Глава 2. Сахар, новая винтовка, дела в поместье, а в воздухе вновь запахло порохом

– Папа, папа за тобой приехали! – заскочил с криком в дом Лёшенька. – Там дяденька хроменький конями правит.

– Пономарёв Илья, ветеран-инвалид наш, – пояснил Алексей, отставляя от себя кружку с чаем. – Который у главного нашего конюха Харитона в помощниках.

– Ну допей ты уже до конца, потом поедешь, – попросила Катарина. – Опять ведь до вечера тебя не увижу.

– Не-ет, к обеду точно буду, – пообещал Алексей, выходя из-за стола. – Сейчас по полям проедусь, а потом на сахарный завод заскочу. Там уже к запуску всё готово, осталось только крутильно-выжимную центрифугу дождаться. Её скоро вместе с прессовальными машинами Степан Ильич должен по реке подтянуть.

Жаркое июльское солнце щедро опаляло своими лучами землю. Алексей с Ильёй ехали по просёлочной дороге, осматривая поля. Налившись молочным соком, уже начали твердеть колосья злаковых, тянулись вверх головки подсолнечника, виднелись белые и розовые цветки картофеля. У края картофельных посадок догнали группу крестьянок, во главе которых важно вышагивал помощник агронома однорукий Федот.

– Смирно! – рявкнул, вскинув левую ладонь к соломенной шляпе, инвалид. – Ваше превосходительство, полевой отряд следует к месту работ. Старший – отставной капрал Фёдоров.

– На какое поле идёте, Федот Иванович? – поинтересовался Алексей. – Гляжу, у многих вон мотыжки в руках.

– На свекловичное, ваше превосходительство. Вон там, левее, которое за картофля́ным будет. – Тот показал целой рукой. – Приказано его проредить и заодно саженцы окучить. А вчера мы вот это в порядок привели. – Федот показал на тянувшиеся вдаль ровные ряды ботвы.

– Жарко ведь, самое пекло сейчас, вон как солнце палит. – Алексей кивнул на небо. – Может, лучше бы оно к вечеру, всё хоть немного попрохладнее станет?

– Не-е, ваше превосходительство, терпимо. – Фёдоров махнул рукой. – Жар костей не ломит, чай уж привычные. А, бабоньки, как, небось, не сомлеем? – Он подмигнул столпившимся на обочине крестьянкам.

– Да чего уж там, жара да мошкара – самая летняя пора! – выкрикнула самая бойкая. – Дело привычное, барин, тем более с таким командиром, как у нас, бравым!

Проехав картофельное поле, Илья остановил двуколку[20]. По обеим сторонам дороги виднелись рядки растений со светло-зелёными глянцевыми листьями.

– Ого, да тут десятин пять, а то даже и семь будет, – произнёс Егоров, оглядываясь. – Там уже дальше что-то высокое растёт.

– Кукуруза это, ваше превосходительство, – поправляя хомут на лошади, подсказал Пономарёв. – Посадка её до самого леса тянется, а с другой стороны овраг. Лучше бы нам вот тут, левее, свернуть, мы как раз краем поля на хорошую дорогу к усадьбе выберемся.

– К сахарному заводу, Илья, нужно будет проехать, – вырвав из земли одно из свекольных корневищ, сообщил Алексей. – Жалейкин Василий с Лебедевым Михаилом просили к ним заглянуть. Хотят показать, что у них там получилось.

– К сахарному – это можно, – отозвался Илья. – Вёрст пять тут вдоль полей, потом вдоль Малиновки версты три, и уже он будет. Только позавчера на битюгах котлы к нему притащили.

– И как тебе кони? – поинтересовался Алексей. – Я слышал, уже две парные упряжки таких есть?

– Хорошие, ломовые, – уважительно проговорил Пономарёв. – Тяжести тянуть – самое оно. На следующее лето ещё с полдюжины молодых к этим прибавятся, можно бы и сейчас, конечно, их впрягать, да уж лучше подождать, пока костяк укрепится.

– А эти как? – Алексей кивнул на запряжённую пару.

