Глава 9

1926 год, июнь 28, Москва

– Его надо брать! – хмуро и решительно произнес Дзержинский.

– Ты ведь понимаешь, во что это выльется? – чуть помедлив спросил Фрунзе.

– Ты сам читал признательные показания Ягоды. Он пожирает революцию изнутри. Он…

– Он просто Робеспьер. Одна из его форм. Он просто стремится установить личный диктат, подменив Советы личностью. Его отличие от Робеспьера только в том, что сам выступать не умеет. Из-за чего не может пока действовать открыто. Пока – ключевое слово.

– Робеспьер… – покачал головой Дзержинский.

– Если мы сейчас его арестуем, то спровоцируем новую Гражданскую войну. Что в текущей политической обстановке ставит жирную точку на революции в целом. Интервенты сейчас будут не такими вялыми, как несколько лет назад.

– И что ты предлагаешь?

– Он силен толпой, которую он вокруг себя собрал. Он силен газетами, через которые его сторонники транслируют нужную ему позицию. Да и органы с армией полны его людьми. Мы может предпринять атаку на центр этой паутины и даже убить паука. Но это спровоцирует катастрофу. Не факт. Но разве мы можем такими вещами рисковать? Поэтому я предлагаю начать осторожно обрубать нити этой паутины…

Этот разговор случился 24 июня, сразу после посещения лаборатории Казакова и последующего допроса Ягоды. Трус Казаков сдал все и всех, да еще сверху насыпал несколько ведерок показаний. Ягода же поплыл еще раньше и ради обещания жизни был готов на все. Вообще на все.

Сейчас же Фрунзе и Дзержинский вновь собрали пленум ЦК. По ряду вопросов. В этот раз никого лишнего в зале не присутствовало.

– Ягода в бегах, – начал свое выступление Дзержинский этой хлесткой фразой.

– Как это в бегах? – начали раздаваться вопросы и возгласы с мест.

– В процессе расследования убийства Зиновьева мы вышли на лабораторию ядов, которой и пользовался Генрих. Узнав об этом он постарался скрыться. Бросив все. Вскрыв его сейф нам удалось выяснить, что он также стоял за покушением на товарища Фрунзе. И не только…

– Не тяни! – произнес бледный как полотно Сталин.

– Товарищ Сталин, несгораемый шкаф, который вы распорядились выдать товарищу Фрунзе, оказался старым шкафом Свердлова. С сохранившейся его рабочей перепиской. Исходя из которой можно сделать вывод – покушение на Ленина в августе 1918 Яков и организовал. С тем, чтобы запустить большой террор, к которому у него все было готово. Из документов, которые удалось добыть у Ягоды, вскрывается причина скоропостижной смерти Свердлова от удивительно незаразной «испанки». Владимир Ильич узнал о том, кто организовывал на него покушения и наказал виновника. Тихо. Не предавая это огласке. Однако Ягода явно знал.

– Но почему?! Почему не предавая огласке?! – воскликнул Бухарин.

– Чтобы не допустить раскол партии в тяжелый момент, что привело бы к поражению революции.

– Яков сам организовывал покушение? – нервно спросил Троцкий.

– Непосредственную подготовку он доверил Юровскому. Ягода же курировал вопрос в целом.

– Вот тварь! – воскликнул в сердцах Ворошилов. Причем вполне искренне. И он был не один в своих эмоциональных реакциях.

– Сведений остро не хватает. Но то, что нам удалось выяснить, ясно говорит – Яков готовил переворот. Террор же он организовал, среди прочего, с целью массового ограбления и вывода этих средств на зарубежные счета. На случай провала переворота. Владимир Ильич его упредил.

– А что там еще было в сейфе Якова? – нервно поинтересовался бледный Сталин.

– Деньги, награбленные золотые изделия, включая вырванные золотые зубы, оружие и текущая документация. Не очень много. Михаил Васильевич сдал все в ОГПУ под самую тщательную опись.

– Но зачем Ягода убил Зиновьева?

– Мотив его нам до конца не понятен. Он, как и Свердлов, явно вел какую-то свою игру. Активно интриговал, заигрывая со многими членами ЦК, стараясь для них стать своим человеком. Для того же Зиновьева Генрих регулярно выполнял… хм… разные поручения. Почему он его убил – мы можем пока только гадать. Одно можно сказать точно – он действовал в интересах какой-то третьей силы, явно контрреволюционного характера.

– На белогвардейцев батрачил?!

– Вряд ли. Скорее на какую-то разведку. Но материалов мало. А самого Ягоду мы пока поймать не можем. Исчез. Как в воду канул. Поэтому, товарищи, мы и собрали вас здесь, чтобы объяснить ситуацию. Если он выйдет с вами на связь, постарайтесь его арестовать. И будьте крайне осторожны, бдительны. У него имеются сильные яды. И главное. Чтобы его поймать нужна ваша помощь. Он может залечь где-то и ждать, когда наша бдительность притупится. С тем же успехом он может находится уже за границей. По этой причине это дело нужно предать огласке и начать его активные поиски. И взять его живым. Это вопрос жизни и смерти всего нашего дела. Ибо в нашей партии давно и продуктивно действует контрреволюционное подполье. Судя по всему, сформированное еще во времена царизма.

