Глава 5

1926 год, июнь 20, Москва

Поднятые Дзержинским и Фрунзе вопросы на собрании ЦК отозвались гулким, громким набатом во всем обществе. Особенно в ленинградских газетах. Понятно, журналисты, присутствовавшие на этом мероприятии, не стали пересказывать дебаты слово в слово. Но суть – донесли. В том числе и о преждевременности коллективизации о которой столько болтали последнее время. Особенно постарался Зиновьев, который развил бешеную активность, пытаясь как можно сильнее ударить по сторонникам Сталина. Дескать, «понабрали по объявлению». И требовал провести широкую чистку партийных рядов, под соусом которой видел избавление ее от сторонников Сталина.

Ведь в чем была сатира?

После смерти Ленина начался так называемый «Ленинский призыв», то есть, набор в партию рабочих и крестьян. Массовый[49]. И Зиновьев его не только поддерживал, но и старался максимально раздуть.

Но вот беда.

Все эти новые члены партии, сыграли против него. Связывая свой успех, положение и продвижение больше не с крикунами откуда-то сверху, а с товарищами, что непосредственно их принимали и продвигали. А потом и прикрывали. То есть, с функционерами более высокого уровня. И так по цепочке до Сталина.

При этом новые коммунисты оказались «внезапно» людьми, в основе своей лишенными образования выше самого начального. И абсолютное большинство их не только не читало какие-то фундаментальные работы по теории коммунизма или социализма, но и даже своими словами что-то внятное выдать не могло[50]. Это были люди, выступавшие за все хорошее, против всего плохого. И, разумеется, прислушивались они к тем, с кем связывали свое возвышение, безотносительно содержания, в котором ничего не смыслили.

Их вождем и был Сталин.

Зиновьев же теперь в своей риторике развернулся на 180 градусов. Осознав какую чудовищную опасность лично для него несет «орабочивания» и «окрестьянивания» партии, он постарался обрушить всю тяжесть своего удара именно по ним. Налегая на массовую смычку с уголовным элементом именно что на низах, а также на безответственное отношение партийцев к трудовой дисциплине. Опять же – на низах. Причем «углядел» он это не везде, а в первую очередь в тех партийных организациях, которые не поддержали предложение Зиновьева о снятии Сталина с поста генерального секретаря.

Троцкий Григория в этом всемерно поддерживал. Но пытаясь разыграть уже «карту Фрунзе», а именно зайти от образования. Дескать, как человек может считать коммунистом, если он понятия не имеет, что это такое?

Бурления известных масс стремительно нарастало.

Виновники «всех бед», казалось были найдены. Во всяком случае, если верить газетам.

И в этой обстановке Фрунзе выехал в Ленинград уже на третий день после того заседания, чтобы провести инспекцию местных военных заводов. Выглядело это чрезвычайно противоречиво. С одной стороны, да, инспекциями он действительно занимался. И делал это довольно толково и грамотно. А в Ленинграде военных заводов больше всего. С другой стороны, это все было так не вовремя, что по Москве даже поползли слухи, будто Михаил Васильевич поехал договариваться о чем-то с Зиновьевым.

Правда слухи распадались на две основные ветки.

Кто-то считал, что нарком решил перейти на сторону объединенной оппозиции. Другая часть твердила, будто бы Фрунзе наоборот, поехал успокаивать эту разбушевавшуюся публику.

Изменник или эмиссар?

Большой вопрос. Тем более, что сам Сталин помалкивал и старался не попадать в публичное поле.

Прибыв в Ленинград Михаил Васильевич первым делом направился к Кирову. Чтобы сохранять некий порядок и не провоцировать совсем уж одиозных слухов. Которого попросил выделить ему «провожатых» по заводам, чтобы они смогли все показать и рассказать без утайки.

Заглянул на завод «Большевик».

Немного там поругался.

А потом, ближе к вечеру, заглянул ненадолго к Зиновьеву. Который и был настоящей целью его визита.

– Доброго дня, товарищи, – поздоровался нарком, входя в довольно просторный кабинет.

– А, Михаил Васильевич, рад вас видеть! – воскликнул Зиновьев, вставая с дивана и шагая к гостю, чтобы пожать ему руку.

– И я вас, Григорий Евсеевич, – максимально искренне соврал Фрунзе.

– Ну и кашу вы заварили с нашим Железным Феликсом!

– Скажете, что не по делу?

– О нет! Очень даже по делу! Но вы ранее не встревали в политику вот явно. Это все так неожиданно.