– Вятские-то? – оглаживая густые гривы обоих коней, спросил Илья. – Хоро-ошие лошадки. Для извозу лучше всех, пожалуй, они как раз и будут. Никаких забот с вятскими, можно и овса даже особо им не давать, на одном только сене проживут. Главное, это чтобы выпас у них большой был, пусть даже и с подлеском. Ещё ведь и плодовитые коняки, – залезая в повозку, произнёс уважительно конюх. – Из трёх десятков кобылок, считай, что все ожеребились. Через пару лет можно будет на продажу половину молоди пускать. Но-о! Пошли, родимые! – И слегка подстегнув вожжами, он направил повозку к боковому просёлку.

– Ну показывайте, господа, что тут у вас получилось? – заходя в строение, начал расспрашивать Алексей. – Слышал, уже котлы на место поставили?

– Только монтируем, ваше превосходительство, – пояснил Лебедев. – Пара дней ещё – и пробную топку сделаем. Вот они. – Он показал на два медных бака, установленных на огромные печи. – А рядом измельчитель, работающий на водяном приводе. Как мы с вами и продумали: сначала свёкла моется вон в тех чанах и очищается от кожуры, потом её засовывают в измельчитель, где большая круговая тёрка-барабан стирает весь корень в стружку. Далее эту стружку загружают в баки с горячей водой, где она отдаёт сок. Потом прессуют всю оставшуюся твёрдую массу. А весь полученный сок уваривают, фильтруют и пропускают через центрифугу. Потом его опять уваривают, очищают от всяких примесей и снова уваривают до густоты. И так пока не выгонят всю влагу и не останется твёрдый сахар.

В голове Алексея не было того осмысленного рабочего процесса или той технологии, какая должна быть при его производстве. Помнил только одно, да и то обрывочно, что здесь применялась известь. А вот как, в какой момент и в каких пропорциях она добавлялась, тут он был в полном неведении. Поэтому становилось ясно, что до всего здесь придётся доходить методом практики.

– Много извести для начала не сыпьте, господа, – попросил он своих офицеров-отставников. – Делайте всё по-разному каждый раз и с добавкой поиграйте, и с температурой первичного нагрева свекловичной стружки. Будем отмечать результат после каждого приёма, таким образом мы в итоге и выберем оптимальный способ. Болотов, когда в Ботаническом саду испытания свои со свёклой проводил, говорил, что лучший выход сахара из измельчённой массы бывает тогда, когда она чуть-чуть до кипения не доведена. Несколько часов постоит в чане, после чего и выделяется из неё весь сахар. А уже потом уваривается сироп.

– Так и сделаем, ваше превосходительство, – уверил Жалейкин. – А почему только в октябре свёклу начнут убирать? Не слишком ли холодно, не измёрзнится она? Это пока её из грязи вытащишь да подготовишь, уже и ноябрь месяц наступит. Тут и морозы самые пойдут.

– Опять же на Болотова здесь сошлюсь, – ответил Егоров. – По его исследованиям и исследованиям учёных-ботаников из Пруссии, самую большую сахаристость наша свёкла набирает к середине и даже, пожалуй, к концу октября. Поэтому никакого смысла августовскую и даже сентябрьскую выкапывать нет, она просто не отдаст нужный нам сахар.

– Я же тебе говорил, Василь, что не просто так в непогоду её убирают, – произнёс Лебедев. – Кому охота в грязь и холод в поле возиться? Ваше превосходительство, так-то у нас всё здесь почти что готово. – Он повернулся к Егорову. – Ждём центрифугу и пресс. Как только смонтируем, подключаем водоливное колесо на Малиновке и можем начинать работу.

В конце июля, как и планировалось, по Оке к лихвинским пристаням подтянулись две баржи со станками, листовым металлом и ожидаемой оснасткой. На них же прибыли и Бочаров с мастером-инструментальщиком из Тулы. Запряжёнными в ломовые дроги волами тяжести начали перетаскивать по отсыпанной дороге в поместье. Какие-то механизмы сразу же шли на установку в цеха, какие-то перемещали на склады, где они должны были ждать своей очереди.

В конце сентября Алексею показали первую улучшенную винтовку. Буквально за месяц Яковлев установил на ней новый прицел, состоявший из латунной мушки на стволе, трёх откидываемых и одного неподвижного целика. Но самое главное, в этом ружье был уменьшенный калибр ствола и усовершенствованный затворный винт.

