно раскатать все что угодно. Делать сам, правда, почти ничего не умел. Но разве это требовалось?

Дзержинский завершил свой доклад.

Сложился все листы в папку. Закрыл ее. И поблагодарив за внимание удалился с трибуны, уступив место Фрунзе. Тем более, что вопросов никаких ему не задавали. Судя по нервному виду членов ЦК и прочих лидеров партии, им было не до вопросов. Они без всякого сомнения лихорадочно прикидывали, кого и как они скормят разбушевавшемуся Феликсу, чтобы самим не подставиться. Ну и как бы обрубить концы, ведущие к ним. Чтобы не докопаться. Потому что настрой Дзержинского был мрачен и суров как никогда.

Сталин тоже не задавал вопросов.

Он курил.

И нервно, искоса поглядывая на Ягоду. В принципе он стремился занять все ключевые места своими людьми. Но Генрих что-то слишком наследил. И теперь вопрос его снятия – вопрос времени. Причем недолгого. Вон – он и сам все прекрасно понимает – сидит едва живой.

Ведь не просто снимут.

Его есть за что и к стенке поставить. Это если болтать не станет. А то ведь там к стенке ой как много кто может стать. И Сталин прикидывал расклад сил – как это все разыграть в свою пользу. В конце концов – на него и на совсем уж его ближайшее окружение никаких наездов не было. И под кого копал Феликс – большой вопрос. Слишком уж тут все переплетено. Возможно Ягода действительно подставился и спровоцировал Дзержинского. Вот он и разбушевался.

– Михаил Васильевич, вы нас тоже порадуете очередной порцией критики? – поинтересовался Троцкий с кислой улыбкой на лице.

– В какой-то мере. Немного совсем покритикую. Но в основном буду предлагать меры для скорейшего разрешения поднятых проблем.

– Как уж тут скоро их разрешить? – пыхнув дымом, поинтересовался Сталин.

– Давайте все по порядку. Хорошо?

– От Адама и Евы только не начинаете, – фыркнул Зиновьев. – Переходите сразу к делу.

– Ну что. Можно и так. Смотрите. Думаю, что никто из присутствующих не станет возражать – экономика Союза хромает на все четыре копыта.

– А почему копыта? – смешливо выкрикнул Зиновьев.

– Потому что она напоминает маленького замученного мула. С одной стороны, ему надо тащить огромный воз. А с другой стороны его совсем не кормят. Только понукают, ругают, пинают и заставляют идти вперед.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Сталин.

– То же самое, что имел в виду Владимир Ильич, когда в 24-ом году хотел уйти в отставку. А именно саботаж НЭПа. Съезд ему пообещал так больше не делать, но вышел из зала и продолжил как ни в чем не бывало. То есть, обманул его. Из благих побуждений, без всякого сомнения. Но сути этого не меняет.

– И ви хотите сказать, что мы должны отказаться от идеи построения настоящей советской, социалистической экономики? – явно начав нервничать произнес Сталин. Он от таких слов наркома аж в лице переменился. Ведь это был явный выпад против него, как главного локомотива скорейшего перехода к социалистическому хозяйствованию.

– Ни в коем случае! – замахав руками, воскликнул Фрунзе. – Социалистическая экономика – это наша цель! Это наша задача! Фундаментальная! Системная!

– Тогда к чему ви все это говорит? Про нашего любимого Владимира Ильича и про нашу якобы измену. – излишне крепко сжав трубку, спросил Иосиф Виссарионович, с трудом сдерживаясь от раздражительного тона.

– К тому, что ложка дорога к обеду. Поясню. Нам нужны колхозы вместо мелких частных хозяйств?

– Нужны.

– А готовы мы к ним?

– В каком смысле?

– Я взял количество земли, выделенной сейчас под колхозы[47], и поделил ее на общее количество. Вышло, что для перевода всех сельскохозяйственных угодий по текущему образцу[48] нам потребуется около двухсот тысяч председателей колхозов. Откуда нам их взять?

– Обратимся к членам партии. Они откликнуться.

– А они что-то смыслят в сельском деле?

– А ви думаете, что верные партийцы не справятся?

