Часть IV. Мурад и Теадора. 1361–1390

Глава 16 Следующие несколько дней они провели в лагере, разбитом среди холмов. Мурад не допускал никого, кроме Теадоры, прислуживать ему, хотя ей самой прислуживали другие рабыни. Она выполняла все его приказания, даже купала его и готовила еду. Впрочем, последнее оказалось катастрофой, и после того как несколько раз ему были поданы плохо приготовленные и подгоревшие блюда, от этой обязанности, в конце концов, пришлось ее освободить. – Просто не верится, что женщина с твоим умом может быть такой неловкой и неумелой на кухне. Он усмехнулся, смазывая жиром ягненка ее очередной ожог, а она с возмущением отдернула руку. – Меня учили работать головой, а не руками! Неумелая на кухне! Ха! И слава богу, что так! Я византийская принцесса, а не служанка! По лицу Мурада расплылась ленивая улыбка. – Адора, забыла? Ты моя рабыня. И пусть ты не мастерица готовить, зато становишься довольно опытной в других областях, поэтому я готов закрыть глаза на отсутствие у тебя кулинарного таланта. Теадора с возмущенным воплем запустила в него шелковой подушкой, схватила свою накидку и выбежала из шатра, и вслед ей раздавался его низкий смех. Теадора сбежала на небольшую каменистую площадку над их лагерем, которую она обнаружила днем раньше. Это была ровная поверхность, покрытая, словно ковром, густым темно-зеленым мхом, скрытая под буками и соснами. Теадора села у небольшого естественного бассейна, выдолбленного в скале постоянно капающей водой, и заплакала. Она не рабыня! Рожденная принцессой не может быть шлюхой! Теадора скомкала промокший льняной носовой платок. Беда заключалась в том, что мужчины обращались с ней, как с красивой игрушкой, с которой могли к тому же удовлетворять свою похоть, просто использовали, как пустой сосуд – вроде ночного горшка, – куда можно опорожниться. Боже! Неужели так было всегда, так есть и так будет? В античной Греции куртизанок уважали не только за красоту, но и за ум. В Древнем Египте женщины управляли страной наравне с мужчинами. Но от народа, который всего лишь поколение назад еще жил в степях и который до сих пор предпочитает дворцам палатки, вряд ли можно ожидать чего-то подобного. Здесь считается нормой, когда женщины готовят на кострах и ухаживают за скотом. Теадора рассмеялась от пришедшей в голову мысли. Ей еще повезло, что не пришлось соревноваться в остроумии со стадом коз! На ветке рядом с ней заливалась канарейка. Теадора посмотрела на птицу с грустью и вздохнула. – Малышка, как я тебе завидую! Ты свободна и вольна жить так, как тебе хочется. Даже у птицы больше власти над собственной жизнью, чем у женщины! Она встала, собираясь вернуться в лагерь, и была неприятно удивлена, заметив, что в тени огромного валуна стоит султан и наблюдает за ней. Ее вдруг охватил гнев, и она взорвалась: – Я что, вообще не могу побыть одна? – Я боялся за твою безопасность. – Почему? Все, что тебе нужно от меня, ты можешь с легкостью получить от тысячи других женщин, и они будут более чем счастливы тебя ублажить, не то что я! Она попыталась пройти мимо него, но он крепко схватил ее за руку выше локтя. – Отпусти, а то останутся синяки! – И что, если так? Ты моя, Адора! Моя, и я могу использовать тебя по своему усмотрению! – Мое тело – да, но это не вся я: есть еще душа. А моей душой тебе никогда не завладеть! Теадора торжествовала, а Мурада охватила черная ярость. Вот уже четыре дня она шипела на него как дикая кошка. Он мог довести ее до такого состояния, что она становилась беспомощной от желания, но даже и в этом случае, после того как все заканчивалось, ее аметистовые глаза смотрели с издевкой, словно пытались сказать, что он так ею и не завладел. Его гнев вышел из-под контроля, и он сделал ей подножку, так что она рухнула. Когда Теадора попыталась возмутиться, но когда увидела выражение его глаз, у нее от страха перехватило дыхание. А Мурад издевательски медленно оседлал ее, раздвинул накидку, методично разорвал ее белье. Она в ужасе стала вырываться. – Нет, не надо! Умоляю, мой господин, только не так! Он безжалостно вонзился в ее сопротивляющееся тело. Она застонала от боли, а он увеличил темп и вскоре его семя излилось в нее. Потом он скатился с нее, а когда его дыхание пришло в норму, встал, схватил ее за руку и грубо поставил на ноги. – Возвращайся в лагерь. Больше ты шагу не сделаешь без моего разрешения. Теадора запахнула накидку и, спотыкаясь, поплелась по тропинке к лагерю, а добравшись до своего шатра, приказала приготовить ванну. Когда все было сделано, Теадора отпустила рабов и, оставшись в одиночестве, завязала разорванную одежду в узелок и спрятала на самое дно сундука, чтобы позже избавиться от нее. Никто не должен знать, что ее изнасиловали, грубо и жестоко, прямо как какую-нибудь пленницу из захваченного города! Он обошелся с ней как с уличной девкой. Если ей требовалось очередное подтверждение, как он в действительности относится к женщинам, то она его получила. Внезапно по ее щекам потекли слезы, смешиваясь с водой в ванне. Она плакала от безысходности: ненависть к Мураду соперничала с любовью, и что с этим делать, было неясно. Теадоре не хотелось признаваться в этом самой себе, но, возможно, Али Яхия был прав. Если ее цель – завоевать Мурада, то, возможно, придется использовать для этого свое тело. В конце концов, с ее стороны было бы глупостью позволить какой-нибудь красотке завладеть сердцем султана. Нужно посмотреть правде в глаза: она уже не первой молодости – ей двадцать три года, ее сын почти юноша. У Теадоры вырвался всхлип, и она виновато огляделась. Не годится, чтобы рабы услышали, как она плачет. Она закрыла лицо руками, чтобы заглушить рыдания, и дала волю слезам, а позже, когда немного успокоилась, на нее снизошло понимание, до чего она довела Мурада. Она как будто добивалась именно этого: чтобы он повел себя как животное, чтобы в сравнении с ее любимым Александром выглядел чудовищем. Когда же она примет неоспоримый факт: Александр умер; теперь ее судьба – мужчина, который когда-то первым тронул ее сердце и душу. Поглощенная жалостью к себе, Теадора не желала осознавать очевидное. После того, что случилось сегодня, она бы не удивилась, если бы он отдал приказ возвращаться в Бурсу. Этого не должно произойти, а значит, нужно действовать! Вызвав рабыню, она послала ее за Али Яхией. К тому времени как евнух пришел, она уже оделась в лиловый шелковый халат. Теадора велела рабам уйти и быстро рассказала евнуху о том, что произошло. – Али Яхия, я дура! Ты был прав! Скажи, ты еще готов мне помочь? Ведь если султан прикажет возвращаться в Бурсу, я могу упустить свой шанс. Евнух широко улыбнулся: – Ну вот, ваше высочество: наконец-то я слышу речь мудрой женщины! А я-то уж начал опасаться, что ошибся в вас. – А что тебе все это даст? – вдруг спросила Теадора. – Власть и богатство, – просто ответил евнух. – А чего еще мне желать? Я буду направлять вас, защищать от всех врагов, включая вас саму, а когда благополучно родится ваш сын, помогу так спланировать его будущее, чтобы, когда придет время, к нему перешел меч Османов, как в свое время