– Посмотрите, как удобно теперь пуля в казённик заходит, – показывал процесс зарядки ружья Бочаров. – А всего-то надо было винт немного нарастить и сделать этот самый нарост эдаким – как бы полукругло скошенным. Вот смотрите, теперь пуля, когда он вниз отвёрнут, словно бы на салазках, как по скользкой горке, по жёлобу в отверстие казённика скатывается. И никакого усилия сейчас прикладывать не нужно. А теперь засыпаем порох сюда и в замок и закручиваем обратно вороток.

Сделав оборот, винт вышел наверх и накрепко запер казённик.

– Оружие к бою готово, – взводя курок, заявил Бочаров. – Алексей Петрович, стрельнёте?

– Стреляй сам, Степан Ильич, – отказался Егоров. – Я потом сам перезаряжу и несколько выстрелов по дальней мишени сделаю.

Громыхнул выстрел, и Алексей принял у главного оружейника винтовку. Действительно, заряжать её стало гораздо проще, конусовидная удлинённая пуля сама закатывалась внутрь по скосу затворного винта и вставала в глубине казённика на своё место. Поднятый вверх винт, имея полукруглый выступающий срез, обзору вообще не мешал. Прицел тут был привычный, такой же, как и у егерского штатного штуцера образца 1778 года, рассчитанный на прямой выстрел до двухсот шагов на неоткидываемом щитике. Далее уже – на триста, четыреста и для самого дальнего в пятьсот шагов – планки-щитики нужно было откидывать. А вот прицел здесь можно было бы доработать. Взять хотя бы за основу открытый механический, как у той же трёхлинейки-мосинки. Конструкция его не такая уж и сложная, зато он будет гораздо удобнее этого, учитывая, что стрелять новой пулей из винтовки по групповой цели можно достаточно точно и свыше пятисот метров. Главное – это воспроизвести хорошо ему известную прицельную планку с прорезью и дистанционными отсечками, по которой будет двигаться хомутик, поднимая или опуская её в зависимости от дальности выстрела.

«Ну да над этим мы потом с Яковлевым Ефимом вместе голову будем ломать», – взглянув на стоявшего в группе оружейников мастера-инструментальщика, подумал Алексей.

– На сколько будете стрелять, ваше превосходительство? – поинтересовался Дубков.

– У тебя три самые дальние ростовые мишени на каком выставлены расстоянии? – поинтересовался Егоров.

– Самые-самые – это те, которые на семи сотнях шагов, – ответил тот. – Около двух с половиной сотен саженей отсюда до них. Мы бы и дальше выставили, да просто некуда, там овраг заворачивает. До ближних грудных – сотня шагов, потом на двух сотнях стоят ещё и на трёх. А вот дальше уже только одни ростовые идут.

– Ну вот по самым дальним я и отстреляюсь, – решил Егоров. – Будем считать, что это колонна неприятеля приближается к нам. Они и стоят-то все рядом. – И вставил первую пулю в казённик.

Гремели выстрелы, приклад бил привычно в плечо, разлетались облачка от сгоревшего пороха, а Алексей ловил в прорезь мушку. «Удобно, гораздо удобнее, чем из привычного дульнозарядного оружия стрелять, – бежали в голове мысли. – Неужели мне всё же удалось изобрести отличную, опережающее своё время винтовку. Да, в ней заложены мысли многих хороших оружейников мира, но ведь это я со своими мастерами, это мы вместе смогли собрать все эти мысли и воплотить их в готовое работающее изделие. Только вот вопрос, не рано ли выпускать его на сцену? Покажи моя винтовка себя особо эффективной сейчас, ведь неизбежно начнётся оружейная гонка, и у главного противника России на это время – Франции, которая очень скоро станет наполеоновской, будет гораздо больше возможностей наделать огромное количество таких же, попади хоть одна её солдату в руки. А ведь при большой войне, если вооружить такими винтовками большое количество своих воинов, это обязательно рано или поздно случится. На французов уже сейчас трудятся бельгийские, голландские и итальянские оружейники. Да и у них самих имеется несколько мощных заводов, а скоро ещё и прибавятся оружейные производства с завоёванных германских земель. Что будет, если пусть даже не все наполеоновские солдаты, а часть их, причём часть самая лучшая, скажем в сотню тысяч человек, придёт в Россию с таким вот нарезным оружием? Сможет ли наша армия выстоять на огромных полях сражений под тем же Смоленском или Бородино? Да ещё и с такими правителями».