– А мы можем провести эксперимент чтобы это узнать. Организовать несколько колхозов, отобрав для этого не желающих этого крестьян. И поставить ими руководить людей, ничего не смыслящих в сельском хозяйстве.

– Не стоит, – вмешался Рыков твердым и уверенным голосом. – Это пустой эксперимент. Только время и силы тратить, да людей мучать. Провал там верный будет. Может быть кто и справиться, случайно, но надеяться на это не стоит.

Сталин промолчал.

Остальные тоже. Вступать в этот спор они не хотели. Опасно. Чревато.

– Нам нужно создавать колхозы, – меж тем продолжил Фрунзе. – Но перед этим обучив подходящее количество председателей в агротехнических училищах. Двести тысяч! Огромное количество. Даже если увеличить размер колхоза вдвое, вчетверо, да хоть в десятеро – все равно очень много. Только тут нужно помнить, чем больше размер колхоза, тем сложнее им управлять. И тем выше требования к компетентности председателя, к его образованности. А ведь нам нужны не только они. Например, еще потребны агрономы – специалисты с высшим агротехническим образованием. Тысячи и тысячи их. Механизаторы, механики, трактористы и прочие. Ведь без механизации все это будет пустым делом. Ну и так далее. И для того, чтобы с размаха не сесть в лужу, нам требуется прорва подготовленных кадров. У нас они есть?

Тишина.

– Вот и я так думаю – нету. Аналогичным образом обстоят дела и с промышленным производством. Только там все еще хуже. Мы вот на днях с Феликсом Эдмундовичем проинспектировали АМО. И что же? Директор завода вообще не понимает, чем управляет. Ходит там дурак дураком. Как болванчик. Но никаких к нему вопросов нет. Он честный партиец и коммунист. Он старается, в меру своих возможностей. Просто ему не хватает образования. Строго говоря у него его попросту нет. И он смотрит на всю эту технику как корова на седло. Из-за чего технический директор разрывается и работает за двоих, а то и троих. А его за то гоняют и дергают, словно это он во всех бедах виновен.

– Причем мы требовали от АМО все больше и больше грузовиков, – с места произнес Дзержинский. – Но даже не обеспокоились тем, как их там производят. И могут ли? Я вот по бумагам, которые мне доносили, был уверен, что там саботируют и бездельничают. Когда пришел и глянул, то обомлел – люди старались, работая на износ, не имея для того подходящих инструментов и оборудования. Хотя деньги выделялись. Но явно ушли непонятно куда. Я сейчас начал трясти Автотрест и нарыл массу неприятных вещей. До завода доходили крохи, остальное прилипало к рукам тех, кто нес.

– Социалистическую экономику нам нужно строить. – продолжил Фрунзе. – Безусловно. Обязательно. Это наша ключевая задача. Но для этого требуется как следует подготовиться. Иначе мы не просто дискредитируем сам факт ее успешности, но и нас может ждать катастрофа.

– Опять? – несколько напряженно спросил Троцкий, пытаясь улыбаться.

– Почему опять? Снова. Мы вообще идем по кромке. Наивно думать, что все опасности позади. Если мы сейчас начнем коллективизацию на селе, то спровоцируем бунты крестьян. Ведь Ленин Декретом о земле дал им эту землю, а мы, получается, отбираем.

– Не отбираем! – воскликнул Каганович. – Они остаются долевыми собственниками колхозов! Даже в коммунах!

– Вы думаете, что для крестьян формальная сторона вопроса будет важна? – широко улыбнулся Фрунзе. – Восставшая толпа к юридическим закорючкам глуха. Тем более, не будем лукавить. Это именно что конфискация. Так как землей своей они более не в праве будут распоряжаться. Да вы и сами это знаете. В этом и заключается вся острота момента. Ведь РККА в пике достигала 5 миллионов человек и почти все они – крестьяне.

– Это пять миллионов не вооруженных мужиков. – заметил Троцкий.

– Вы думаете, что у них по подвалам не запрятано по винтовочке? Если это так, то вы плохо знаете крестьян. Уверен, там если пошукать, то и бронеавтомобиль можно найти, и пушку. Это очень запасливые люди, которые не привыкли верить власти. Любой. Ибо видели веками от нее только беды.