к его отцу и деду. – А что, если Мурад окажется плодовитым? – тихо спросила Теадора. – Тогда как быть с его сыновьями от других женщин? Знаешь, он мне сказал, что не собирается брать жену ни по мусульманским, ни по христианским обычаям, но сохранит гарем. – А отбирать женщин для этого гарема буду я, принцесса. Для удовольствия моего господина и хозяина я отыскиваю самых молодых, самых красивых, самых изысканных. Каждая девушка, что попадет в его постель, будет превосходить свою предшественницу не только красотой, но и глупостью. – Он помолчал и хитро усмехнулся. – Ваше высочество, если даже султан порой и сетует на ваш ум, но именно это качество его восхищает и очаровывает, причем гораздо сильнее, чем он сознает или готов признать. Вы будете сиять, как полная луна в разгар лета, среди скопления мелких звездочек. Что касается детей от других женщин, то не беспокойтесь: их не будет. Существует множество древних способов не допустить зачатия, и я с ними хорошо знаком. – И что, эти девушки окажутся настолько безмозглыми, что добровольно позволят тебе сделать их бесплодными? Полно, Али Яхия, это уже слишком… – Ваше высочество, они об этом никогда не узнают. Евнухами ведь тоже не рождаются – их делают. Моя родина ведь не здесь, а далеко на востоке, в тех краях, где все еще исповедуют древнюю религию халдеев и поклоняются богине Иштар. Меня кастрировали собственные родители и посвятили древним богам. В храме я служил помощником верховного жреца, и мы вместе были слугами Иштар из Эреха, богини любви и плодородия. Жрицы храма были обучены удовлетворять похоть мужчин, поклоняющихся богине, потому что каждая из них считалась земным воплощением Иштар и акт совокупления с ней воспринимался как благоволение самой богини. Отцы приводили в храм сыновей, чтобы свой первый плотский опыт они получили в объятиях Иштар. Мужчины платили огромные деньги за то, чтобы эти умелые женщины излечили их от бессилия. Женихи ночь накануне свадьбы проводили со жрицами храма, чтобы обеспечить своему браку плодовитость. Если бы не принимались меры предосторожности, то женщины не смогли бы долго оставаться жрицами. Девочек, посвященных Иштар из Эриха, приводили в храм в шестилетнем возрасте и обучали не меньше шести лет. После того как достигали зрелости, они должны были пять лет служить богине, поэтому прежде, чем принесут свою невинность в жертву Иштар, лекарь верховного жреца вводил их в легкий транс и вставлял им специальное приспособление, маточное кольцо, которое регулярно заменяли. Это всегда делалось, когда девушка была в состоянии транса. До истечения пяти лет ни одной жрице не позволялось исполнять свои обязанности без этой защиты. Когда срок истекал, перед весенним фестивалем Иштар кольцо удаляли, и в это время многие девушки беременели, что убеждало тех, кто поклонялся Иштар, в ее влиянии на плодовитость. Меня привели в храм в семилетнем возрасте, и я прослужил там десять лет. За это время я много чему научился, в том числе искусству вводить в транс, а также изготавливать и вставлять в матку такие устройства. Когда мне было семнадцать лет, янычары захватили нашу деревню, храм разрушили, верховного жреца и жрицу убили, а нас угнали в рабство. Так я оказался при дворе султана, и здесь не раз пускал в ход мастерство, которому меня обучили. Так что, если согласитесь подарить султану сыновей, у них не будет конкурентов. Теадора окинула евнуха серьезным взглядом. – Али Яхия, оказывается, ты очень могущественный друг. Но будь добр, удовлетвори мое любопытство: почему я? Почему не какая-нибудь молоденькая безмозглая красотка? – Ваше высочество, именно за ум я и выбрал вас. Вы быстро схватываете суть и вникаете в ситуацию, будете верны султану – а значит, и мне. Вы выше склок, в отличие от женщин гарема, ваше влияние на султана благотворно, и своих сыновей вы будете воспитывать так, чтобы служили на благо империи. У молодых безмозглых красоток рано или поздно проснется жажда богатства и власти, им захочется поиграть в политику. В какой-то степени, конечно, все это у нас и так будет, но коль скоро вы, ваше высочество, займете главное место в сердце султана, влияние этих куриц окажется столь же незначительным, как укус комара: неприятно, но не более того. Теадора кивнула и задумчиво проговорила: – Теперь мне надо подумать, как вернуть расположение султана. Глаза евнуха лукаво блеснули. – Нет ничего проще, моя принцесса: всплакните, бросьтесь в его объятия, сквозь слезы вымаливая прощение. Теадора рассмеялась. – Али Яхия! Он ни за что мне не поверит: с чего это я вдруг стала такой покладистой? – скорее наоборот: заподозрит какой-нибудь подвох. – Ваше высочество, если действовать с умом, поверит. Он рассержен и начинает терять терпение в этой битве между вами. Я аккуратно подброшу дровишек в пламя его гнева – скажу, что он поступил совершенно правильно, проявив к вам твердость, и намекну, что было бы хорошо продолжить урок сегодня вечером. Теадора поняла ход мыслей евнуха и продолжила: – В результате вечером он ворвется в мой шатер как разъяренный бык. Я сначала, как обычно, закушу удила: ненадолго, всего на несколько мгновений, – а потом расплачусь и брошусь ему на шею. – Превосходно, ваше высочество! Как я уже говорил, вы быстро схватываете суть. Она снова засмеялась. – Что ж, старый интриган, иди и раздуй гнев моего господина и хозяина до нужной степени, но имей в виду: мне нужно время привести себя в порядок, умастить благовониями и переодеться. – Я немедленно пришлю к вам служанок, – пообещал евнух. С этими словами он вышел и зашагал через лагерь к шатру султана. Когда Али Яхия откинул полог, Мурад принимал ванну. – А, Али Яхия, это ты? Хорошо, что зашел. Начинай готовиться к возвращению в Бурсу: обоз отправится в путь завтра днем, – а я поскачу верхом уже этой ночью. – Мой господин, очень жаль, что вы решили бежать, когда победа уже так близка. Судя по вашим действиям сегодня днем, я подумал, что вы наконец поняли, как обстоят дела, и приготовились обращаться с принцессой Теадорой с должной твердостью. – Понял что, Али Яхия? – удивился султан, но тут же повернулся к рабу и выкрикнул: – Идиот, поаккуратнее с горячей водой! Ты что, хочешь меня ошпарить? – Я думал, вы поняли, – продолжил евнух, – что завоевать принцессу можно лишь одним способом: заставить признать ваше превосходство. Вы почти преуспели в этом. Я только что вернулся из ее шатра, где оставил ее в слезах. Она вас любит так же сильно, как ненавидит! Еще один такой урок, как сегодня днем, и ее воля будет подчинена вашей. – Ты правда так думаешь, Али Яхия? Признаюсь, я ее люблю, но больше не могу терпеть ее постоянное неповиновение и дурной нрав. Набери-ка мне в гарем тихих мягких девушек. Одной такой злючки в доме более чем достаточно! – Это верно, мой господин, но, согласитесь, пища без перчинки пресновата. Сегодня вечером непременно посетите ее. Я знаю, она очень раскаивается. Если вы не проявите слабость, она признает свои ошибки. Если это произойдет, то вам хорошо бы остаться здесь еще на несколько дней, чтобы закрепить свой успех. Победа будет сладкой, не так ли, мой