«Неуставной пулей стрелять строго настрого запрещено, она вызывает свинцевание ствола и его разрыв, калеча и убивая стрелков», – вспомнилось из недавнего.

«Нет, не пришло ещё время для этого оружия, – делая очередной выстрел, решил Егоров. – Как бы ни чесались руки запустить винтовку в серию и представить её для вооружения армии. Но нет, пусть она лежит пока на моих поместных складах в масле и ждёт своего часа. Накопится на вооружение, скажем, полноценной дивизии, вот и покажет тогда себя на поле боя. В тринадцатом и четырнадцатом году у французов уже просто не будет времени перевести всё своё оружейное производство под новый образец. У них в это время под ногами будет земля гореть. А вот Россия вполне себе даже сможет выпустить несколько десятков тысяч таких винтовок, убедившись в их эффективности на поле боя. Потом, конечно, у мировой истории развития оружия будет новый виток, но мы, русские, всё равно уже будем здесь законодателями, наработав приличный опыт». И плавно спустив спусковой крючок, Алексей сделал последний, девятый выстрел.

– По три пули в каждую дальнюю выпустил, – произнёс он, опуская ствол. – Кто следующий стреляет?

– С вашего позволения, ваше превосходительство. – Яковлев принял оружие. – Я стрелок не из лучших, поэтому по самым ближним буду палить. – И убрал откинутый дальний щитик.

– Кстати, замок не дал никой осечки, – повернувшись к Бочарову, заявил Алексей. – И кремень на курке устойчиво стоит. Неужто вы и замок смогли подправить?

– Самую малость, Алексей Петрович, – вздохнув, ответил главный оружейник. – Что-либо серьёзное сделать тут очень сложно, система давно и многократно отработана уже за века. Усилили и утяжелили немного курок, а на его губки свинцовую пластину поставили для лучшего прилегания кремня. Чуть опустили затравочное отверстие на полке, чтобы меньше пороха в него подсыпать, а само его слегка расширили. Но самую малость, а то пороховые газы начинают из казённика вырываться. Ещё пружины немного переделали. И всё это опытным путём. Дальше будем думать и улучшать, замечая, как лучше винтовальное ружьё работает. Для всего этого, конечно, много времени нужно и большой отстрел. Провести бы настоящие войсковые испытания, хотя бы полгода, глядишь, и какие-нибудь не увиденные нами недостатки себя бы показали, а мы бы их потом выправили.

– Войсковые испытания, – произнёс задумчиво Алексей. – Самой малой партией, чтобы не утратить, не дай Бог, ни один образец. Вполне может быть. Посмотрим, как жизнь всё устроит. Ну что, продолжаем стрельбу? Мастер Яковлев, огонь по мишеням!

Пролетело с последними пригожими днями бабье лето, и небо затянуло дождевыми тучами. Жизнь в поместье тем временем шла своим чередом, на оружейном заводе установили три новых станка, прессовальные и штамповочные машины. Запустили сахарное производство и из первой партии корнеплодов получили полпуда грязно-жёлтой продукции.

– Вид, конечно, у него не очень, но зато ох и сладкий, – покачав головой, отметил Иван Кузьмич. – Неужто получилось?

– Получилось, получилось, – подтвердил Алексей, кладя в рот отколотый кусочек. – Ты не смотри на неказистый вид, Кузьмич, умных людей привлечём, денег им заплатим, подскажут, как его обелить. Главное, что технология, сам способ выработки сахара у нас верный. Теперь дело за селекцией, то есть за отбором корней с бо́льшей сахаристостью. Дай срок через десять лет с бурта не полпуда будет его выходить, а все три.

– Дай-то Бог, Алексей Петрович, дай-то Бог, – выразил надежду Лазарев. – Издержки мы большие несём с этим оружейным производством, столько механизмов и станков закупили – жуть. В банке у нас ни рубля свободного нет, всё, что с продажи товара получаем, в расчёт тут же уходит. Новые изделия нужны, что будут спросом пользоваться, такие как одеколон этот. Хорошо, кстати, себя он показал в Нижнем. Бо́льшую часть оптом в Москву и Петербург забрали, и ещё сверх того на него заказ хороший есть. Признаться, никак не ожидал такого, думал, пустое, игрушки. А вот поди ж ты. Что там по железной посуде говорили и писчему перу?

