Глава 8. В Милане

Семнадцатого апреля 1799 года, вечером, в Милан, столицу Цизальпинской республики, которую французы учредили, собрав из Ломбардии, Модены и римских легаций, ворвался казачий полк Молчанова. Гарнизон бежал в цитадель и заперся в ней, а восемнадцатого апреля к городу во главе колонны войск подкатила карета Суворова. Это число пришлось на Светлое Христово Воскресенье, весенний итальянский день был совершенно ясен, и на улицах города скопилось множество народа. Все радовались. Дворянство и духовенство надеялось на восстановление своих прав и на возвращение имущества и почестей, отнятых французами. Торговцы и ремесленники рассчитывали избавиться от тягостных налогов и насильственных займов, введённых Директорией. Сельское население хотело покоя. Карету Суворова людские толпы встречали восторженным криком Eviva nostro liberatore![31] У главного миланского собора она остановилась, дверца её распахнулась, и на мостовую шагнул человек в шляпе с ярким плюмажем и шитом золотом камзоле.

– Ах-х-х! – пронёсся вздох восхищения по огромной толпе. – Суворов! Это Суворов! Как же он хорош!

– Господа, нет, я не Суворов, я не Суворов! – тщетно пытался объясниться статский советник Фукс. – Не Суворов я! Он позади скачет!

– Ах, он ещё и скромен! – народным восторгам и овациям не было конца.

Спешившись и пробежав в это время по ступенькам кафедрального собора, Александр Васильевич приблизился к алтарю и простёрся ниц, раскинув руки в виде креста. Так он и лежал долгое время, шепча молитвы.

– Господин, а кто это? – спросил у стоявшего в толпе генералов Егорова прилично одетый горожанин.

– Главнокомандующий союзными войсками генерал-фельдмаршал Суворов Александр Васильевич, – прошептал Алексей.

– А кого же приветствует толпа на улице? – полюбопытствовал тот.

– Его адъютанта, – пожав плечами, ответил Егоров.

– Уму непостижимо, какая скромность и набожность! – воскликнул поражённый до глубины души горожанин. – Нужно поскорее развеять это недоразумение. Люди должны чествовать истинного героя! – И он выбежал из собора.

В Милане Суворов беседовал с архиепископом и высшим духовенством Ломбардии и Пьемонта, с аристократами и особами королевских домов, радушно принимал делегации граждан из итальянских княжеств. Со всеми был крайне ласков и любезен.

Русские войска поразили итальянцев: вместо диких варваров, которыми их столько пугали, они увидели весьма обходительных людей, так отличавшихся от французов своим истинным благочестием и набожностью. Бородатые казаки снимали свои меховые шапки и крестились, проходя мимо каждого храма, обменивались между собой троекратными поцелуями (христосовались), которыми награждали даже и встречных изумлённых горожан. Восторженные итальянцы, по чувству благодарности и экзальтации, старались не отставать от русских в этом добром обычае и также христосовались. Ну и итальянки никак не хотели в любезности и восторгах быть ниже своих мужей… Ах, эти русские!

Суворов ласково обошёлся с пленными, позаботившись, чтобы у солдат было достаточно провианта. Французские же генералы и старшие офицеры были приглашены на большой праздничный обед. На нём Александр Васильевич возвратил генералу Серюрье шпагу со словами: «Кто так владеет шпагой, как вы, тот не может быть лишён её».

Серюрье, не поняв тонкой иронии, был очень доволен и расхрабрился так, что сделал Суворову замечание, будто его нападение у Адды было слишком смелое.

– Что делать, – отвечал Александр Васильевич. – Мы, русские, без правил и без тактики, я ещё из лучших… – Однако прощаясь с Серюрье, выразил надежду увидеться с ним ещё в Париже.

Французский генерал побледнел и не нашёлся, что мог бы ему на это ответить.

Очень скоро он будет отпущен вместе с двумя сотнями офицеров под честное слово не воевать против русских в этой кампании.

– Два дня отдыха дано, наслаждайся, Сергей, – сидя на террасе большого загородного дома, произнёс Милорадович. – Как же тут всё-таки хорошо, всё в цветах, солнышко греет, прямо как у нас в Сербии.

– Не греет, а печёт, – проворчал Гусев. – Середина апреля вот только миновала, а по нашим меркам как будто июль. Что же тут через месяц будет?