господин? Евнух с удовлетворением отметил огонек желания, вспыхнувший в темных глазах господина. Мурад молча встал из ванны, рабы вытерли полотенцем его крупное мускулистое тело, и наконец заговорил. – Очень хорошо. Подождем пока с возвращением в Бурсу: посмотрим, насколько покорной готова стать моя прекрасная Адора. Он вытянул руки, и рабы надели на него черный шелковый халат, украшенный вышитой золотом мимозой, с золотыми застежками. На ноги ему надели черные шлепанцы из мягкой кожи с меховой подкладкой. Затем, ни слова не говоря, Мурад вышел из шатра и зашагал прямиком к шатру Теадоры. Али Яхия, глядя ему вслед, пробормотал под нос: – Кто бы там ни был на небесах… прошу, пусть мой план сработает! – Госпожа, он идет! – возбужденно прошептала рабыня, заглянув в щель полога у входа в шатер. – Все уходите! Быстро! Быстро! – приказала Теадора. Рабыни поспешили убраться вон, и в ту же минуту в шатер вошел Мурад. «О Аллах, до чего же она хороша!» – подумал Мурад, но тут же одернул себя: никаких проявлений слабости, ни малейших! На Теадоре был свободный халат из бледно-сиреневого шелка, похожий на его собственный, но намного проще. Застежкой ему служил длинный ряд маленьких золотых узелков, начинавшийся от ложбинки между грудями. Мурад с удовлетворением отметил, что глаза у нее красные, – значит, плакала. Он ничего ей не сказал. Некоторое время она стояла и смотрела на него с вызовом во взгляде, а потом ее нижняя губа вдруг задрожала, она прикусила ее ровными белыми зубами и поспешно стерла две больших слезы, катившихся по бледным щекам. – Мой господин… – Ее голос был не громче шепота. – Ах, мой господин, я не знаю, как сказать… я… я прошу твоего… В тот же миг Теадора бросилась к нему, и он обнаружил, что инстинктивно прижимает ее к себе. Она разрыдалась у него на груди, промочив халат насквозь. Мурад был в восторге, но сумел этого не показать. Направляясь к Теадоре, он ожидал, что она будет в ярости за то, как он обошелся с ней днем, но вот, пожалуйте, она сама мягкость и женственность, просит прощения у него. – Адора, посмотри на меня. Она без колебаний подняла к нему лицо. Ее прекрасные аметистовые глаза ярко блестели от слез, черные ресницы слиплись. Не в состоянии сдержаться, он наклонился к ней и припал к губам – мягким, манящим, чуть припухшим. К его удивлению, она обвила руками его шею, а губы раскрылись сами под его губами. Она ответила на его поцелуй, а потом прошептала: – Ох, Мурад, я была такой дурой! Пожалуйста, ну пожалуйста, прости меня! Он так растерялся, что не нашел нужных слов. – Это все моя гордость, – признала Теадора и потянула его вниз, на гору мягких подушек. – Ты, конечно, меня понимаешь: ведь твоя гордость не меньше моей, – и к тому же у меня дурной характер. А еще мой отец, а потом и твой, меня ужасно избаловали. Она опустилась на колени и сняла с него шлепанцы, потом уютно устроилась рядом с ним. – Твое поведение было почти непростительным, – грубовато пробормотал Мурад. Теадора приподнялась на локте и наклонилась вперед ровно настолько, чтобы он мог видеть ее груди, потом, придав голосу очаровательной наивности, взмолилась: – Но ты ведь простишь свою смиренную рабыню? Мурад пристально посмотрел на нее: губы дрожат от едва сдерживаемой усмешки – и испытал облегчение: ее дух не сломлен окончательно. – Что-то мне не верится в твое раскаяние! Он рассмеялся и привлек ее в свои объятия. Ее взгляд тут же стал серьезным. – Но я действительно прошу прощения. И если прогонишь, я не стану винить тебя. Теадора затаила дыхание. – Ты хочешь уехать? – спросил Мурад. Она помедлила лишь мгновение, прежде чем ответить: – Нет. Мурад, не отсылай меня. Те годы, которые я прожила как жена твоего отца, были для меня сущим адом. И только вера в твое обещание помогла мне сохранить рассудок. Помнишь, в саду, залитом лунным светом, ты мне обещал, что в один прекрасный день я стану твоей женой. И вот прошлой ночью ты заявил, что не возьмешь жену, тебе достаточно и гарема… – Она помолчала, потом продолжила: – Я всего лишь женщина, меня легко ранить. Ты знаешь, как трудно мне будет смириться с твоим решением. Моя религия приравнивает наложницу к уличной девке. – А моя религия, Адора, ставит тебя выше всех женщин. Любимая, я не стремился причинить тебе боль. Пойми, моя голубка, я сказал, что не возьму жену, не для того, чтобы расстроить тебя или унизить. На протяжении нескольких поколений Оттоманы были вынуждены заключать браки по политическим соображениям, чтобы лучше удерживать новые завоевания. Я думаю, что больше такой необходимости у нас нет. Мы подошли к самым воротам Константинополя. Как только завоюем его, сделаем своей столицей, а потом продолжим расширяться в Европу. И никаких девственных дочерей, сестер, племянниц и подопечных тех, кто стоит у нас на пути, не хватит, чтобы нас подкупить, потому что теперь мы сильны. Возможно, мы, турки, обращаемся с нашими женщинами не так, как греки – со своими, но мы почитаем их за то единственное, на что способны только они: принять в себя семя жизни. Только женщине дано выносить в себе новую жизнь, произвести на свет нового человека, выкормить его и вырастить. Именно женщина дарует мужчине бессмертие в лице его сыновей. Адора, у тебя есть прекрасный сын. Можешь ты честно сказать, что в твоей жизни были более важные достижения, чем рождение Халила? Глубина его рассуждений поразила Теадору, и она вдруг поняла, как мало в действительности знает Мурада. В сущности, они никогда по-настоящему не разговаривали – так, как сейчас. Интересно, сознает ли он, что для нее это сладчайшая победа? Впрочем, неважно: сейчас ей было достаточно и этого. Она улыбнулась и тихо проговорила: – Ты прав: самое большое мое достижение – Халил. И без него моя жизнь была бы пустой. – Подари мне сына! – с жаром воскликнул Мурад. Под его страстным взглядом ее сердце пустилось вскачь, ноги стали словно ватные, она почувствовала странную слабость. Его пальцы скользнули по длинному ряду золотых узелков, удерживавших вместе полы ее халата, потом она почувствовала, как большие ладони нежно гладят холмики грудей. Она впервые не сопротивлялась ему, и ее постепенно стало охватывать восхитительное томление. У него были руки воина: ладони большие, квадратные, пальцы длинные, с коротко подстриженными ногтями, – и от их прикосновения к ее шелковистой коже Теадора затрепетала. Он захватил ее затвердевший сосок между большим и указательным пальцами и легонько потер. У Теадоры вырвался вздох удовольствия, и он пришел от этого в восторг. К удивлению Мурада, она сама распахнула его халат и положила теплые ладони на загорелую грудь, поросшую черными кудрявыми волосками. Ее тонкие гибкие пальцы зарылись в них, закручивая и мягко потягивая. От нахлынувшего желания взгляд ее стал мягче, дыхание участилось. Мурад встал, халат соскользнул на пол, и, притянув Теадору к себе, снял с нее сиреневый шелк. Несколько мгновений они стояли и открыто восхищались телами друг друга. Потом он протянул руку и нежно погладил ее. Теадора ответила такой же лаской. Он шагнул вперед, поднял ее на руки и медленно понес к