– Прессовальные и штамповочные станы запустили, будет тебе новый товар скоро, Иван Кузьмич, – пообещал Алексей. – Ты для начала о рекламе, о раскрутке его подумай. Одеколон-то и сам к покупателю пробьётся, а вот с посудой и перьевыми ручками посложнее. У нас ведь ярмарки не только в Нижнем Новгороде бывают?

– Ох, да почитай, что в каждой губернии они есть! – воскликнул Лазарев. – А то и в уезде, но эти-то совсем малые. А есть и центральные, преогромные. Это: Макарьевская под Нижним, Ирбитская и Пермская на Урале, – начал перечислять он, загибая на руке пальцы, – Оренбургская у киргизских степей, Свенская под Брянском, Крещенская и Роменская в Малороссии, да та же старинная Тихвинская у Великого Новгорода. Каких только нет ярмарок, и у каждой своё время торга.

– Ну вот и пошли ты своих приказчиков по самым главным, – посоветовал Алексей. – Пусть товара у них при себе и не будет много и торговать они станут не оптом, а в розницу, главное, чтобы показывали, каков вообще он у нас. К каждому купцу грамотного человека приставь. Пусть он этим железным пером перед всеми зеваками на листах чернилами пишет, да вон хоть тот же наш адрес и список товаров на этих листочках, и те листочки потом купцам раздаёт. Заинтересуются, значит, меньше товара придётся тебе из поместья вывозить и потом большим оптом вдали сбывать. Прямо из поместья будешь его по лучшей цене отпускать. На своей земле-то, небось, и торговаться полегче?

– Ну да, есть в этом какой-то толк, – прокручивая в голове услышанное, согласился с Алексеем Лазарев. – Если человек издалека приехал, ему с пустыми руками обратно возвращаться уже не резон. А в той же железной посуде, которую заводчане прессом выработают, можно на той же ярмарке и обедом торговых людей угостить, а потом ещё им и цену её сказать, глядишь, кого и заинтересует, – уже увлёкся мыслью купец. – Вы, Алексей Петрович, главное, мне побольше всяких новинок давайте, а меж ними я и старый товар буду сбывать.

«Старый товар, – подумал, улыбнувшись, Егоров. – Вот ведь десятка лет не прошло, а у Лазарева подсолнечное масло и крахмал уже старым товаром стали – хваткий купец».

В конце октября в поместье прикатила карета с супругами Кулгуниными.

– Еле доехали, – отряхивая на крыльце сапоги, проворчал Олег. – Такие дороги ужасные. Под Малоярославцем ось треснула, три дня на постоялом дворе проторчали, пока её чинили. Не спешат, оболтусы, еле ковыряются, а мы тут в тоске с Аннушкой сидим ожидаем. И дом уже совсем близко, и никак до него не доедешь. Вы как тут?

– Да у нас-то всё в порядке, – улыбнувшись, ответил Егоров. – Ты же меня на хозяйстве оставил, как по-другому может быть?

Йована с кухарками тем временем развила бурную деятельность, готовя большой ужин. Раздули в самоваре угли и выставили на стол мясной и сладкий пирог.

– Пока горячий чай вам с дороги, – расставляя чашки, пояснила Катарина. – А через пару часов уже и всё серьёзное поспеет.

За большим столом в гостиной неспешно текла беседа. Олег обстоятельно рассказал, как поступали в кадетский шляхетский корпус мальчишки, как повидался в имении со старшим Милорадовичем и с офицерами в полку.