– Полностью с вами согласен. – добавил Рыков. – Уверен, что в случае волнений, крестьяне будут вооружены. Может быть и не бронеавтомобилями, но по винтовке на брата они найдут совершенно точно.

– Вот! – назидательно поднял палец Михаил Васильевич. – И нам, в случае начала этих волнений, несдобровать. Особенно если у них лидеры появятся толковые. А они появятся без всякого сомнения. Даже в нашей партийной среде хватает недовольных, которые перейдут на их сторону. Одним не нравится одно, другим другое. Недовольные ведь всегда есть. Так что, относительно бунта, вопрос лишь в его масштабах. Каким он будет? Просто очень сильным или тотальным? Подавлять, разумеется, его придется армией, в которой также хватает крестьян. Если же в этот момент вмешаются интервенты, то нам конец. В принципе – достаточно будет даже Польши, с которой мы один на один даже со спокойным тылом, скорее всего, не справимся сейчас.

– Страшную картину вы рисуете Михаил Васильевич, – нахмурившись, произнес Троцкий.

– Это я еще тему рабочих не поднимал. А в них зреет недовольство. Уровень жизни низкий. Зарплаты маленькие. Ниже царских, которые многие помнят. На предприятиях бардак. Ну и так далее. Партийцы же, не все, но их хватает, по кабакам ходят и прочим увеселительным заведениям. Прожигают жизнь. Всячески демонстрируют богатство и благополучие намного превосходящее их официальный уровень доходов. Думаете простые люди это не замечают? Думаете, что недовольные партийцы на местах не ведут агитацию? Это все очень опасная среда, способная легко вспыхнуть от любого резкого движения. Словно сушеный трут.

Тишина.

– До тех пор, пока армия не обретет достаточную силу, чтобы при необходимости сломать лицо любым бунтовщикам и интервентам нам не стоит делать резких движений. Нет, конечно, мы можем. И у нас может даже получиться. Но риск чрезвычайно велик. И на кону не просто наши жизни, а дело всей революции.

– И что ви предлагаете? – спросил Сталин, нервно теребивший трубку.

Ему безумно не понравились слова Фрунзе. Но возразить он не мог. Все прозвучало в целом аргументированно. И пугающе.

Разве было ложью то, что крестьяне не пойдут добровольно на коллективизацию? Нет.

Разве было ложью то, что они поднимут восстание? Нет.

Разве было ложью то, что рабочие сейчас получают меньше, чем при царе? Нет.

И так далее.

Все приведенные факты были правдой. Горькой и крайне неприятной правдой. Просто сведенной воедино. И Иосиф Виссарионович очень ярко себе представил новое восстание, направленное уже на свержения большевиков с союзниками. Кто его мог организовать? Да те же эсеры. Недовольных среди них хватало. Многие из них стремились к куда более масштабным и решительным преобразованиям. И раздражались от того, что им затыкают рот партийным централизмом.

Вон какие хищные черты стали у Зиновьева…

От этого вида Григория Сталин скривился как от червивого ореха. От этого мерзавца можно было ожидать чего угодно. Вплоть до перехода на сторону восставших с тем, чтобы их возглавить. Да и Троцкий вон как оживился. Уж этому только дай волю возглавить какую-нибудь борьбу за все хорошее, против всего плохого.

Сталин раздражен, раздосадован, разочарован и… испуган. Потому что Фрунзе, выступив следом за Дзержинским, сумел нарисовать все в достаточной степени мрачно. Тем более, что Михаил Васильевич практически и не соврал. В оригинальной истории все просто прошло по легкому, удачному сценарию. Тут и соседи не стали вмешиваться, и бунты оказались не такие масштабные, и партийная оппозиция ими не воспользовалась. Но кто сказал, что этого не могло случиться? Классическая точка бифуркации, всецело зависящая от воли личности и случая.

– Раз мы пока не можем перейти к социалистическому хозяйству, нам нужно вести капиталистическое. В рамках госкапитализма. И делать это – ответственно, а не пытаясь зарезать бедного мула быстрее, чем мы на нем доедем до светлого будущего…

У НЭПа было четыре главные проблемы, из-за которых он буксовал. Это саботаж на самом верху, недостаток инвестиций, катастрофа с квалифицированными кадрами и дефицит сырья, в первую очередь сельскохозяйственного.