кушетке. Бережно опустив свою ношу на шелковые простыни, он несколько мгновений просто стоял над ней, но потом она раскрыла ему объятия и он принял приглашение. Прежде чем лечь, он достал из ее волос черепаховые шпильки и распустил шелковистые пряди, пахнущие лилией, так что они разметались по ним обоим. Наконец-то их губы встретились. Их поцелуи были сладкими от воспоминаний и в то же время терпкими от ожидания. Теадора затрепетала. – О, моя Адора, ты само совершенство, – прошептал Мурад. – И чтобы между нами больше не оставалось недопонимания, позволь мне признаться: дорогая, я люблю тебя. Султан Оттоманской империи готов положить свое сердце к твоим стройным белым ногам и смиренно просит тебя стать матерью его сыновей. Я больше не буду ничему тебя учить. Позволь мне посадить семя в твой плодородный сад; позволь ухаживать за тобой, холить и лелеять тебя и новую жизнь, которая будет в тебе расти. Теадора помолчала, потом спросила: – Мой господин, а если я скажу «нет», что тогда? – Тогда я тебя отошлю, вероятно, обратно в Константинополь, потому что не смогу оставаться рядом с тобой и не заниматься любовью. – Ты не станешь, как твой отец, сердиться на меня за то, что люблю читать? – Нет, напротив: буду только рад. – Тогда, мой господин, иди ко мне. Весна уже на пороге, и если мы хотим до конца года собрать хороший урожай, нам надо постараться. От ее прямоты Мурад выглядел таким ошеломленным, что Теадора озорно рассмеялась. – Ох, Мурад, неужели ты до сих пор не понял? Я тебе признаюсь, хотя и не уверена, что поступаю правильно. Я люблю тебя! И всегда любила. Ты был моей первой любовью и, по-видимому, будешь последней, моей сегодняшней и вечной. И это было записано на небесах еще до того, как кто-нибудь из нас был хотя бы зачат, так, во всяком случае, говорил Али Яхия. Его нетерпеливые губы встретились с ее – такими же трепещущими, ждущими – и вскоре его рот уже опалял ее рот, потом он опустил голову ниже, к грудям, к животу, а когда наконец вошел в нее, она едва не потеряла сознание, потому что никогда еще, никогда не знала такой сладости. Когда он овладел ею, она вскрикнула от счастья, и еще раз – когда излил в нее семя. И в тот единственный огненный момент перед тем, как наслаждение полностью завладело всеми ее чувствами, Теадора поняла, что они зачали сына. Глава 17Через два года турки взяли Адрианополь. Город пал, потому что не получил помощи от Константинополя: император, будучи вассалом султана, просто не посмел туда послать свои. Самые богатые купцы Константинополя на свои деньги снарядили отряд кавалерии и два отряда пехоты. Экипировав войско и заплатив солдатам вперед жалованье за год, они отправили их защищать огромные инвестиции во фракийский город фабрик и торговых домов, однако, едва вошли в город, наемники оказались в ловушке вместе с местными жителями, которые не обрадовались перспективе кормить еще несколько сотен ртов. Адрианополь был одной из последних жемчужин в короне Византии. Город стоял в тридцати семи милях к северу от Константинополя, на берегу реки Тунджи, там, где она сливается с рекой Марицей. Расположенный в центре Фракийской прибрежной равнины, он был окружен плодородными долинами, не испытывавшими недостатка в воде, и на удивление бесплодными нагорьями. Говорят, что он стоял на месте древнего города Ускадама. Во всяком случае, когда Адриан отстроил город – в 125 году от Рождества Христова, – на этом месте определенно что-то уже стояло. Через двести пятьдесят три года римский император Валенс потерял город – его захватили готты. Позже их вытеснили болгары, у которых затем отобрали город византийцы, а у тех, в свою очередь, отобрали крестоносцы. Позже византийцы отвоевали город обратно и вот теперь потеряли навсегда, отступив перед турками. Было несколько причин, по которым оказалось столько желающих завладеть Адрианополем. Прежде всего это был центр сбыта продукции для всего окружавшего его сельскохозяйственного района. В этих краях росли самые разнообразные овощи и фрукты, виноград, хлопок, лен, черника, цветы, особенно розы и маки. Здесь производили шелк, изготавливали хлопковые и льняные ткани всех видов, изделия из шерсти, кожи и ткали изысканные шелковые гобелены. Кроме того, здесь было налажено производство и продажа розовой воды, розового масла, воска, опиума и красного красителя, известного как «турецкий красный». Именно сюда турки собирались перенести из Бурсы свою столицу. Адрианополь в скором времени должен был стать первой столицей Оттоманской империи в Европе, но под другим названием: Эдирне. Те районы, которые сдались без боя, были избавлены от мести завоевателей, а те, что оказали сопротивление, после взятия города подверглись традиционному в таких случаях трехдневному грабежу и насилию. Престарелые и больные или инвалиды были вырезаны или брошены умирать с голоду, если только у них не имелось богатых родственников, которые могли заплатить за них выкуп и вывезти из города. Первыми в рабство были проданы беременные и кормящие женщины, потому что, здоровые и плодовитые, считались ценным приобретением. Их выставляли на помост, раздевали догола, и заинтересованные покупатели со знанием дела обсуждали, как они вынашивают своих еще не рожденных детей. Считалось, что расстояние между бедренными костями женщины указывает на то, насколько успешно пройдут роды. Хорошие производительницы были желанным приобретением для любого мужчины, а ребенок в их чреве, особенно сын, значительно повышал их ценность. Кормящих женщин тоже осматривали: потенциальные покупатели проверяли, насколько тяжелы у них груди, и даже выдавливали вручную молоко, чтобы оценить его жирность. Женщина, у которой молока было больше, чем нужно ее младенцу, могла выкормить еще какого-нибудь сироту или ребенка другой женщины, у которой нет или мало молока. Из этой части невольничьего рынка постоянно доносился жалобный плач, но никто из прохожих или покупателей не обращал на это особого внимания. Такова была реальность войны. Следующими шли на продажу дети. За самых красивых, как мальчиков, так и девочек, шел быстрый и ожесточенный торг. Затем продавали молодых мужчин. Их главными достоинствами считались красота и сила. Многих выкупали родственники из других районов города, страстно желавшие вернуть их в семью, чтобы могли продолжить род. Здесь тоже случались трагедии. Так, двух братьев-близнецов выставили на аукцион по отдельности, и родственникам хватило денег выкупить только одного, а второго, молодого блондина, продали какому-то арабскому торговцу, который рассчитывал перепродать его с большой выгодой на юге. Под звуки ужасных рыданий близнецов разлучили. Сестрам и кузинам этих молодых людей повезло меньше. Большинство девушек турецкие солдаты изнасиловали. Их выставили на помост как часть законной добычи последними. За их молодость и красоту многие готовы были хорошо заплатить, но не родные: те не спешили вернуть себе опозоренных дочерей. Когда рыдающих девушек уводили прочь, их родители стояли с каменными лицами. Разумеется, султану в первую очередь предложили выбрать пленников, но Али Яхию интересовали