– Твой Серёжа в полном здравии, загружен делами службы, но всё время о вас с детьми думает, – заставил он оторваться от привезённого письма Милицу. – Надеется испросить отпуск на следующее лето. Сейчас с этим очень непросто, всё через государя проходит, любые дела в войсках он пытается самолично решать. Офицерам установлены ежегодные отпуска в тридцать суток, и даже для нижних чинов их определили, чего раньше отродясь не было. За опоздание с прибытием в свою часть – гауптвахта, а можно и вовсе даже чина лишиться. Нет уж той вольницы, что при матушке императрице была, всё по уставам и инструкциям расписано. Войска нынче с плацев не вылезают, и каждый день, кроме воскресенья, в муштре проходит. Многие недовольны прусскими порядками…

– Ты бы кружечку с собой захватил, Олег, и мы бы в кабинет прошли? – прервал его Алексей. – Незачем здесь об этом толковать. Пусть Аннушка пока рассказывает, в чём сейчас в Петербурге ходят, какая нынче мода и чем Милорадовичи вас у себя потчевали.

Мужчины встали из-за стола и удалились из гостиной.

– Ну, теперь излагай, – присаживаясь за свой рабочий стол, произнёс Егоров. – Вижу, есть что рассказывать, если даже при всех о прусских порядках заговорил.

– Да ты и сам, небось, обо всём знаешь. – Тот развёл руками. – Ох и непросто сейчас на службе, словно бы под гнётом все находятся. Многие боевые военачальники и даже старшие офицеры в отставку отправлены, да и не только они, даже в дипломатическом корпусе и то гонения. Наш генерал-квартирмейстер барон фон Оффенберг, оказывается, уже год как в опале и заменён на графа Разумовского. После этого назначения и началось вновь сближение с Веной, а охлаждённые при императрице Екатерине отношения с австрийскими Габсбургами снова потеплели до союзных.

– Ну это понятно почему, австрийцам позарез нужна опора в противостоянии с французами, те их теснят, – стал рассуждать Алексей. – Пруссаки же надломились и вообще вышли из войны, все свои земли по левому берегу Рейна они отдали, лишь бы замириться. Англичане только лишь на море действуют и блокируют порты. Вот и осталась Австрия одна на материке против испытанной в боях французской армии. Помяни моё слово, Олег Николаевич, австрийский император Франц Иосиф непременно постарается убедить нашего Павлушу ему на помощь прийти. Найдёт чем голову ему задурить.

– Даже спорить не буду, – согласился тот. – Часть наших войск, стоящих в Польше, по приказу императора перемещается нынче ближе к границам Австрии, а у Киева и Смоленска собирается большой экспедиционный корпус. Поговаривают, что к нему из Санкт-Петербурга направится вскоре Московский мушкетёрский полк, пара сводных гренадерских батальонов и наши егеря.

– Вот это новости! – воскликнул Алексей. – В воздухе запахло порохом и на запад вновь перебрасываются войска?! А кто же ими будет командовать?! Суворов-то, небось, так и пребывает в опале, в ссылке?

– Поговаривают, что как таковой опалы уже вроде как и нет, а надзор с него давно снят, – пояснил Кулгунин. – Александр Васильевич сейчас в своём имении проживает, в Кончанском. В феврале ему было позволено даже вернуться в Петербург, но долго он в нём не задержался, раскритиковал новые порядки, поиздевался над придворными, пошколярничал и уехал обратно в деревню.

– Ну вот, и с меня тоже надзор сняли, – проговорил задумчиво Егоров. – Последний раз капитан-исправник как раз ведь перед вашим отъездом здесь был. Помнишь, ещё на веранде наливочки Йованы откушал и обратно засобирался. С тех пор и не приезжал более, да и я, признаться, никуда всё это время не выбирался, у меня и тут в поместье забот выше головы. Ну хорошо, Суворов не в опа́ле, но он ведь и не в армии, кто же тогда нашими войсками будет командовать, если вдруг поход в австрийские земли и в Италию состоится?

– Гусев сказал, что старшим над собираемыми войсками пока Андрей Григорьевич Розенберг поставлен, – ответил Кулгунин. – Пророчат ему в помощники Вилима Христофоровича Дерфельдена и Максима Владимировича Ребиндера. Ну и помимо них ещё есть генералы пониже рангом: Яков Швейковский, Фёрстер, Багратион, Римский-Корсаков и дальний родственник нашего Живана – генерал-майор Михаил Андреевич Милорадович. Вроде неплохие командиры собираются, не находишь?