– Григорий Евсеевич, я очень не люблю, когда убивают близких мне людей. – сразу оговаривая, что его участие в этом всем деле определяется только лишь местью и желанием выжить.

– Лев Давидович об этом говорил. Удивлен, что Феликс Эдмундович не поднял этот вопрос. Он ведь знает?

– Знает. Но ни у меня, ни у него нет подходящих доказательств для честного судебного разбирательства. Только косвенные.

– Понимаю. Мы все это понимаем и разделяем ваше негодование. – произнес Зиновьев вполне искренне, во всяком случае на первый взгляд, и остальные присутствующие покивали в знак согласия. И также – не было ни единой лукавой нотки.

– Григорий Евсеевич, мне нужна ваша помощь. Вас хоть и сняли с должности начальника Ленинградского губкома, но вы, в отличие от Кирова, полностью контролируете Ленинград. Вам верят и доверяют люди. К вам прислушиваются. Поэтому без вас мне не справиться.

– А в чем эта помощь будет заключаться?

– В сущем пустяке. Нужно как можно скорее решить вопросы с военными заказами первой необходимости. По артиллерии.

– К чему такая спешка? Разве завтра война с Польшей? Да и с коллективизацией мы решили повременить.

– Я думаю, что вы не хуже меня понимаете, что вскоре Иосиф начнет действовать. Когда – не ясно. Наверняка сейчас идет мобилизация сторонников. И Ворошилов все еще мой зам. А в частях РККА хватает так или иначе связанных с ним командиров. И я не исключаю начало выступлений в армии, под соусом противодействия реформам. Как мне доносили там уже идет агитация. Поэтому части постоянной готовности должны быть готовы выступить против бунтовщиков как можно скорее. Тут очень важно то, кто кого обгонит. Как в дуэли. Кто первым стреляет, тот и победил. Если, конечно, он не совсем криворукий.

– О… я понимаю, – серьезно кивнул Зиновьев, а потом обратился к присутствующему тут Евдокимову, – поможешь?

– Конечно. В чем именно нужна помощь?

– Нужно в самые сжатые сроки доработать лафеты для 107-мм полевой пушки и 76-мм противоштурмовой. Ну и что-то решить с выстрелами для обоих артиллерийских систем. Их требуется «распатронить», приведя к раздельно-гильзовому заряжанию. А также наладить выпуск новых 80-мм минометов и мин к ним. Очень нужно, чтобы эти заказы не саботировали, не волокитили, делая в приоритетном порядке. Счет идет на дни.

– Все сделаем в лучшем виде, – кивнул Евдокимов.

– И да, товарищи, будьте очень бдительны. Я сам сплю с заряженным пистолетом под подушкой и без охраны никуда не выхожу. Мы с вами под ударом. Кого первого атакуют и как – никто не знает. Но сомнений в этом нет. Даже мышь, загнанная в угол опасна, а наш противник не мышь. Так что прошу, будьте бдительны. И передайте товарищам о том же…

Они еще немного поболтали, попили чая и Фрунзе вышел, отправившись по делам. На следующий завод. Работать. Сделав свое «грязное дело».

– Не думай, о секундах с высока… – мурлыкал себе под нос нарком знаменитую «песню Штирлица», покачиваясь на заднем сиденье своего автомобиля. Он любил эту песню. Особенно здесь – в этой эпохе. Свой среди чужих, чужой среди своих. Точнее и не скажешь о его положении. А фоном шла борьба за выживание, за совесть, за Родину наконец. Во всяком случае в том понимании, в котором Михаил Васильевич это себе представлял.

Водитель, услышав этот мотивчик, улыбнулся. Порученец же, сидевший спереди даже стал беззвучно подпевать. Эта песенка уже потихоньку расползалась по тем, с кем Фрунзе работал…

– Наступит время, сам поймешь, наверное, свистят они как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения…

Работая там, в прошлой жизни, в УБОП, а потом и в ГУЭП, Михаил Васильевич приобрел массу очень специфических знаний. Нахватался. Не глубоких, но вполне рабочих. Ведь крушение Союза привело в криминал массу грамотных спецов. И это были не только спортсмены, десантники и бойцы спецназа. О нет! Попадались и куда более интересные товарищи, например, химики-токсикологи. Или НЕ попадались, а о самом факте их существования «органы» узнавали лишь по очередному трупу с признаками отравления. Причем нередко непонятно чем.