ремесленники и мастеровые, потому что Мурад планировал строительство нового дворца. Место было выбрано на большом острове, на реке Марице. С одной стороны острова открывался вид на город, с другой – на видневшиеся в отдалении горы, поросшие лесом. Сам остров тоже был лесистый, а посередине возвышался холм, на гребне которого и должен был стоять дворец. Его проект напоминал дворец Альгамбра, даже архитектором взяли молодого мавра. Во дворце планировалось устроить внутренние дворики и фонтаны, а на окружающей территории – разбить террасный парк с садами, лугом и рощей. По обеим сторонам острова предполагалось построить пристани. Работы начались немедленно. Мурад надеялся, что ко времени рождения их с Адорой ребенка строительство дворца будет завершено. Мрамор для строительства добывали на острове Мармара, гигантские блоки доставляли по морю. Некоторые фрагменты брали из ближайших римских развалин, а потом очищали, полировали и резали. С гор привозили толстые стволы дубов и буков и тесали из них бревна. Несколько кораблей с Ближнего Востока, нагруженных кедром, пришли в устье Тунджи, откуда древесину перегрузили на баржи и доставили вверх по реке в Адрианополь. На строительство дворца свезли лучших ремесленников, и не только рабов, но и свободных. Были здесь как простые плотники, так и искусные резчики по дереву и строители, а также водопроводчики – чтобы проложить медные трубы для ванн, кухонь и фонтанов; живописцы и мастера позолоты, кровельщики – чтобы укладывать черепицу; плиточники, задачей которых было выложить изразцами стены и полы. В Бурсе и Адрианополе ткачи проводили долгие часы за ткацкими станками: изготавливали шелка, атлас и шерсть. Затем эти ткани передавали пряхам и портнихам, которые превращали их в ковры, гобелены, драпировки, портьеры и другие занавеси. Мурад торопил архитектора, который в свою очередь подгонял ремесленников и рабочих, но не смел сказать султану, что ко времени рождения ребенка дворец не будет закончен. Проблему решила Теадора, предложив архитектору в первую очередь сосредоточить усилия на завершении ее части дворца, которая называлась «двор Возлюбленной» и составляла одну шестую всей территории. Двор Солнца выходил на юго-запад и был выложен плиткой красного, желтого, золотого и оранжевого цветов. В этом дворе высадили только яркие цветы. Двор Звезд и Луны был выдержан в голубых и кремовых тонах. Здесь посадили ночные цветы с сильным ароматом – лилии, душистый табак, луноцвет. Вокруг фонтана, выложенного темно-голубыми изразцами, установили двенадцать серебряных плашек с изображениями знаков зодиака. Планировалось построить еще двор Олив, Голубых дельфинов и Драгоценных фонтанов. Личные покои Теадоры, обращенные на юг и запад, включали собственную кухню, столовую, ванную, детскую для будущего ребенка, ее собственную просторную спальню, небольшую библиотеку, три комнаты для приемов и спальные помещения для рабов. В просторном внутреннем дворике было несколько бассейнов и прекрасный фонтан, в котором вода била вверх из золотой лилии, а также росли карликовые деревья: вишни, яблони, миндаль и персики, которые весной будут цвести белым и розовым. На клумбы высадили белые и синие гиацинты, белые с желтым нарциссы и десятки видов персидских тюльпанов. Летом в саду будут цвести розы и лилии, а на лугу – полевые цветы. Осенью на яблонях будут висеть яблоки – только для обитателей двора Возлюбленной. Теадора сказала Мураду, что ко времени рождения их ребенка весь дворец не будет закончен, но прежде, чем он успел выразить недовольство, объяснила, что ее двор будет готов и младенец все равно будет рожден в этом дворце. Ребенку, которого она носила, предстояло стать первым представителем Оттоманской династии, рожденным в Европе. Теадора мягко увещевала Мурада: – Ты же не шатер ставишь, а строишь дворец. Чтобы он простоял века, нужно время. Я хочу, чтобы, когда мы с тобой уже покинем этот мир и наши имена сотрутся из памяти людей, те, кто будет ходить по этой земле, показывали на дворец и говорили: «А это островной сераль, построенный султаном Мурадом, сыном Орхана Гази, первая королевская резиденция турок в Европе, место рождения первого европейского султана Оттоманской династии». Мой господин, если твой дворец будет построен хорошо, то простоит века, как памятник тебе, но если станешь торопить рабочих, рассыплется еще до конца твоей жизни. Мурад с любовью улыбнулся ей. – Ты носишь моего ребенка, но это нисколько не притупило твои умственные способности. – Мой господин, что-то я не слыхала, чтобы при беременности отключался мозг. Мурад рассмеялся. – А твой прекрасный язычок, моя голубка, такой же острый, как всегда. – Ты что, хочешь, чтобы я была, как те пресные особы, которые сейчас делят с тобой постель? – Теадора опустила взгляд в пол и, неловко встав на колени, произнесла, подражая одной из его фавориток: – «Да, мой господин. Все, что мой господин пожелает. Каждое слово, которое вылетает из уст моего господина, – крупица мудрости». Мурад расхохотался и поднял ее с колен. – Как я могу винить Али Яхию? Каждая девушка в моем гареме восхитительна, одна краше другой, но, Аллах, они все глупы как стадо овец! – Но это же именно то, чего ты хочешь, – парировала Теадора, продолжая немилосердно его дразнить. – Ты всегда ставил мне в вину мой ум, говорил, что красивой женщине не пристало быть такой умной, а теперь упрекаешь этих девушек за то, что у них нет мозгов. Какой же вы непостоянный, мой господин, вам невозможно угодить! – Дерзкая рабыня! Не будь ты такой толстой из-за моего сына, мне бы следовало тебя отшлепать, – прорычал Мурад, хотя глаза его смеялись, и нежно положил руку на ее круглый живот. Голос его вдруг стал хриплым. – Из-за беременности ты очень изменилась: нос стал слишком длинным, рот – маленьким, волосы повисли, – и все же ты самая прекрасная, самая восхитительная женщина из всех! Скажи, Теадора Византийская, какими чарами ты меня околдовала? Ее фиалковые глаза блеснули, и Мураду показалось, что это из-за сдерживаемых слез. Это его очень тронуло – ведь она такая гордая. – Мой господин, я не занимаюсь колдовством: это любовь. Разве в ней есть что-то магическое… – Маленькая ведьма! – Он взял ее руку и поцеловал ладонь. Она подняла на него свои удивительные глаза, и на короткое мгновение Мураду показалось, что она способна читать его мысли. Но Теадора взяла его руку и положила на свой живот. – Малыш шевелится, чувствуешь, любимый? Сначала он почувствовал под пальцами какое-то легкое трепыхание, но неожиданно ребенок сильно толкнул его в середину ладони. Мурад вздрогнул и с удивлением уставился на свою ладонь, словно ожидая увидеть на ней след крошечной ступни. Теадора счастливо рассмеялась. – Сразу видно, твой сын: своевольный, весь в отца. Он нежно привлек ее к себе и погладил налившиеся груди. – Не надо! Он удивленно посмотрел на нее, и она призналась: – Когда ты так делаешь, это разжигает во мне желание, а ты знаешь, что сейчас мне это запрещено. – Я тоже тебя хочу, Адора, голубка моя, но я готов терпеть. Он обнял ее, и скоро она уснула в тепле его рук. Тогда он