– А через месяц мы всё так же будем шагать скорым маршем, Серёга, – проговорил, вставая с кресла, Егоров. – Моро и Виктор с Гренье не добиты, на юге у Неаполя Макдональд силы копит, а со стороны Марселя новые дивизии к Турину стягиваются. Ещё и в Швейцарии большая группировка французов скопилась. Неужто дадут нам спокойно на солнце нежиться?

– Вот и я говорю, наслаждайтесь, пока время дали! – воскликнул Живан. – Ну ты вот куда сам вскочил, Алексей?!

– Велено после полудня всему генералитету собраться у Суворова, – ответил тот. – Великий князь Константин Павлович к войскам прибывает. Будем представляться.

– Ого! Великий князь! – воскликнул удивлённо Хлебников. – А он-то тут зачем, вдали от императорского двора?

– Наверное, чтобы весу всему походу придать, – предположил Алексей. – Да и чтобы австрияки немного крылья поприжали. Слышал, венский гофкригсрат пытается активно вмешиваться в военную кампанию, то одно, то другое указание присылает, как надобно воевать. Теперь и через австрийских генералов в обход начал командовать, увидав, что Суворов всё равно по собственному замыслу действует. Генерал-фельдмаршал уже не одно письмо с жалобой к нашему императору отправил. Так что вполне себе может оказаться, что этот приезд великого князя к войскам совсем даже не случаен.

– Ох, как уж там Александр Васильевич говорил? – Гусев поднял вверх палец, вспоминая. – «Политика – тухлое яйцо». Вот, господа, точно, лучше, чем он, и не скажешь.

– Пошли, собирайся тоже – «политика», – усмехнувшись, сказал Алексей. – Квартирмейстеров тоже в главный штаб призывают, будете карты сверять и учёт войскам вести. У тебя же подбито всё по нашим потерям и потребностям?

– Конечно, – подтвердил тот. – Вчера с Александром Павловичем всё на бумагу свели.

– Ну вот и хорошо, – проговорил Егоров. – А ты что лежишь, дорогой ты наш? – Он повернулся к Милорадовичу. – Пошли тоже с нами?

– А я не генерал и не квартирмейстер! – вскинулся тот. – У меня два дня ещё законного отдыха есть!

– Ты, батюшка, командир лейб-гвардии императорского полка, я же только его шеф, – растянувшись в ехидной улыбке, произнёс Алексей. – А тут прибывает совершеннолетний сын государя, так что присутствовать придётся, как бы тебе этого ни хотелось избежать. Вон Славка за нас всех отдохнёт. – Он кивнул на Хлебникова. – Если, конечно, ему совесть позволит. А если не позволит, он сейчас роты пойдёт по местам квартирования проверять.

– Да встаю, встаю я уже, – проворчал тот, поднимаясь. – Давно уже понял, что отдых – это не про нас.

Добраться до места расположения главного штаба было непросто. Толпы народа, восторженно крича, перекрывали путь трём всадникам, среди них были видны люди в синих однобортных кафтанах с красными обшлагами и воротником, на шляпах-двууголках виднелись кокарды зелёно-бело-красного цвета.

– Цизальпинская национальная гвардия, – пояснил своим офицерам Егоров. – Вся на нашу сторону перешла. Обещают как минимум три полка выставить для войны с прежними хозяевами-французами, а вот австрийцы против. Из Вены приказ пришёл – разоружить все военные формирования итальянцев и разогнать органы местного самоуправления. Австрийцам не нужны союзники, им нужны только лишь покорные подданные. Даже не знаю, как из этого всего будет Суворов выходить, у него совершенно противоположное видение. Пока что местное население за нас и всячески помогает освободиться от гнёта Директории, но что будет, когда оно поймёт, что меняет одну иноземную власть на другую?

Вскоре всадники подъехали к архиепископскому дворцу (Palazzo Arcivescovile) – одному из самых престижных и больших зданий в Милане, расположенному рядом с величественным Миланским собором. Сам дворец был достаточно просторным, чтобы разместить в нём не только главнокомандующего союзными войсками и его ближайших помощников, но и весь штаб армии.

– Сергей, ты тогда в квартирмейстерство ступай, а мы с Живаном на приём, – передавая поводья подбежавшим солдатам, произнёс Алексей. – И поспрашивай там про Ильюшку, пожалуйста, только аккуратно. Его Низовской полк в недавней битве, говорят, храбро сражался, потери понёс. Душа не на месте. Соваться самому с расспросами, сам понимаешь, неправильно, папенькин сынок, скажут. Да и он настоятельно просил этого не делать. Тебе-то оно проще, и внимание не привлечёт так.