Такие мастера стоили дорого. И «валили» с их помощью достаточно серьезных персон: преимущественно крупных бизнесменов да политиков. Так что проблема с ними стояла архисерьезная. Из-за чего многие специалисты указанных ведомств были недурно натасканы не только по самим ядам, но и по способам их изготовления. Хотя бы в общих чертах, чтобы в случае обнаружения «чего-то похожего» это опознать и правильно отреагировать, не подставившись.

– Мгновение раздают кому позор, кому бесславие, а кому бессмертие… – продолжал мурлыкать Фрунзе на заднем сиденье авто.

Имеющийся политический накал требовалось как-то спускать на тормозах, чтобы действительно очередная фаза Гражданской не началась. И в качестве первой мишени Михаил Васильевич выбрал Зиновьева. Он был слишком непредсказуем. Кроме того, его гибель открывала доступ в его сейфы для Дзержинского. Что, в свою очередь давало некоторый шанс по перехвату контроля за хоть какой-то частью вывезенных из России ценностей.

Несмотря на опыт и знания выбор ядов у него был не великий. Ему требовалось что-то, доступное для изготовления «на коленке» в максимально кустарных условиях. Быстро. И при этом не являющееся столь опасным, чтобы убить в процессе самого изготовителя.

Из-за чего он даже близко не стал связываться с такой гадостью как диметил ртути, тетраэтил свинца или там пентакарбонил железа. Были средства попроще и побезопаснее, например, цикутотоксин. Но он действовал практически мгновенно, что совершенно не подходило для условий задачки, которую собирался решить Фрунзе.

Так, перебором вариантов, он и остановился на «родной и любимой» бледной поганке. Благо, что эссенция из нее настолько легка в выделении, что может быть получена и применена школьником. При соблюдении определенных норм безопасности соответственно. Но главное – если капнуть малую дозу экстракта, то смерть жертвы наступает в течении 2–4 суток. И доступен этот грибок в средней полосе уже с июня, а то и с мая, если тепло.

Вот этой гадости-то Фрунзе и подмешал в сахарницу Зиновьеву. Тщательно ее перемешав, имитировав некое раздражение от слипшегося нароста сахарного песка.

– Люблю порядок, – пожав плечами он тогда сказал.

Само собой, сделал это он после того, как положил ложку себе в чай. Он так-то пил его без сахара, равно как и кофе. Но здесь и сейчас доступ к сахарнице был очень важен.

– И ты порой почти полжизни ждешь, когда оно придет твое мгновение…

Следующие двое суток он серьезно и ответственно работал. Ездил. Ездил. Ездил. Мелькал везде. Всюду хотел сунуть нос. А потом отбыл в Москву. И уже по прибытии на Ленинградский вокзал узнал – умер Григорий Евсеевич.

Пару часов назад.

От чего – никто не знает.

Но в самый пик политических споров умер, причем явно их выигрывая. Так как Иосиф Виссарионович явно не ожидал такого напора. Обычно ведь Зиновьев в минуты опасности терялся и паниковал. А тут… видимо не чувствовал опасности и развернулся во всю мощь своей мерзопакостной личности.

Троцкий отреагировал мгновенно.

И по Москве пошла кипучая волна: «Убийца!»

Ее охотно же подхватил и Ленинград, где подметили, что за пару суток преставился не только сам Григорий Евсеевич, но и несколько его ближайших сподвижников.

Закипело-забурлило в северной столице.

И Киров, опасаясь расправы, как человек Сталина, поспешно сбежал. Сам же Иосиф Виссарионович в бессильной злобе пытался как-то ускорить расследование. В том, что это убийство не сомневался никто. Не бывает так, чтобы несколько вполне здоровых человек разом умерло. Без видимых на то причин…

– Мне нужна твоя помощь, – хмуро произнес Дзержинский, когда Фрунзе зашел к нему в кабинет. Аккурат на второй день после гибели Зиновьева. – Свежий взгляд, так сказать. Со стороны.

– По этому ленинградскому делу?

– Да. Иосиф мне уже всю плешь проел. Требует результатов. Обвиняет в некомпетентности. А результатов нет.

– На яды тела проверяли?

– Уже, но пока ничего ясного. У всех одинаковые синдромы. Желтая кожа, увеличенная печень и так далее. Врачи разводят руками, говорят – очень много вариантов. Слишком много.

– Я вряд ли сильно тебе помогу. Все-таки я не врач и не специалист по ядам. В этой ситуации нужно, наверное, начинать с банального. Составить список тех, кому смерть Зиновьева была бы выгодна. Потом – список тех, кто был в состоянии от него избавиться. И начать прорабатывать эти персоны. Может быть с этого конца удастся что-то раскрутить. Кстати, эти другие погибшие, они часто общались между собой?

