Глава 5. К Бергамо

– Славно повоевали, братцы! – объезжая выстроенные на поле войска, молодцевато выкрикнул Суворов. – Теперь и главные силы неприятеля бить можно. Начало за нами, а у него дрожь в коленках. Осталось только дожать!

– Дожмё-ём, дожмём! – кричали стоявшие в ротных линиях солдаты. – Веди нас, отец!

– Дожмём, чего ж не дожать, – проворчал стоявший в группе волонтёров Макарович. – С таким-то командиром грех на месте стоять. Ещё бы винтовочку в бою испытать. – Он похлопал по кожаному чехлу.

– Господа, долгого отдыха вам дать не могу, – оглядывая стоявшую в шатре группу генералов, заявил главнокомандующий. – Основные силы неприятеля вытянуты вдоль реки Адды на сто вёрст и прикрываются ею. К ним подтягиваются подкрепления с запада из Пьемонта и с юга из Генуи. Каждый день промедления – это тысяча, а то и две вставших против нас французских солдат. Расположившийся в сильной оборонительной позиции противник силён, но в этом есть и его слабость, потому как именно атакующий решает, как строить баталию. А строить мы её будем так. – И он подошёл к разложенной на столе карте. – Пожалуйте сюда, господа. Сюда, сюда. – И поманил стоявших нерешительно австрийцев. – Река Адда. – Фельдмаршал провёл карандашом по длинной, спускающейся с севера на юг извилистой линии. – У Шерера в самом центре его позиции перед городами Трецо, Ваприо и Кассано стоит дивизия генерала Гренье. На юге у Лоди расположилась дивизия Виктора, а на севере от Лекко до Трецо генерала Серюрье. Мы создадим крепкий ударный кулак из основных наших сил вот тут в центре. – Суворов показал на карте место. – И под покровом ночи осуществим переправу на западный берег Адды. Здесь же, развернувшись, потесним и разобьём основные силы французов. Для осуществления замысла необходимо сковать дальние фланги неприятеля, чтобы он не перебросил свои силы к основному месту боя. На юге отвлекающий удар будет наносить бригада генерала Зекендорфа. На севере в районе Лекко французов атакуют генералы Багратион и Егоров. От вашего напора и отваги, господа, будет зависеть успех всей баталии. Если французы разгадают мой замысел, они сконцентрируют все свои силы против нашего наступающего центра, мы понесём потери, и атака сорвётся. Для вступающих после переправы в бой войск это может вообще обернуться катастрофой. Поэтому делайте всё возможное, чтобы противник был уверен, что именно на юге и на севере сражаются наши основные части, дабы он держал против вас свои большие силы. Теперь диспозиция для наших действующих войск в центре: дивизии генералов Вукасовича и Розенберга наводят переправу через Адду у Бривио и переходят реку в нескольких пунктах, дивизия Отта переправляется в Трецо, а дивизия Цопфа в Ваприо…

«Александр Васильевич, как обычно, в своём атакующем стиле: глазомер, быстрота, натиск, – думал, разглядывая карту, Алексей. – Пара раскрывающих оборону противника лёгких ударов сбоку, а потом ошеломляющий, нокаутирующий удар собранными в кулак основными силами в центре. Хорошо, когда это свои проверенные в боях войска, а вот как тут будут драться союзники?» – Он посмотрел на внимательно слушавших Суворова австрийцев. – «И даже не то что драться, а насколько они будут быстры в манёврах? А здесь, увы, не всё так гладко. Тяжеловаты цесарцы на подъём. Рискует Александр Васильевич, ох и рискует. А если какая-нибудь из дивизий союзников вдруг затянет с переправой и неприятель потеснит остальные и даже обратит их в бегство? Русских войск здесь едва ли треть от всех сил. Выстоят ли? Не скинут их штыками французы в реку?»

– Уповаю на вашу стойкость и стойкость ваших войск, господа, – долетел до сознания голос Суворова. – Вперёд позволяю два, три и десять шагов; шаг назад – смерть! Действуйте больше штыками, сбив неприятеля с позиций, продолжайте его преследование до полного разгрома!