осторожно опустил ее на подушки, встал и накрыл одеялом. Мурад немного постоял рядом, глядя на нее, потом медленно покинул комнату и подошел к секретному окошку, которое выходило в общую гостиную гарема. Было еще рано, и женщины, устроившись на диванчиках, болтали. Мурад рассмотрел каждую, и остался доволен, в который раз убедившись, что у Али Яхии хороший вкус. Особенно султан отметил двух девушек. Одна – из северной Греции, миниатюрная светлокожая блондинка с голубыми глазами и хорошенькими округлыми грудками с аппетитными розовыми сосками. Другая – высокая темнокожая красавица из какой-то африканской страны. Мураду нравилось тайком наблюдать за женщинами, это его развлекало. Он спрашивал себя, что бы они сказали, если бы узнали, что он за ними подглядывает, и понимал: скорее всего ничего. Стали бы хихикать, принимать соблазнительные позы, прихорашиваться, но не сказали бы ничего, потому что даже мало-мальского ума не было ни у одной. Главной целью их жизни было сначала привлечь его внимание, а потом доставить ему удовольствие. Почему это перестало его интересовать? Мурад и сам не понимал. В этих прекрасных, покладистых женщинах не было вызова, и они перестали его возбуждать. Адора определенно его избаловала. Мурад усмехнулся. Он привык к соперничеству – и словесному, и интеллектуальному, и физическому, – причем почти до последнего момента перед капитуляцией. И это возбуждало его гораздо больше, нежели просто изощренные искусные ласки. Женщинам его гарема было важно его ублажить, удовлетворить, не разочаровать, а Адора его просто любила и ни капельки не боялась. Мурад почувствовал знакомое волнение, а это значило, что ему нужна женщина. О нет! Ни одна обычная женщина, кроме Адоры, его больше не удовлетворяла. Он прикажет сегодня прислать ему двух женщин, негритянку и золотоволосую гречанку, – может, вдвоем они смогут охладить жар в его ноющих чреслах. Он жестом подозвал к себе раба и отправил за Али Яхией. Главный евнух не заставил себя ждать, и султан изложил ему свои желания. Евнух с бесстрастным лицом поклонился в пояс: – Будет сделано, мой господин. Али Яхия был доволен: его план обретения власти срабатывает. Мурад недоволен, потому что не может сейчас получить принцессу, и намерен получить удовлетворение от двоих женщин. Главный евнух вошел в гарем, прекрасно зная, что султан наблюдает за ним сверху через потайное окно. Мурад внимательно следил за происходящим: ему была интересна реакция женщин, которых он выбрал. Их поведение подскажет, что у них за характеры. Блондинка, как он и предполагал, оказалась стыдливой: очаровательно покраснела, всплеснула руками и прикрыла щеки, от удивления и восторга ее маленький ротик сложился в букву О, голубые глаза расширились, и в них мелькнула лишь легкая тень страха. Чернокожая девушка повела себя совсем по-другому: надменно посмотрела на евнуха и обольстительно улыбнулась, а потом, бросив презрительный взгляд на гречанку, что-то ей сказала, отчего девушка густо покраснела. Главный евнух легонько постучал пальцем по ее щеке, словно делал предупреждение, но чернокожая девушка только рассмеялась. Губы султана растянулись в хищной улыбке. Нежный котенок и неистовая тигрица – возможно, вечер, в конце концов, окажется не таким уж скучным. Двух выбранных девушек привели к султану, и евнух приказал им раздеться, чтобы господин мог на них посмотреть. Стоя рядом, они смотрелись великолепно – черное дерево и слоновая кость. Мурад взглянул на темнокожую девушку. – Лейла, доставь мне удовольствие. Лежа на спине на кровати среди подушек, он позволил ей распахнуть его халат и ласкать его. Она опустила голову и взяла его плоть в рот. Ее язык стал выводить чувственные узоры на его мужском достоинстве, пока оно не начало набухать, наполняя ее рот. – Айша! – Миниатюрная блондинка вздрогнула. – Иди сюда! Гречанка легла рядом с ним, наклонилась над ним так, что ее полная грудь оказалась прямо над его открытым ртом, и он принялся сосать мягкую плоть, одновременно испытывая удовольствие от ласк чернокожей девушки. Мурад усилием воли выкинул из своего смятенного сознания все мысли о Теадоре. Носить его ребенка – ее долг и привилегия, а его право – утолять желание с другими женщинами. Так устроен их мир. Так было с начала времен, и так будет до их скончания. Глава 18Двор Возлюбленной был закончен. Во всем гареме только и говорили что о комнате Теадоры. Все женщины завидовали принцессе: и лучшие покои ей, и беременна она, и султан ее любит. Стены ее спальни были до половины высоты обшиты квадратными панелями темного дерева, выше панелей выкрашены в насыщенный золотисто-желтый цвет, а поверху шел гипсовый цветочный орнамент в алом, голубом и золотом цветах. Пол из широких досок мореного дуба был отполирован до блеска, а открытые балки под потолком покрашены в тон лепнине. Середину одной из стен занимал огромный камин, выложенный желтыми и голубыми изразцами и увенчанный коническим медным колпаком, обитым кованым золотом. Фартук камина приподнимался над полом и выступал на несколько футов в комнату. На стенах по обеим сторонам от него висели великолепные шелковые занавески, украшенные вышивкой: одна – весенними и первыми летними цветами, другая – цветами конца лета и осени. У стены, противоположной камину, на застеленном ковром подиуме возвышалась широкая кровать с позолоченными резными столбиками и шелковым коралловым пологом, обильно расшитым золотой нитью с вплетением речного жемчуга и нефрита, цветами, листьями и вьющимися лозами. Покрывало на кровати идеально соответствовало пологу. Справа от изголовья кровати имелось два высоких окна с видом на сад. Стекла для них с едва заметным золотистым оттенком выдули настоящие венецианские стеклодувы, которым не повезло оказаться в той части Адрианополя, которая оказала туркам сопротивление, и попасть в плен. Султан обещал дать им свободу и турецкое гражданство, если изготовят для его дворца оконные и декоративные стекла, так что до окончания строительства они должны оставаться у него в рабстве. Окна закрывали портьеры, сшитые из того же кораллового шелка, что и полог на кровати. Пол спальни устилали роскошные толстые ковры с узорами из голубых, золотых и белых медальонов. Гардеробы, умело встроенные в стены, с выдвижными поддонами для одежды, были обшиты кедром. В спальне стояли большие круглые столы на подставках из черного дерева и кованой меди, похожее на трон кресло с резными подлокотниками, ножками и спинкой и подушкой из золотой парчи, маленькие боковые столики черного дерева, инкрустированные перламутром, и табуреты с обивкой из бархата и парчи. Лампы свисали с потолка на серебряных цепях, наполняя комнату ароматом душистых масел и разбрасывая янтарные, рубиновые и сапфировые блики. В золотых подсвечниках стояли свечи из чистого белого воска. В комнате царила атмосфера красоты и безмятежности – идеальная для любовных игр. Однако до того, как стены этой спальни услышат воркование любовников, им предстояло огласиться стонами и криками роженицы, которая сейчас беспокойно расхаживала взад-вперед. – Принцесса, прилягте и отдохните, – в