– Разумеется. Они все были ближайшими сподвижниками Зиновьева.

– Тогда их точно каким-нибудь ядом накормив или напоив там, где они собирались регулярно все вместе. Я бы очень тщательно осмотрел места, в которых они встречались последние дни или часы.

– Уже осмотрели. Пусто. Все продукты и напитки врачи проверили.

– А персонал?

– Задержали и допрашивают.

– И ничего?

– Ничего.

– Хм. Вполне возможно, что это так и есть. – произнес нарком. – Сам знаешь, замки сейчас слабые. Так что может и уголовника какого подговорили на грязное дело. В конце концов мы вскрыли смычку партийцев с аферистами. И Зиновьев эту язву стал раскручивать через газеты. Желающих заткнуть глотку ему хватало.

– Я уже пообщался с авторитетными в таких кругах людьми. Они ничего не слышали.

– А они услышат? – фыркнул Фрунзе. – Если это делали, то тихо. Скорее всего подключив должника или еще как посаженного на крючок. Не удивлюсь, что исполнителя уже зачистили, чтобы не проболтался.

– Тупик… – тихо покивал Дзержинский. – И еще Иосиф уже в печенках сидит. Он своими звонками и требованиями попросту мешает работать.

– Так может тут все дело как на том базаре?

– В каком смысле?

– Кто громче всего кричит «держи вора»? Он ведь входит в список подозреваемых?

– На первом месте стоит. Но доказательств нет.

– У меня тоже. Хотя я тоже его подозреваю в покушении на меня и жену. Он тебе, кстати, папочку передал?

– Какую папочку? – напрягся Феликс.

– Ну, я свои наблюдения все задокументировал и ему передал. Из них следует, что Софью убили. Там строгое доказательство. Я его собрал буквально в первые дни.

– Нет… не передавал… – медленно и подозрительно произнес Феликс Эдмундович. – У тебя копия есть?

– К счастью есть. Фотокопия. Я ему передал оригиналы, но сфотографировал их перед этим. Ты, я надеюсь, уже опечатал сейфы и документы погибших?

– Зачем?

– О боже! Феликс! В них могут быть наводки на то, кто убил и зачем! И не только они! Ты же помнишь, ЧТО мы нашли в сейфе Свердлова. И у Зиновьева…

Раздался звонок.

– Слушаю. Дзержинский. Так. Так. Понял.

Он положил трубку и уставился на Фрунзе.

– Что?

– Нашли дворника местного, который на днях заходил к Зиновьеву. Его домработницы просили подсобить, тяжести какие-то перенести.

– И что?

– Мертв. Те же симптомы.

– Значит он съел или выпил тоже самое, что и Зиновьев с компанией. Украл или его домработница этим отблагодарила. Теперь, наверное, яд уже не установить.

* * *

Тем временем в Париже Алексей Николаевич Крылов вскрыл конверт, доставленный ему от наркома по военным и морским делам. Это было одним из многих писем, которыми Фрунзе буквально бомбардировал как НКИД, так и отдельных советских представителей во Франции и Бризерте, где стояла интернированная черноморская эскадра Российского Императорского флота.

И везде в достаточно жесткой форме требовал давить, настаивать и отстаивать передачу кораблей. Да, сенат Франции высказался резко против этой передачи. Но он может и переменить свое мнение. Для чего нужно действовать как можно более упорно и настойчиво. Кого можно – подкупать, кого можно – шантажировать, если есть чем. И так далее. Главное – отбить и вернуть.

Так что Крылов видел подобный пакет от Михаила Васильевича Фрунзе уже не первый раз. Тем более, что тот с января 1926 года активно во все это ввязался и не только давил, но и детально опрашивал по ситуации и персоналиям. И даже кое-какие идеи подбрасывал.

В этот же раз письмо оказалось необычным.

«Здравствуйте Алексей Николаевич.

Вопрос с эскадрой ныне перешел в строго политическую плоскость. Сенат Франции продолжает упорствовать.

Вновь поднят вопрос о нашем долге из-за национализации имущества французских граждан в 1918 году. Получится ли благополучно этот вопрос разрешить или нет – не ясно. Не хочу кликушествовать, но надежды мало.

Мы не собираемся опускать руки и будем драться за наши корабли. Но вся эта возни ушла в поле дипломатии. И у вас, как я понимаю, возникли свободные минутки. Посему я просил бы вас подумать над одним очень важным делом.