– Можешь даже не объяснять, Алексей, всё понимаю, – негромко сказал Гусев. – Сам думал штабных из его полка расспросить. Ты не волнуйся, ничего с нашим Ильюшкой не случится.

– Дай-то Бог, – вздохнув, промолвил Алексей.

– Господа, хочу вам объявить, что с сегодняшнего дня при нашей армии присутствует великий князь Константин Павлович! – провозгласил, когда собрались все генералы, Суворов. – Пожалуйста, ваше высочество! – И вперёд выступил среднего роста, слегка сутуловатый, со вздёрнутым носом блондин, с орденами на синем, отделанном золотыми галунами двубортном кафтане и золотым аксельбантом на правом плече.

– Для меня большая честь служить с вами, господа, – произнёс, вежливо поклонившись, князь. – В моём лице государь император изъявляет вам своё высшее благоволение. Павел Петрович верит, что союзная армия стяжает славу на полях сражений и очистит все итальянские земли от неприятеля. Я же сам буду находиться в армии на правах простого волонтёра и не намерен ни в чём стеснять ни самого главнокомандующего. – Константин, повернувшись, почтительно склонил голову перед Суворовым. – Ни его уважаемых генералов. – Снова кивок всем стоявшим перед ним.

– С великим князем прибыла и свита из двух десятков человек, – продолжил представление Александр Васильевич. – И в первую очередь это мой давний боевой товарищ, коего многие из вас уже знают по прошлым кампаниям, – генерал от кавалерии Вилим Христофорович Дерфельден.

– Хороший генерал, – прошептал стоявшему рядом Живану Егоров. – Умный и отважный. Помнишь, как под Фокшанами монастырь с ним брали? Чуть было обрушившейся стеной его не придавило.

– Помню. И под Бырладом, и под Варшавой отважно действовал. Повезло нам. Для Александра Васильевича хорошим помощником будет.

– Это да, – согласился Алексей. – Поладят.

– А с ним и генерал-майор граф Павел Андреевич Сафонов, адъютанты Комаровский Евграф Фёдорович и Ланг Фридрих Генрихович… – перечислял стоявших подле князя Суворов.

– А Сафонову-то и генерала, и графа дали, – пробурчал находившийся рядом Розенберг. – А кого он больше батальона водил? Паркетник. Ладно, пускай, лишь бы нос в армейские дела не совал…

После церемонии представления, как всегда, деятельный генерал-фельдмаршал попросил всех присутствовавших пройти в соседнюю залу, дабы объявить о ближайших планах кампании перед большой картой.

– Господа, на берегах Адды Моро получил сильный, но вовсе не смертельный удар! – оглядывая всех, кто был перед ним, произнёс громко Суворов. – Увы, нам не хватило быстроты и натиска, того, о чём я столько уже раз говорил. Ну да не будем здесь об этом, сейчас я хочу довести до вас сложившуюся диспозицию всех сил в Италии и своё видение, как нам надобно далее действовать. Мы здесь – это Милан! – Он ткнул указкой в точку на карте. – В тридцати верстах южнее нас с запада на восток течёт главная река всей северной Италии под названием По. Армия Моро сейчас изгнана за неё из Ломбардии, и на берегах стоят только лишь усиленные посты. Основные же силы генерал сосредоточил тут, тут и тут. – Суворов ткнул южнее речного русла. – Придворный военный совет в Вене ждёт от меня стремительного марша к Турину, до которого сто сорок вёрст. – Фельдмаршал показал на запад. – И скорого занятия его. Понять его желание я могу. Турин – это столица Пьемонта, он словно бы дверь в Италию с запада и имеет наикратчайшее расстояние к французским Греноблю и Лиону. Казалось бы, займи Турин – и закрой ту дверь, через которую поступают подкрепления неприятеля. Но всё не так просто, господа! – воскликнул главнокомандующий, подойдя прямо к стоявшим отдельной кучкой австрийским генералам. – Западней его полукругом проходят южные отроги Альп, а солдаты ещё не научились перелетать через перевалы, да и Ганнибала с его славными войсками сейчас нет! Вот, вот она, та дорога, господа, по которой в Италию поступают все подкрепления французов! – Он провёл указкой вдоль берега моря. – От Марселя до Генуи и уже тут далее на юг к Неаполю, где стоит с армией Макдональд или на север к Алессандрии, где как раз и сосредоточены основные тылы Моро. И не отогнав последнего к морю, не нарушив ему снабжение, а уйдя к Турину, мы получим что?! Получим рассекающий удар с юга на север! – крикнул он, буквально хлестнув по карте указкой. – Завязнув под Турином, мы потеряем Милан и всю Ломбардию! Все пути снабжения наши будут отрезаны, а мы сами будем окружены со всех сторон неприятелем! Поверьте, я бы на месте Моро именно так и сделал! Именно потому, я полагаю, он и отвёл свои основные силы от берегов По ближе к Алессандрии, тем самым показывая «я не намерен угрожать вам, идите и атакуйте этот Турин!».