который уже раз предложила Айрис. – Вы ведете себя так, как будто это ваш первый ребенок. – Я очень переживаю: Халил был важен только для меня – у него имелись старшие братья, – а этот младенец надежда всей империи, следующий султан. – Да, если вы носите сына. – Это мальчик, старая ведьма! – выкрикнула Теадора и стиснула зубы, пытаясь справиться с очередной схваткой. – Немедленно приведи ко мне повитуху! Айрис поспешила выполнить приказание, а Теадора вытянулась на кровати и принялась мелкими круговыми движениями пальцев массировать живот. Эти движения должны облегчить боль. Ее повитуха – мавританка, хорошо образованная в области медицины. Теадора лично выбрала Фатиму за мастерство и превосходную репутацию – она прекрасно принимала роды, и у нее не умерла ни одна роженица, ни один младенец. Фатима вошла в комнату, поинтересовалась, как дела, и, прежде чем приблизиться к госпоже, тщательно вымыла руки в тазу, который держала рабыня. Повитуха подняла подол рубашки Теадоры выше колен, осмотрела ее и заметила: – Ну что же, все нормально. Вы очень хорошо справляетесь. Сразу видно, что вы созданы рожать детей. Процесс идет. Она посмотрела на лицо принцессы и прочла на нем выражение мрачной решимости. – Ваше высочество, пока не тужьтесь! Дышите как собака. Да, вот так! Так! А теперь тужьтесь! Вот так! Еще! Вы полностью раскрылись, и я уже вижу головку младенца. Айрис! Вели рабам принести родильное кресло! И пусть поставят его возле окна, чтобы госпожа могла смотреть в сад. Через несколько минут, когда Теадора уже лежала на родильном кресле, началась очередная схватка. Рубашка ее намокла от пота, ноги дрожали. Специальное кресло для родов с высокой прямой спинкой, вырезанной наверху как сетка, широкими подлокотниками, частично обитыми красной кожей, и плоским сиденьем с выемкой, чтобы повитуха могла легко подхватить младенца, было сделано из твердого старого дуба, украшено золотыми листочками и инкрустировано полудрагоценными камнями. Теперь, когда роды перешли в последнюю стадию, было позволено присутствовать остальным женщинам из гарема. Ни у кого не должно быть никаких сомнений в том, что ребенок рожден именно ею и не подменен. На лицах столпившихся вокруг родильного кресла можно было увидеть самое разное выражение: зависти, сочувствия, страха и озабоченности. Теадора вцепилась в мягкие подлокотники кресла и приказала им прекратить болтовню. В комнате было невыносимо жарко и душно от запаха духов множества женщин, Теадору затошнило, и она устремила взгляд на сад за золотистыми оконными стеклами. Стоял прекрасный день, на ярком голубом небе не было ни облачка. От ослепительно белого снега, покрывшего сад, отражалось солнце. На короткое мгновение Теадору отвлек вид маленькой серовато-коричневой птички, пытавшейся оторвать с куста вечнозеленого растения красную ягоду, и это было так забавно, что она даже засмеялась. Женщины вокруг нее опешили. Неужели принцесса совсем не чувствует боли? Что это за создание, которое способно смеяться в самый тяжелый момент родов? Все одновременно вспомнили аметистовые глаза Теадоры и поежились. Известно, что глаза странного цвета бывают у ведьм. Началась очередная схватка. Следуя инструкциям Фатимы, Теадора сначала часто дышала, потом тужилась, но ни разу не вскрикнула, хотя боль была пронизывающей, по телу струился пот, сбегая по ногам, отчего сиденье стало скользким. Айрис обтерла лицо принцессы прохладным полотенцем, смоченным душистой водой. Фатима встала на колени перед креслом, разложив рядом с собой на чистом льняном полотенце свои инструменты. – Принцесса, со следующей схваткой должна выйти головка. – Выходит! – процедила Теадора сквозь стиснутые зубы, тяжело дыша. – Дышите, ваше высочество, дышите! А теперь тужьтесь! Сейчас! Тужьтесь! Тужьтесь сильнее! Есть, я держу головку малыша! Очень хорошо, принцесса! Теадора обмякла, изможденная, и с благодарностью улыбнулась молодой рабыне, которая поднесла к ее губам стакан с холодным сладким напитком. Она сделала глоток почти с жадностью, потом откинулась на спину и попыталась восстановить дыхание. – Моя госпожа, вы справляетесь очень, очень хорошо! – подбодрила ее Фатима. – Дальше должны выйти плечи, потом остальное тельце, и тогда все закончится. – Это для тебя, Фатима, все закончится, – смогла выдавить Теадора, – а для меня все начнется снова. Повитуха подняла на нее взгляд и улыбнулась. – Верно, ваше высочество. И если султан такой жеребец, как о нем говорят, то вам с такой несравненной красотой будут регулярно требоваться мои услуги. Женщины гарема захихикали. Теадора тоже хотела было посмеяться над грубоватой шуткой Фатимы, но ее скрутила следующая схватка. Боль была такая, что, казалось, ее разрывало пополам. Дышать. Тужиться. Дышать. Дышать. Тужиться. Тужиться. – Плечи! Я держу плечи! И это хорошие широкие плечи! – закричала Фатима. Ребенок издал писк, а когда последняя схватка полностью вытолкнула его из тела матери, последовал недовольный рев. Повитуха положила вопящего младенца на льняную пеленку, перерезала и крепко перевязала пуповину, потом быстро очистила носик и ротик ребенка от слизи. – Сын! – наконец огласила она комнату. – Принцесса родила сына! Хвала Аллаху! У султана Мурада появился здоровый сильный наследник! Она встала и подняла вопящего новорожденного, чтобы мать и все остальные его увидели. Это был светлокожий мальчик с огромными темно-синими глазами и черной кудрявой головой, с довольно длинным тельцем, крупными кистями и ступнями и мощными, судя по воплям, легкими. Рабыня взяла ребенка у Фатимы, бережно положила на стол и принялась влажной мягкой хлопковой тряпицей очищать его тельце от родовой крови, потом смазала теплым оливковым маслом. После того как все было сделано, младенца туго спеленали и завернули в атласное одеяльце. Фатима тем временем осмотрела и обмыла роженицу, ее переодели в чистое белье и стеганый халат гранатового цвета и уложили в кровать. Айрис с гордостью расчесала длинные волосы госпожи, любуясь их блеском. Столпившиеся у изножья кровати женщины гарема загалдели: султан! Молоденькие глупышки надеялись таким образом привлечь внимание господина, а более опытные женщины знали, что это бесполезно: Теадора и младенец очень мощные конкуренты. Едва султан вошел в комнату, все упали на колени, головой в пол, но он, казалось, их даже не заметил: все его внимание было поглощено Теадорой и младенцем. В наступившей тишине раздался его глубокий взволнованный голос: – Адора, покажи мне ребенка. Она осторожно развернула одеяльце и протянула спеленатого младенца отцу. Несколько долгих мгновений Мурад смотрел на ребенка, но и тот, странно притихший, устремил на него немигающий взгляд голубых глаз. В следующий момент по лицу Мурада расплылась широкая улыбка и комнату заполнил его счастливый смех. – Воистину это мой сын! Я, Мурад, сын Орхана, признаю этого ребенка своим сыном и наследником. Это ваш следующий султан! – Быть посему! Слушаем и повинуемся! – раздались приглушенные голоса. Султан хлопнул в ладоши, и в тот же миг все женщины гарема дружно встали и спешно вышли из комнаты. Айрис быстро