Двадцать лет тому назад вы разработали механическую вычислительную машинку для интегрирования нелинейных уравнений. И вы, Алексей Николаевич, получаетесь одним из немногих во всем Союзе специалистом по конструированию вычислительной техники. Так что больше обратиться мне не к кому.

Суть вопроса.

Нужно как можно скорее продумать создание группы для разработки электромеханического программируемого вычислителя бинарной логики. Из Союза ли или еще откуда будут эти люди не так важно. Даже если бывшие белогвардейцы. Хоть папуасы или марсиане, коли такие найдутся. Главное, чтобы они захотели работать над этой задумкой у нас, в Союзе. И готовы дать подписку о неразглашении…»

И дальше Фрунзе постарался изложить как можно более подробно ТЗ на компьютер Конрада Цузе. Построенный на двоичной логике. И сразу на телефонных реле. Да с загрузкой данных перфолентой или перфокартами.

Понятное дело, Михаил Васильевич ничего не смыслил в устройствах подобного толка. Даже несмотря на инженерно-техническое образование. Но это и не требовалось. В конце концов не он сам будет это все разрабатывать. И нужно лишь правильно поставить задачу. И продавить ее исполнение. А что должно получиться в конце он себе представлял очень отчетливо.

В эти годы интерес на всей планете к вычислительной технике был крайне умеренный. В первую очередь в силу предельно ограниченности ее использования. Арифмометры – да, строили и использовали как механические калькуляторы. Пусть и весьма ограниченно в силу стоимости. Только там, где это действительно очень требовалось.

А все что сложнее воспринималось большинством почти исключительно дорогой игрушкой. За исключением, пожалуй, только табуляторов Холлерита[51]. Но и их в те годы применяли либо в крупных статистических бюро, как правило государственных, либо в ВУЗах.

И все в общем-то.

А тут – такое ТЗ.

Крылов даже протер вспотевшие очки и несколько раз его внимательно перечитал.

– Дивно…

Михаил Васильевич шел дальше и объяснял свой интерес перспективностью таких вычислителей. Предполагая их разделение на две основные ветки: упрощенных и полноценных.

«…прежде всего нам нужны простые электромеханические вычислители, с помощью которых можно было бы управлять разного рода станками. Посредством шаговых электродвигателей[52] и редукторов, позволяющих обеспечить нужную точность позиционирования. Помните ткацкую машинку Жаккарда, управляемую перфокартами? Вот примерно тоже самое, только для фрезерных и токарных работ я и хочу получить. У нас в Союзе острейший дефицит квалифицированных рабочих и такие управляемые по загружаемой программе станки позволили бы нам отчасти решить эту проблему. Ну и о разного рода баллистических вычислителях забывать не стоит…»

Полноценные же аппарат Фрунзе предполагал строить для вычислительных центров самого широкого профиля. И использовать их для научных, статистических и криптографических работ. Но уже потом. На втором или даже третьем этапе развития. Отработав все на более простых устройствах.

Там же он писал, что уже создал такой первый маленький вычислительный центр для нужд КБ и ученых. Загрузив его, в первую очередь, расчетами под задачи Поликарпова. Для чего добыл 27 арифмометров – Marchant EB9. И разместил заказ еще на сотню таких же. Это были самые сложные и продвинутые механические арифмометры в мире на тот момент, позволяющие кардинально ускорить очень многие расчеты.

Так же Фрунзе выбил для этого ВЦ табулятор Холлерита. Древний, самой первой модели. Партия этих табуляторов была в свое время закуплена Российской Империи. И нарком сумел себе одну штуку «отжать». И даже найти тех, кто умел ими пользоваться.

Его распробовали.

Связались с представителями фирмы. И закупили целый пакет из пяти табуляторов и всего сопутствующего им оборудования.

В целом же в созданном наркомом вычислительном центре на момент написания письма трудилось сто семнадцать человек. Большинство из которых были студенты. И они, что примечательно, были очень плотно нагружены. Тут были и задачи Поликарпова, и кое-какие запросы самого Фрунзе по статистике, и внутренние работы, направленные на разработки методов проведения расчетов и создания разного рода регламентов.

– Невероятно… – покачал головой Крылов, осознав масштаб и дерзость задумки. Ведь тут и цели ясны, и методы, и задачи. И финансирование нарком обещали выделить потребное. И все это не на словах, а на деле. Ну, центр то вычислительный создали уже.

Походил Алексей Николаевич, нервно вышагивая по комнате.

Вышел на улицу.

Прогулялся.

Подумал.

И уже в тот же день сел за письма…