Тишина.

В которой отчетливо раздался хруст. Иосиф Виссарионович не выдержал и от напряжения сломал трубку, отломив у нее мундштук.

– Очень надеюсь на вашу помощь и бдительность. Сам же прошу отпуска хотя бы на пару дней. Выспаться. Ели на ногах стою.

Возражение не последовало.

Поэтому Дзержинский отошел в сторону и прислонился к стенке. Садиться не стал, опасаясь заснуть. Он не шутил про усталость.

Вместо него вышел Фрунзе.

– Феликс Эдмундович поднял важную и острую тему. – начал нарком. – Я ее продолжу. Только с военной стороны. Как вам известно, в городе Бизерта стоит черноморская эскадра. Некогда принадлежащая Российской Империи. Ныне на нее претендуем мы. Однако сенат Франции заблокировал ее передачу. Причина проста – долги.

– Какие еще долги?! – возмутился Троцкий.

– Черноморская эскадра – формально это собственность Империи, а не Союза. Чтобы мы смогли законно на нее претендовать, нам надлежит признать себя правопреемником державы. А значит – признать долги, что цари брали и как-то решить вопрос с национализацией. Такова позиция Франции.

– Так может плюнуть на эти корабли?

– Я что-то не вижу, чтобы наши верфи их лепили как горячие пирожки, – криво усмехнулся Фрунзе. – Так-то да. Почти все, что там стоит в целом либо устарело, либо спроектировано под ныне не актуальные задачи. Но у нас нет и этого. У нас вообще с флотом все очень плохо. В разы, скорее даже на порядки хуже, чем с армией. И то, что есть, в ужасающем состоянии. Как в плане материальной части, так и выучки личного состава. Причем, я хочу заметить, некая элитарность у моряков в полный рост. На словах и в виде самомнения. На деле то – пшик.

– И к чему вы этот вопрос сейчас подняли? – осторожно спросил Сталин.

– К тому, что вы очень верно и прозорливо говорили, предлагая строить социализм в отдельно взятой стране. Мировая революция буксует. И сколько бы денег мы в нее не вложили – капиталисты вложат больше в наших противников. Попытки Коминтерна сгорают впустую. Одна за другой. И рабочие в западных странах не спешат протягивать нам руки. А значит, я мыслю, мы оказались в ситуации 1918 года. Когда Владимир Ильич пошел на заключение Брестского мира. Временного. Насквозь суррогатного. Но мира. Позволявшего выиграть нам время.

– Причем тут Брестский мир? – нахмурился Троцкий.

– Первая французская республики погибла во многом из-за того, что пугала всех вокруг. Из-за чего ее в итоге заклевали. Даже несмотря на тотальную мобилизацию ресурсов Франции и то, что там номинально была восстановлена монархия. Не помогло. Забили, как грабители ногами в подворотне. Чтобы не повторять ее ошибок, я предлагаю повторить прием с Брестским миром. И заключить мир с капиталистами запада. Временный, безусловно. Показав, что мы удовлетворены достигнутым. Что мы насытились. Помните, как Бисмарк в свое время говорил? А все для того, чтобы Германия успела подготовиться к новой, большой драке.

– И в чем будет заключаться этот мир? – поинтересовался Сталин.

– В том, что Союз официально провозгласит курс на построение социализма в отдельно взятой стране. Объявит себя правопреемником и наследником Российской Империи. И займется на какое-то время внутренними делами. Их ведь масса и они остры. Тут и контрреволюция, что поселилась в наших рядах, и организованные преступные группировки, именуемые в обыкновении мафией, и слабая экономика, и ничтожное образование, и так далее. И когда мы окажемся готовы, то выбрав подходящий момент – продолжим свое наступление.

– Признание правопреемственности от Империи вынудит нас взять на себя и ее долги. – произнес Бухарин. – Вы ведь о них говорили?

– Именно. И о суммах, которые должно возмещать при национализации. Иначе, опираясь на международное право, это не национализация, а грабеж. Но, и это важно, та же Франция очень активно поддерживала наших врагов в годы Гражданской войны. Поэтому мы можем выкатить им встречный иск. Большой. И предложить произвести взаимозачет долговых обязательств.

– А они на этой пойдут? – удивился Бухарин.

– Чтобы пошли, мы должны им предложить некую «сладкую морковку». Выгодные концессии и инвестиции. Понятно, по нашим законам и в строго очерченных рамках, но они должны быть для них выгодны.

– Не жирно ли будет?