– Перед Лекко ещё крепость Бергамо на пути, – идя с Алексеем после совета по военному лагерю, произнёс Багратион. – Какие силы неприятеля в этой крепости засели, нам неведомо. Не хотелось бы там застрять. Сами слышали, Алексей Петрович, командующий настаивает на скором марше и начале боя у Лекко не позже пятнадцатого числа, на этом вся его генеральная диспозиция построена. Думаю перед нашей колонной казаков Грекова и Денисова пустить, плохо, что слишком мало их.

– У меня конно-егерский эскадрон есть, могу им казаков усилить? – предложил Егоров.

– Отлично! – обрадованно воскликнул Багратион. – Ваши конные стрелки как раз к месту. Очень жаль, что не ввели в штаты егерских полков такие вот эскадроны.

– Ваше превосходительство, разрешите представиться! – От одного из костров к двум шедшим генералам метнулся молодой офицер. – Подпоручик Низовского мушкетёрского полка Егоров!

– Ильюха! – воскликнул Алексей, делая шаг вперёд. – Сынок!

– Здравия желаю, господин генерал. – Вытянувшись по стойке смирно, тот вскинул ладонь к треуголке.

– О как! – Багратион покачал головой, улыбаясь. – Ну обнимитесь, что ли, чего вы как не родные, как не русские! Алексей Петрович, я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать.

Минут через десять сидя у костра в расположении Низовского мушкетёрского полка, Алексей пристально вглядывался в лицо возмужавшего сына.

– А нас из Белоруссии ещё в октябре маршем в Австрию отправили, – рассказывал тот. – На зимних квартирах под Веной стояли, думали, на средний Рейн против Массены воевать пошлют, а тут уж и в Италии кампания началась. В конце февраля нас маршем к Вероне повели, чуть-чуть мы на сражение при Маньяно не поспели, без нас там австрийцы справились.

– Навоюешься ещё, какие твои годы. – Алексей, усмехнувшись, толкнул плечом сына. – Как у тебя служба складывается, как с людьми, с начальством? Ладишь?

– Да всё хорошо у меня, – ответил тот, пожимая плечами. – Командир роты капитан Никитский прекрасный человек, командир батальона и полка благосклонны, мелочными придирками меня не докучают, если и устраивают разнос, то по делу.

– А с нижними чинами как? – поинтересовался Алексей.

– По справедливости всё, о солдатах забочусь, – ответил тот. – У меня в полуроте за весь прошлый год ни один на гауптвахте не был, и через строй никого не прогнали.

– А в других? – полюбопытствовал отец.

– Да всякое бывало, – пожав плечами, признался Илья. – Бывало и за дело, и так, сам же знаешь, пап, как оно в армии…

– Ваше превосходительство, старший унтер-офицер Матвеев! – подойдя к костру строевым шагом, громогласно представился крепкий служака. – Разрешите обратиться к подпоручику Егорову?!

– Обращайтесь.

– Ваше благородие, мы там кашки для вас оставили, – косясь на генерала, зачастил унтер. – Только вот много её, на двоих точно хватит, и хлеба ещё две краюхи.

– Ваше превосходительство, отведаете мушкетёрской каши или вы только егерской изволите трапезничать? – произнёс с улыбкой Илья.

– Отчего же не отведать, отведаю, – улыбнувшись, сказал старший Егоров. – Вот и сравним сейчас, какая из них жирней.

– Ваше благородие, чашек нет, только из котла, – прошептал, наклонившись к Илье, унтер. – Если только к командиру батальона за ними сбегать?

– Отставить чашки, старший унтер-офицер Матвеев! – повысил голос генерал. – Из котла ведь даже вкуснее ужин, лишь бы ложка была.

– Есть отставить чашки! – выкрикнул тот, выпрямившись. – Разрешите котёл поднести?!

– Несите. – Генерал махнул рукой.

Обычная солдатская каша из разваренной дроблёной крупы, заправленная салом и луком, что у егерей, что у мушкетёров или гренадеров, везде она была одинакова, но Алексей, поднося ко рту ложку, громко нахваливал.