– Всё это так, Олег, хорошие, храбрые генералы! – воскликнул горячо Егоров. – Но нет среди них такой величины, какая была бы сравнима с Суворовым! В таком походе, где ты оторван от родины и окружён лукавыми союзниками, высоченными горами и отважным опытным врагом, хорошим генералом быть мало, нужно быть гением! А таковых у России сейчас только лишь двое – это Ушаков на море и Суворов на земле!

– Поговаривают, что предлагал Павел Петрович фельдмаршалу опять на военную службу вернуться, – заметил Кулгунин. – Даже его колкости и шутки терпел. На вахтпарады несколько раз водил и смотры с непривычно быстрым для него прохождением войск устраивал. И что толку? Александр Васильевич то мундир у капрала подёргает: «Тяжело тебе в такой обтяжке, братец, ходить? Сапоги до колен, тесные, как в баталии будешь в них бегать?» И похлопает по голенищам. То между проходящих по плацу взводов мечется: «Стопчут, ох стопчут! Ноги-то вон как высоко задирают!» В карету по четверть часа бывалочи садился. Шпагу-то наискось сзади по прусскому обычаю, чтобы она маршировать не мешала, сейчас носят. А он в дверь пролезть с ней никак не может – не пускает его шпага. Карету вокруг обежит и в другую дверь с криком лезет, так ведь и в эту он тоже никак не влезает. И так вот крутится вокруг кареты, голосит. Придворные глаза пучат, император то краснеет, то бледнеет, а он знай шутействует по-своему.

– Да-а, трудно сейчас Суворова понять, – заявил Алексей. – Только лишь потомкам станет ясно, что не скоморошество это, не комедиантство, а, скорее, по старой русской традиции – юродство. Только таким чудным способом и можно ведь горькую правду сейчас до окружающих доносить. Что с юродивого возьмёшь, он лишь одному Богу подотчётный. А умный человек призадумается и смысл в его юродстве, и в его словах, глядишь, найдёт.

– Может быть, никогда над этим не задумывался, – произнёс Кулгунин. – При дворе вдоволь над вельможами поиздевался, у новоявленного генерала спрашивает во всеуслышание: «Не скользко ли сражения вести ему на скользком паркете?» Перед напыщенным важным сановником подпрыгнул и заголосил: «Поцеловал бы в губы тебя, да нос твой мешает!», зато истопнику в ноги поклонился. Придворные ему: «Александр Васильевич, да это же просто слуга!» А тот мгновенно им: «Сегодня слуга, а завтра, глядишь, и граф!», а сам при этом на бывшего брадобрея камердинера императора Кутайсова глазами косит. В общем, уехал Суворов обратно в Кончанское, ладно хоть без очередной опалы обошлось.

Итальянский, Швейцарский поход, переход через заснеженные Альпы, кто же не знал в России будущего про великие свершения русской армии во главе с Александром Васильевичем, и Алексей, встав из-за стола, заходил по комнате в возбуждении.

– Сейчас конец октября, – произнёс он, остановившись напротив большой карты, закреплённой на стене. – Уже в конце ноября войска встанут на квартиры и, переждав зиму, двинутся в сторону Италии. Сама кампания, как я думаю, начнётся в апреле. Ну что, Олег Николаевич, нужно потихоньку и мне собираться. Скоро опять под началом Суворова людей в бой вести.

– Откуда такая уверенность, Алексей? – Тот удивлённо вскинул брови. – Только ведь обсуждали, что нет места Александру Васильевичу в военачальниках при Павле? Не потерпит он новых порядков. Как же им вместе при стольких-то противоречиях сойтись?

– Ничего-о, жизнь заставит, – загадочно улыбаясь, утверждал Егоров. – Лишь бы Суворов про меня не забыл, когда будет собираться. Он человек увлечённый, когда у него дело появится – не до опального егеря будет. А как было бы хорошо при нём последнюю кампанию пройти. Винтовки свои новые испытать, полк сохранить. С гатчинским-то командиром, который пороху не нюхал, боюсь, потери большие у ребяток будут. А пошлю-ка я ему в Кончанское письмецо, самое что ни на есть обычное, поздравлю, скажем, с тем же днём рождения. Помнится, он у него в ноябре? Даже если поступающая ему корреспонденция и проверяется, что уж тут такого в поздравлении от бывшего подчинённого своего командира? Да и Суворову получить его будет приятно, мало ведь кто опальному осмелится писать.