Из-за саботажа предприятия, как местные частные, так и концессионные всячески третировались и ограничивались по доступу к базовым инфраструктурным ресурсам. В первую очередь, конечно, транспорту и энергии. Да и к сырью в какой-то мере. Плюс совершенно невменяемое поведение ОГПУ и партийных органов, которое наседало на собственно промышленную, публичную часть нэпманов.

Здесь Фрунзе предложил ввести контроль наркомата за предприятиями выпускающими военную продукцию. Как собственными, так и концессионными.

В чем бы это выражалось?

Чтобы ни одного сотрудника этих предприятий без санкции наркомата не могли арестовать. Задержать – да. И сразу же уведомить наркомат. Причем задержание должно быть обоснованным.

– Главное – не срывать производственный процесс! Каждый час у нас на счету! Каждая минута! Каждая заклепка!

Снятие с должности или назначение также должно было проходить через наркомат. Потому что на примере АМО слишком отчетливо наблюдалось, как из-за партийных игр была сорвана производственная программа.

Доступ же к основным элементам инфраструктуры таким предприятиям должно было оказывать без ограничений. Даже концессионным. Как будто бы самым что ни на есть социалистическим. Для скорейшего приведения армии в максимальную боеготовность.

Кроме того, Михаил Васильевич предлагал вводить личную ответственность за брак, прогулы и прочее небрежение на работе. Но поручал это уже Томскому. Которому также надлежало отслеживать рабочих-молодцов для их премирования и поощрения. Например, путевкой на юг или санаторным лечением.

Сюда же относился и вопрос права вето на постройку стратегических объектов военной или связанной промышленности. Фрунзе напомнил присутствующим, что в годы Империалистической войны царская армия отступила, оставив большие территории. И ничто не говорит, что в случае новой тяжелой войны так не произойдет вновь. Поэтому военные производства нельзя ставить в уязвимых местах.

– Вы посмотрите на порт Либаву! Ее строили при царе долго и вдумчиво. А потом потеряли быстро и бездарно. Что это как не глупость? Враг не дремлет! И мы должны готовиться к серьезной борьбе! И не подставляться таким откровенно тупым образом! Мы же не в поддавки играем!

С инвестициями все было непросто.

Просто потому, что компенсировать их недостаток обычными средствами было крайне сложно. В первую очередь из-за того, что страна была после революции основательно ограблена. И чудовищные ресурсы из нее просто утекли. Прежде всего в виде золота и серебра, конечно. А с конца 1922 года в Союзе был утвержден золотой стандарт. То есть, начали печатать новые деньги – червонцы, имевшие твердое обеспечение золотом. Но вот беда – золота-то почти в стране и не осталось. Все вывезли на нужды Коминтерна…

Привлекать же иностранный капитал представлялось очень сложной задачей. Он не доверял большевикам после того, что они устроили в 1918 году. Однако Михаил Васильевич, порывшись в своей памяти, кое-что придумал. Точнее вспомнил.

Прежде всего он предложил выделять целевые беспроцентные инвестиции под ценное промышленное производство. Само собой, с личной ответственностью и под присмотром комиссаров. И через наркоматы для стимулирования производства интересующей их продукции.

Дальше шли Военно-промышленные векселя, которые были полным аналогом знаменитых векселей MEFO. То есть, являлись формой внутреннего займа под целевые программы. Но очень специфической формой. Они были гарантированы государством, но их выпускала негосударственная компания-прокладка. От греха подальше. Также их можно было не гасить как собственно векселя, а конвертировать в национальную валюту в банковских учреждениях. Само собой, под строгим контролем государства. Ну и использовать как законное платежное средство.

Если отрешаться от названия и формы выпуска это было ни что иное как разновидность фиатных денег. То есть, денежных знаков, не обеспеченных ничем кроме улыбки. Однако в условиях острого дефицита золота это был важный и нужный инструмент для целевого инфраструктурного инвестирования.