Генералы зашевелились, и в русской, и в австрийской группе, стоявшей отдельно, слышалось бурное обсуждение. Суворов же стоял со своей указкой, словно со шпагой, склонив голову немного набок, и с лёгкой ироничной улыбкой наблюдал.

– А что же делать?! – постояв так минут пять, опять воскликнул он. – Оставить столицу Пьемонта за неприятелем? Нет! – горячо воскликнул фельдмаршал. – Турин будет взят, но не сейчас! Для начала мы проведём наступление на Моро и, отогнав его от реки По, уничтожим базы снабжения. После чего, выставив заслоны, совершим стремительный марш к Турину и займём его. А вот дальше уже будем смотреть, как поведут себя генералы Моро и Макдональд, и, выбрав удобный момент, разгромим их обоих. Итак, первое дело наше, господа, – это переправа через реку По. И происходить она будет в двух местах: здесь – у Валенцы. – Суворов, опять подойдя к карте, показал точку на карте. – И вот тут – в шестидесяти верстах ниже по течению. В первом пункте переправляется корпус Розенберга со старшим авангарда генерал-майором Чубаровым. Во втором переправляется корпус Лузиньяна при авангарде князя Багратиона. Задача обоих отрядов в том, чтобы отбросить неприятеля и занять Алессандрию и Тортону. После чего к ним присоединятся основные силы армии.

– Что-то вы с родственником не очень любезны, Живан, – поджидая у ступеней дворца Гусева, заметил Алексей. – У обоих одна фамилия. Вы даже и похожи чем-то друг на друга.

– Ну ты скажешь тоже – похожи! – воскликнул Милорадович. – Посмотри на его нос. У меня что, такой? А подбородок, а губы? Вьющиеся волосы, наконец. У меня прямые!

– Ладно-ладно, ну чего завёлся? – тронув за локоть друга, произнёс с улыбкой Егоров. – Я вот, например, был бы рад, если бы у меня родственник в генеральских чинах пребывал. Но, увы, нет более среди генералов Егоровых, самому приходится дорогу торить. У вас что, ссора была?

– Да так, пустое, – поморщившись, ответил Живан и, немного помолчав, продолжил: – Род у нас действительно общих предков имеет. Милорадовичи-Храбреновичи из Герцеговины ещё от графов Охмукевичей свою родословную ведут. Только предки Михаила Андреевича ещё при царе Алексее Михайловиче Романове в Россию перебрались, а мы вот при матушке Екатерине, и не без твоей помощи, – хмыкнул он, покосившись на Алексея. – Не хотел говорить, но когда ты в опалу угодил, я ведь подходил к Михаилу, он же в заместителях командира лейб-гвардии Измайловского полка тогда был, а император, сам знаешь, этот полк весьма жаловал. Ну вот и состоялся у нас тогда неприятный разговор.

– Вот оно что, – сказал Алексей. – Зря обижаешься на него, Живан, он человек подневольный и замолвить слово за меня никак не мог, иначе бы сам угодил в каземат. К гвардии Павел Петрович относился с подозрением, считая её рассадником вольнодумства и оппозиции, а офицеров излишне избалованными и недисциплинированными. Отсюда строгая муштра и тотальный контроль за всеми. Императора я понять могу, у него самого отец Пётр Третий, небось, знаешь, как жизнь закончил, – понизил он голос до шёпота.

– И я императора понять могу, а вот Михаила нет. – Живан упрямо тряхнул головой. – Можно было бы и не помогать, так хотя бы объяснил словами. Нет ведь, как с собакой безродной обошлись, выставили за дверь. А на следующий день мне об отставке объявили и приказали выехать в течение двадцати четырёх часов из Санкт-Петербурга. Мы с Сашенькой в карету и в деревню покатили.