– Ох и хороша, ох и знатный готовщик, вот же умеют мушкетёры кашку варить! Нужно и своим егерям подсказать, как надо. Ох, спасибо, уважили…

– Егорка с Колькой в один взвод кадетского артиллерийского корпуса попали, – рассказывал он новости, поужинав. – Испытательные экзамены при поступлении самолично без всяких поблажек сдали, да и немудрено, их столько человек в поместье готовили. Олег с тётушкой Аней пару раз перед отъездом из Петербурга навещали, говорят, малыши совсем, цыплята, а уже в военный мундирчик одеты, важничают.

– Николашка с Егоркой кадеты, обалдеть! – Илья покачал головой. – У меня ведь два года всего прошло, как выпустился, а такое чувство, словно бы я всю жизнь в полку.

– Это хорошо, значит, твоё, значит, как семья для тебя армия, – произнёс задумчиво Алексей. – У меня тоже так было, пока твою маму не встретил.

– Да нет, пап, семья для меня там. – Илья кивнул на тёмную, восточную сторону горизонта. – Тут другое. Шесть лет в кадетском корпусе, два года в полку, привыкнуть бы давно нужно, а всё одно по дому скучаю. Выслужить бы чин новый в этой кампании и Анну на темляк за храбрость получить – да к маменьке с бабулей в поместье, чтобы порадовались. Э-э-эх!

Армейский лагерь просыпался под бой барабанов и звуки труб. Солнце ещё не успело взойти над горизонтом, а казаки и егеря, наскоро перекусив, уже устремились по старинному тракту на запад.

– Цельный день будем бежать, помяните моё слово, братцы, – проговорил, поправляя за спиной вещевой мешок, Лошкарёв. – До Бергамы этой, как я слышал, полсотни вёрст, а взять её до завтрашнего вечера было велено.

– Коли было велено, значит, возьмём, – утверждал топавший с левого боку от него Южаков. – Вон как с Брешией удачно вышло, и на стены не пришлось даже лезть. Я едва ли с десяток раз стрельнул.

– Это да, так-то легко далась, – согласился с ним Нестор. – У нас и раненых ни одного в роте нет. Одни только дозорные кровушку пролили.

– Да и у них только лишь трое в лазарете, – присоединился к разговору Лыков. – Я, когда от провиантмейстера шёл с порционом, со знакомцем Савелием Соловьёвым, который из дозорных ефрейторов, побалакал немного. Говорит, всё быстро у них случилось, только у северного моста немного перестрелка с пикетами была. Да и то не жаркая, кого пулей из французов не взяли, того потом штыком закололи. Соловью самому пуля плечо обожгла, на перевязку в лазарет он ходил. Так-то шибко довольный.

– А чего ему не быть довольным? – произнёс, обернувшись, командир отделения. – Дозорных всех по приказу генерала опять в одну роту собрали, вот они и приободрились.

– Так это понятно, со своими-то завсегда лучше воевать, – заметил Южаков. – Фрол Иваныч, ну чего ты, спрашивал у капитана про сапоги? Ладно, вот сейчас мы на тракте, а ежели по лесу или по горам вдруг придётся бегать?

– Да там и кроме меня спрашивальщиков хоть отбавляй! – буркнул тот. – Чего ты ко мне-то, Ванька, привязался?

– Так ведь ты же первый командир мне, – хмыкнул Южаков. – Как же это через голову я буду скакать?

– Обождите маненько, – заявил Горшков. – Не сегодня, так завтра к Егорову ротные подойдут и спросят. А пока голенища велено не трогать, терпеть. Скажите спасибо, что букли с косами на время войны отменили и заплечные мешки вместо ранцев опять вернули.

– Так-то оно так, за это, конечно, спасибо, а вот дозорные не стали ждать, сами всё на ночёвке укоротили, – проворчал Лыков. – Теперяча у них сапожки как когда-то в Турецкую удобные, а нам они по колено ноги стягивают.

– Ну и шёл бы в дозорные, Тихон, вечно всё не по-тво́ему! – буркнул ефрейтор. – Мы-то на виду всё время по тракту в колонне топаем, а их не видно, они за казаками следом бегут.