Разумеется, пользоваться им требовалось очень осторожно, чтобы не спровоцировать инфляционные процессы. О чем Фрунзе прямо предупредил ЦК. Тщательно все проговорил. А потом предложил ввести еще один аналогичный инструмент – Трудовые векселя. Он оборачивался также как ВП-вексель, отличаясь только в эмиссии и обеспечении. СНК делало заем у Госбанка под целевую программу. Например, строительство условной дороги Магадан-Воркута. Госбанк выделял СНК беспроцентное долговое обязательство, под которое правительство выпускало уже свои Трудовые векселя.

В известной степени это совпадало со схемой эмиссии доллара после отказа от золотого стандарта. И являло собой, по сути, еще одну разновидность фиатных денег для внутреннего употребления. Со всеми вытекающими последствиями.

Он и больше бы инструментов предложил, благо, что помнил их вагон и маленькую тележку. За XX–XXI века их масса накопилась. Но побоялся. В конце концов любым инструментом нужно уметь пользоваться. И доверять малосведущим в экономике людям такие «гранаты» было опасно. Именно по этой причине он не только особо оговорил опасности их использования, но и предложил для начала применять только в рамках наркомата и ассоциированных производств. Да, это была полумера, но лучше так, чем вновь запустить бешенную инфляцию.

Само собой, ему это отдавали не просто на отвяжись, а с согласованием каждой эмиссии специальных векселей с ЦК. Ну и инвестиционный фонд с фиксированной суммой, выше которой прыгать было нельзя. Довольно скромной. Всего 5 % от доходной статьи государственного бюджета.

Квалифицированных кадров можно было только учить. Годами. Десятилетиями.

Если идти обычным путем.

Фрунзе же предложил ранее озвученную Дзержинскому идею концессий. Пояснив, что в той же Германии масса безработных толковых рабочих и инженеров. И если прямо не запрещать компаниям их завозить в Союз и получать гражданство, то можно получить в самые сжатые сроки обрести и заводы, и рабочих, и инженеров. Да, немцев. Но какая разница? К тому же такие приемы можно не только с Германией практиковать.

С сельскохозяйственным сырьем все выглядело попроще. Михаил Васильевич бесхитростно предложил вводить налогообложение интересующей предприятия сельскохозяйственной продукцией. Например, с десяти гектаров пашни крестьянин в таком-то районе должен сдать столько-то льна или, допустим, конопли в качестве налога. Сами то крестьяне все это промышленное сырье выращивать не станут. Разве совсем чуть. Оно им не сильно нужно. А вот так – в виде налога, почему нет?

Ну и так далее.

В общем – пел, как соловей.

Расширенное собрание ЦК же было далеко в своих мыслях и внимательно слушало его очень немного людей. По сути только Политбюро. И оно в целом не было сильно против. Потому что за всеми этими финансовыми предложениями разглядели не более чем попытку отжать своему наркомату еще немного бюджета. Возня какая-то. Пустая. Хотя идея налога сырьем им понравилось.

Разве что Бухарин многозначительно улыбался, но помалкивал.

С концессиями в целом тоже особых противоречий не возникло. В 1926 году был пик их применения на территории Союза. Поэтому ничего нового по сути предложено не было. Разве что условия несколько непривычные. Ну так и что? Тем более на фоне тех страшилок, которые поведал им нарком. Тут уже и с чертом дружить станешь.

В какой-то мере Политбюро напрягло только требование Фрунзе довольно жесткого контроля над военным производством. Но тут Сталин был всецело на его стороне. Так как это означало вторжение в зону влияния Зиновьева и соответственно серьезное ослабление Ленинградской партийной организации. Ведь именно там, в Ленинграде, и находились основные военно-промышленные мощности тех лет.

Посему – утвердили.

Со скрипом.

Заодно и старый пакет, завязанный на реформе вооруженных сил подмахнули. Понятное дело, что с кучей мелких оговорок и явным указанием – «погон на РККА не надевать», то есть, систему знаков различия для личных званий вводить без использования погон. Что угодно. Хоть за счет покраски галифе и волос. Главное, чтобы визуально это не было похоже на старую царскую армию. Утвердив заодно и программу реорганизации «органов», запрошенную Дзержинским. В надежде на то, что ему будет чем заняться и он не станет какое-то время копать слишком уж глубоко. А значит получится обрубить опасные «концы…»