– Товарищ Сталин, жирно. Положа руку на сердце, я бы им вообще ничего не давал. Даже старого башмака. Но у нас нет необходимых производств и подходящей квалификации рабочих и инженерно-технических кадров. А для того, чтобы мировой пролетариат стал к нам тянуться сам, мы должны не только все это получить, но и максимально поднять уровень жизни простых людей. Не на страницах газет, а на практике. Простые рабочие должны начать понимать, чем мы лучше капиталистов. То есть, нам нужно построить мощнейшую в мире экономику, не разоряя простых людей. Рабочих и особенно крестьян. Чтобы с каждым годом они становились нашими сначала сторонниками, а потом и просто – нашими.

– Таким шагом, товарищ Фрунзе, мы станем удалятся от социализма. – недовольно произнес Сталин.

– Да. Все верно. Но – это временное отступление. Как тогда – при подписании Брестского мира. Лет на 5-10, край 15. Пока мы достаточно не окрепнем, чтобы быть в состоянии отстаивать свои интересы. Сейчас же такой мир станет возможностью продавать наши товары иным державам. Выручать за них валюту и закупать промышленное оборудование и прочее необходимое, без чего нам быстро развиваться не получится. Но главное – мы должны надеть маску безопасности. Запад должен перестать нас бояться.

– Товарищи, – встав, произнес Дзержинский. – Я хочу дополнить Михаила Васильевича. Если мы решим заключать этот новый мир, новое перемирие, то Коминтерн должен изменить характер своей деятельности. Вместо попыток организации восстаний ему должно будет вести пропаганду успехов Союза, заниматься комплексной разведкой и переманивать к нам представителей технической интеллигенции и культуры. Вы, наверное, слышали о приглашении Николы Теслы. Мировое светило. И это должно стать первой каплей дождя.

– Скажу больше. – поспешно заметил Фрунзе, когда Феликс замолчал. – США сейчас в поле газет и чаяний народных воспринимается как некий «остров свободы». Своего рода «земля обетованная», где каждый сможет выковать свое счастье. А что мешает нам стать еще одним «островом свободы»? Тем более, что законы у нас во многом прогрессивные. И для того, чтобы их довести совсем до ума, потребуется минимум усилий. А эффект, я уверен, будет колоссальный.

– Эффект чего? – скривился Сталин.

– Эффект в усыплении бдительности врага. Пока мы готовимся к нападению он должен расслабится. Потерять к нам интерес. Сцепиться со своими старыми противниками в традиционной схватке за ресурсы и земли. И дать нам шанс. Шанс на победу.

– Вы романтик Михаил Васильевич, – тяжело вздохнув, произнес Сталин.

– Товарищи, давайте проголосуем. Кто считает, что нам нужно сейчас пойти на перемирие с капиталистами? Временное перемирие. Для того, чтобы их потом раздавить словно паровым катком. Прошу. Поднимите руки.

Несколько секунд тишины.

Первым поднял руку Дзержинский. Вторым – Бухарин. Третьим – Сталин. Ну а дальше и остальные члены ЦК. Не единогласно, но около 90 % голосов.

Фрунзе улыбнулся и поблагодарил за понимание.

Расчет оказался верен. Это перемирие хоть и было Сталину не по нутру, да еще в таком формате, но играло ему на руку. Ведь идея построить социализм в отдельной взятой стране связана с банальностью – с желанием разыграть ту тугую колоду партийных функционеров, которую он набрал себе.

Михаил Васильевич слышал там, в прошлой жизни, довольно одиозные возгласы о том, будто бы коммунисты были государственниками. И что они сразу пытались возродить и спасти разваливающуюся Империю, не то, что «эти белогвардейцы». Но это было чушью чуть более чем полностью.

Коммунизм подразумевает построение бесклассового общества вне государства как системы. В теории. И красные начали хоть что-то делать в плане государственного строительства только после того, как стало понятно – мировая революция вот прямо сейчас не получится. Так и родился СССР – вынужденное, временное решение с массой фундаментальных противоречий, заложенных при его строительстве.

Сталин же, когда переходил к построению социализма в отдельно взятой стране, был вынужден вводить многочисленные «костыли», для того, чтобы вся эта «городуха» не развалилась. Да и переходил он к этому строительству не из-за того, что был государственник, а в рамках общей стратегии борьбы за власть. Посему эта идея с перемирием не могла Сталина не заинтересовать, так как резко усиливала позиции его клана. Особенно сейчас. После всплывании истории с Ягодой, которая грозила его похоронить при любом неловком движении.

Другой вопрос, что этот шаг был скорее подачкой. Своего рода сделкой, которая открывала куда более интересные возможности для Фрунзе и Дзержинского. Последний, например, получил полный карт-бланш на расследование «ягодного дела» и, как следствие, чистку рядов ОГПУ и НКВД от людей Ягоды. А Фрунзе? Он смог выиграть немного времени для укрепления своих позиций. Не только в армии. В целом. Потому что чем дальше, тем больше он начинал играть роль одного из ведущих лидеров ВКП(б), приобретая сторонников и союзников.

Временное перемирие… как оно есть…