– Подтянись! – донеслось из головы колонны. – Шире шаг, ещё немного – и часовой привал будет!

– Ваше превосходительство, ротные командиры с ходатайством подходили, – обратился к Алексею на отдыхе Гусев. – Просят обувь и мундиры поправить. Неудобно, дескать, в них воевать, мешают в манёвре, сковывают.

– Что конкретно мешает? – спросил, поливая свои коротко стриженные волосы из фляжки, Алексей.

– В первую очередь длинные голенища сапог, – ответил главный квартирмейстер. – На параде такие, может быть, и красивы, а в поле с ними мука. Предлагают наполовину укоротить.

– Ещё что? – расстёгивая крючок высокого ворота, продолжал расспрашивать Егоров.

– Ну вот ворот этот, обшлага рукавов, кюлоты, всё ведь тесное, неудобное, – перечислял Гусев. – Я уж про колпак молчу, его-то всё равно никак не изменишь.

– Александр Павлович, ты что на это скажешь? – спросил у полкового интенданта Алексей. – Можно хоть что-то с этим поделать?

– А что тут поделаешь? Мундир утверждён самим государем, и изменения в нём возможны только лишь с его личного позволения. С огнём играем, Алексей Петрович, уж не мне это вам говорить. И так все ранцы в главном армейском магазине под Веной оставили, на заплечные мешки перешли. Погон второй нашили, хвосты. А дозорная рота в эту ночёвку сама втихаря голенища сапог укоротила. Донесёт кто наверх – не поздоровится. Мундирам и обуви ещё ведь срок выноса не наступил. Придём в этом обратно в столицу, и там, на Семёновской, опять конфуз случится.

– До Семёновской ещё дожить нужно, – проворчал Хлебников. – Начало кампании только сейчас, а к концу её не знаю, что вообще из мундиров и обувки целым останется.

– Ну да, если так говорить, тогда и воротник с обшлагами рукавов нужно спарывать, фалды убирать сзади, а вместо егерских колпаков пастушьи шапки надевать, – перебил его Рогозин. – На кого похожи станем? На разбойников? Мы регулярная русская императорская армия!

– Тихо-тихо, Александр Павлович, не шуми, – остановил своего интенданта Егоров. – Армия, армия, никто с этим не спорит, с положенной для неё дисциплиной и уставом, и всё же кое-какие послабления для егерей, я думаю, можно сделать. Под мою личную ответственность. – Он поднял вверх руку, увидев готовившегося возразить Рогозина. – Воротники и головные уборы мы, конечно же, трогать не будем, на них приборный полковой цвет, войсковая символика и знаки различия чинов. Это святое. Разрешаю обрезать всем сапоги и ровно, с загибом подшить у голенищ верх, чтобы не махрился. Крючки на воротнике разрешаю застёгивать только на построении. То же касается и двух крайних пуговиц на обшлагах. Фалды мундира не трогаем, Бог с ними, пусть будут, а то и правда на оборвышей будем похожи. По гренадным сумкам, вторым пистолям и короткому холодному оружию всё раньше обговаривали. Если аккуратно, в кобурах и чехлах, то пусть носят.

Эскадрон Воронцова следовал в самой середине конного отряда. Только что с западной стороны к командирам казачьих полков прискакал гонец с известием.

– В трёх верстах перед нами по этой же дороге отходит до батальона неприятельской пехоты с двумя орудиями на передках, – рассказывал он. – Перед городскими стенами стоит аванпостом ещё около двух рот при пушке. Сколько неприятеля в городе – не видно.

– Ну что скажете, станичники? – собрав есаулов, обратился к ним седой, бородатый полковник. – Будем город, как и в прошлой раз, вокруг объезжать али, может, сразу по хранцузу ударим?

– Мало славы вокруг неприятеля скакать, нужно самим нам бить, Андриан Карпович, – пробасил самый взрослый из командиров. – О три дня назад за ту крепость взятую никто ведь нас не похвалил, вся благодарность одним егерям только досталась. – И покосился на присутствовавшего при совете Воронцова.