– И ты думаешь, что в этом повинен Михаил? – усмехнувшись, задал вопрос Алексей. – Зря, Живан. По нам с тобой вопрос был решён ещё тогда, когда мы маршем после Персидского похода к столице шли. Уже в то время было известно, что наш полк гатчинскому Рачинскому отдадут, а в первых заместителях у него Баратынский будет. Меня-то сразу по приходу убрали, а вот тебя немного придержали, чтобы ты все дела новым командирам передал. Так что зря ты на Михаила Андреевича камень за пазухой держишь, если бы он на тебя кому надо донёс, ты бы со мной рядом в соседней камере поселился, а не в деревню бы уехал. У Павла Петровича в девяносто седьмом всё это очень быстро происходило, так, по его мнению, он крамолу искоренял. Сейчас укрепился и чуть-чуть успокоился, вон, посмотри, сколько офицеров обратно в армию вернул.

– Ну не знаю, может быть. – Живан пожал плечами. – Однако личной приязни наше общение при той встречи с Михаилом Андреевичем не добавило.

– Ладно-ладно, не буду лезть в ваши высокие родственные отношения, – усмехнувшись, не стал настаивать Егоров. – Вон, смотри, Серёга уже из дворца выходит. Братец, подавай коня! – Он махнул стоявшему поодаль с поводьями солдату.

– Ну как, есть какие-нибудь новости? – запрыгнув в седло, поинтересовался он у Гусева.

– Всё хорошо с Ильюхой, – пристраиваясь рядом, ответил тот. – Я же говорил, что нечего за него волноваться. Показал себя он в сражении достойно. Низовской полк три раза от себя французов штыками у берега Адды отбрасывал, а потом сам атаковал и прорвал две неприятельские линии. Полковой квартирмейстер, с кем я беседовал, говорит, что фамилия его в общей похвальной реляции имеется, в учёте по раненым Илья не указан и самого он его на построении перед миланским смотром лично видел. Бодрый, говорит, полуроту свою распекал.

– Ну и славно. – Алексей вздохнул с облегчением. – А то душа не на месте. По штабным делам вопросов к нам не было?

– Нет, – ответил Сергей. – Карту восточного Пьемонта себе срисовал, все бумаги по убыли личного состава и по потребностям передал. Да и так поговорил о том о сём. Штабные рассказали, что из венского гофкригсрата начали палки генерал-фельдмаршалу активно вставлять. Барон Тугут требует начать поиски на Турин, но большими силами никуда из Ломбардии пока не уходить, а ждать, пока падёт Мантуя и все прочие осаждённые крепости. Суворов с канцлером не согласен, доказывая, что сила неприятеля не в его крепостях, а в армии и если эти армии разбить, то крепости и сами капитулируют. Но для генеральных сражений ему нужны войска, а их по сути-то и нет, более половины раскиданы по огромной стране, треть стоит в осадах, под рукой же самая малая часть. В общем, так ни до чего и не договорились. Мало того, из Вены начали напрямую своими генералами руководить, минуя Суворова. Вон как Милассу прилетело за то, что итальянцы начали формировать свои полки, тут же отряды цесарцев по всей Ломбардии поскакали, разоружая их.

– Да, это, конечно, плохо, – признал Егоров. – Слышал о таком, тоже про это рассказали. И причина понятна, у Вены здесь в Италии свой корыстный интерес, и мы, ещё даже не добив неприятеля, уже начинаем сильно мешать Габсбургам. То ли ещё будет, когда с французами покончим.

– Viva la Russia! Viva i nostri liberatori![32] – раздались крики из стоявшей на обочине дороги толпы. Народ рукоплескал и кричал здравницы проезжавшим мимо русским гвардейским офицерам.

– Viva la Lombardia! Viva l'Italia![33] – крикнул, помахав рукой, Милорадович.

– Вива! Вива! – разразились криками и овациями те.

– Тихо-тихо, Живан. – Алексей, ехавший впритирку, положил ему руку на плечо. – Ты с этим осторожнее, особенно со здравницей про Италию. А то не ровён час донесут до австрияков. Не забывай, что Ломбардия до захвата французов – это часть империи Габсбургов и, по сути, опять к ним же и вернулась. А до независимой Италии ещё ой как далеко.

– Тьфу ты, – сплюнул друг и пришпорил коня.