– Сами бить, самим надо! – зашумели казаки. – Глядишь, с наскока-то, с нежданности и опрокинем безбожников!

– Что вы, господин капитан, скажете? – Командир казаков обратил взор на Воронцова.

– Я в вашем полном подчинении, Андриан Карпович, – произнёс тот. – Что прикажете, то мы будем делать. Но по мне – лихая атака лучше долгого кружения. Если французское подкрепление, которое сейчас к крепости направляется, успеет в неё зайти, потом нашим же войскам его из-за стен придётся выковыривать.

– Резонно, – пробасил присутствовавший здесь же второй казачий полковник Греков Пётр Матвеевич. – Тогда, Карпович, сказывай всем нашу задумку…

Через час после этого совета казаки нагнали шедшую к Бергамо колонну французов, до укреплённого аванпоста ей оставалось пройти от силы версты три.

– Веди своих сам, Иван Матвеевич! – крикнул Грекову Денисов. – Мы, как только сумятица у ворот начнётся, сразу ударим.

Грековский полк казаков, отделившись от основных сил, принял вправо и по малой дороге начал обходной манёвр. Расчёт был выйти ко въезду в город за аванпостом. Именно в этот момент и должна была состояться атака главными силами. Тем временем отступающая колонна французов достигла аванпоста и застыла на месте.

– Эх, сейчас бы самый раз её бить, – проговорил, привстав на стременах, Денисов. – Вон как там всё перемешалось, на дороге столпотворение, пушечкам не ударить, господа офицеры меж собой балакают, их солдаты усталые, только и думают, где бы прилечь. Ну же, где Матвеевич?! Упустим время! – И резко обернувшись, выхватил из ножен саблю. – Казаки-и! – призывно выкрикнул он, подняв клинок. – Время дорого! За мной! Секи ворога! Коли его пиками!

– Эскадрон, сабли наголо! – рявкнул Воронцов. – В атаку!

Восемь сотен конницы ринулось по дороге. Прошло всего несколько секунд, и у аванпоста началась суета. Гомонили, пытаясь развернуть людей из колонны в оборонительные порядки, офицеры, горланили, норовя разглядеть атакующих, артиллеристы и стрелки аванпоста. Именно в этот момент с гиком и свистом у них в тылу выскочил из оливковой рощи полк Грекова. Часть его, отделившись, ринулась к городским воротам, другая понеслась к аванпосту.

– Ура-а! – кричал в неистовом восторге Воронцов, занеся вверх саблю.

– Ура! – ревели конные егеря и казаки.

Расходясь перед неприятелем в стороны, русская конница врубилась в сбитые, перемешавшиеся порядки французов. «Эх!» Резкий взмах – и сабля ударила по голове фузилёра. Конь капитана проскочил вперёд, сбив кого-то грудью, и он оказался сбоку от пушки. «Хэк!» И клинок перерубил руку тыкавшего в него банником артиллериста. «Эх-х!» Ещё один взмах – и остриё распороло спину убегавшего прочь вражеского офицера.

– Вперёд, казаки! В город! – ревел, орудуя саблей, Денисов. – Трифон, Ермак, здесь всё сотнями подчищайте! Остальные, за мной!

Часть полка Грекова между тем, воспользовавшись возникшей у неприятеля паникой, успела проскочить городские ворота и разогнать стоявший при них караул. Казачьи сотни ринулись по улицам, рубя солдат в чужих мундирах. Через пару минут к ним присоединились казаки Денисова и конные егеря. Организованного сопротивления не было, французы бросали на землю ружья и задирали руки в мольбе о пощаде. Тот, кто был шустрее, стремглав бежал в сторону виноградников и рощ за городом. Помимо множества пленных, в городе Бергамо было взято девятнадцать орудий, более полутора тысяч ружей, знамя и армейский провиантский магазин, в котором обнаружился большой запас белых французских сухарей. Но самое главное, была открыта дорога на Лекко, и наступающему с севера русскому отряду не нужно было выбивать французов из-за крепостных стен.