пододвинула господину стул, забрала младенца и тоже вышла. Несколько мгновений Теадора и Мурад смотрели друг на друга, потом он взял ее руки в свои и нежно произнес: – Спасибо, Адора! Спасибо тебе за первого сына. – Мой господин, я всего лишь должным образом выполнила свои обязанности, – ответила она лукаво. Он рассмеялся, и этот смех был таким теплым и радостным, что у нее сжалось сердце. – Не успела родить, а уже дерзишь! Скажи, Адора, у нас всегда так будет? – А тебе хочется, чтобы было по-другому? Может, встать на колени, глазки в пол: «Ах, господин! Да, господин»? – Нет, любовь моя! Конечно, нет! – расхохотался Мурад. – Никогда не уподобляйся женщинам моего гарема, а то быстро мне наскучишь. – Этого можешь не бояться: никогда в жизни я не стану безмозглой курицей. – И, не дав ему времени как следует осмыслить ее слова, быстро добавила: – А сыном своим ты доволен? – Безмерно доволен! Хороший крепкий мальчик. Я уже выбрал для него имя: надеюсь, тебе понравится. Я собираюсь назвать его Баязетом – в честь нашего великого генерала. – Того самого, который в битве наголову разбил моих византийских предков? – Голос Теадоры дрожал от смеха. – Боже правый, Мурад, это же оскорбление для моей семьи! Иоанн, конечно, отнесется к этому с юмором, но, боюсь, только он… – Ты же не оскорбилась, – сказал Мурад. – Да, я действительно увидела в этом юмор, но также и скрытую угрозу, потому что знаю: будущее моего города связано с оттоманами, а не с греками. Поскольку город все равно, в конце концов, падет, я не против, коль скоро это произойдет перед тобой или перед нашим сыном, которого я научу любить и уважать все, чем славятся обе наши культуры. Мурад приподнял ей подбородок, наклонился и нежно коснулся губами ее губ. – Голубка моя, ты мудра не по годам. Какая удача, что много лет назад я оказался в монастырском саду! Наградой за эти слова была нежная улыбка. – Я люблю тебя, мой господин Мурад. – Но все равно подтруниваешь надо мной, да, моя маленькая? Теадора нарочито вздохнула, словно хотела выразить глубокое сожаление: – Ничего не могу с собой поделать: это у меня в крови. Просто быть фавориткой Мурада и матерью Баязета – как-то мелковато. Хотелось бы остаться в истории в каком-то ином качестве. Он расхохотался. – Что ж, моя Адора, по крайней мере ты честна! – Потом он чмокнул ее в губы и поднялся: – Отдыхай, любовь моя. Произвести на свет такого богатыря наверняка было нелегко. Тебе нужно восстановить силы. Она удержала его за рукав парчового халата. – Возлюбленный мой, перед тем, как уйдешь, поцелуй меня как следует. Не волнуйся: я не рассыплюсь на кусочки. Он довольно хмыкнул: – Значит, ты жаждешь моих поцелуев? Никогда не думал, что услышу это признание. Он присел на край кровати, привлек Теадору в полукруг своей теплой руки и накрыл губами ее губы в таком глубоком и страстном поцелуе, что она затрепетала, ей стало не хватать воздуха. Его свободная рука скользнула в вырез ее халата и накрыла пышную грудь. Он потер набухший сосок подушечкой большого пальца и хрипло проговорил: – Через шесть недель ты очистишься. Смотри, чтобы к этому времени у ребенка была кормилица. Я не собираюсь ни с кем тебя делить, даже с собственным сыном. Их глаза ненадолго встретились, и Теадора почувствовала всплеск желания. Их взаимное влечение ее поражало: всего через час после родов она жаждала этого мужчину! Когда Мурад вышел из комнаты, Адора откинулась на подушки. Сонливости не было: наверное, слишком возбуждена, чтобы спать. Осознание, что она сделала это: дала Мураду первого сына, наследника, наполнило ее гордостью. Она даст ему столько сыновей, сколько он захочет, потому что никто больше этого не сделает – он не позволит кому-то занять ее место. Формально она его рабыня, но это не имеет значения: теперь у нее особое положение, – но самое главное – султан по-прежнему ее хочет. Ребенок с темными волосами и голубыми глазами был очарователен, хотя Теадора не сомневалась, что скоро его глаза станут такими же черными, как у его отца. Она вдруг подумала об Александре и других золотоволосых детях, и по щекам ее покатились слезы. Почему, ну почему она вспомнила о нем именно сейчас? Теадора могла только предположить, что осознание его смерти до нее в полной мере дошло именно в этот момент, а тогда его затмило потрясение от предательства сестры. Она дала волю слезам, и плакала до тех пор, пока не расслабилась и не уснула, спокойная в своем материнстве, которое обеспечило ей прочное место в жизни Мурада. Глава 19Как и предсказывала Теадора, император Иоанн, когда узнал, как назвали его племянника, оценил юмор. В то время как он смеялся, Елене было не до веселья: – Она демонстративно нас оскорбляет, а ты смеешься! – Дорогая, вряд ли мы можем ожидать от Теа любви к Византии, – сухо заметил император. – Но она родилась здесь, в одной из старейших византийских семей! Она моя сестра, в конце концов! Она была женой правителя Месембрии! – Которого ты, дорогая, отравила, а после этого продала правительницу, свою родную сестру, в рабство. Императрица едва не лишилась чувств. – Откуда ты это знаешь? Ты ничего не сможешь доказать – слишком страшные обвинения! Иоанн Палеолог снова рассмеялся, но уже вовсе не весело: – Мне не нужно ничего доказывать. Когда бедный Юлиан Цимискес понял, кого убили с помощью его яда, он пришел ко мне и во всем признался: испугался, что ты и его убьешь. У Елены от страха глаза на лоб полезли. – Почему ты мне раньше ничего не говорил? Почему не наказал меня? – Чтобы Теа узнала, как умер Александр? Узнала, что мужчину, которого она любила, отравила ее родная сестра? Нет уж, Елена, ты и так причинила ей слишком много страданий. Однако хочу, чтобы ты кое-что запомнила: если она когда-нибудь – слышишь? – узнает, насколько ты была к ней жестока, я тебя убью, убью своими руками, и сделаю это с удовольствием. – Он протянул руку и так нежно, даже чувственно, погладил ее шею, что Елена поежилась. – Теа теперь жена султана. – Она Мураду не жена! – огрызнулась Елена. – Она его рабыня и наложница. Он не повысил ее даже до статуса кадин. – Но он не повысил до этого статуса и никого другого. Однако, дорогая, он публично признал ребенка, которого родила Теа, своим сыном и наследником. А это величайшее публичное признание в любви к ней, какое он только мог сделать. Теа это хорошо сознает, поэтому довольна. Ты проиграла, Елена. Теадора победила просто потому, что всегда была самой собой. Прекращай эту войну с собственной сестрой. Ты уже достаточно натворила: пыталась убить не только ее, но и ее старшего сына Халила, и если бы не пираты… Когда султан узнал, что в этой истории замешана ты, с меня потребовали такой выкуп, какого я не смог бы выплатить, даже если бы обобрал мой народ до нитки. Хуже того: это стоило мне любимой дочери, престижа, территории и многих сотен жизней моих солдат. Когда Теа пришла к нам после смерти Александра, ты опозорила честь нашей семьи, предав ее и продав в рабство. Когда же ты остановишься? Когда, Елена? – Никогда! Иоанн, неужели ты не понимаешь? Теа и ее сыновья представляют для нас страшную угрозу! Через нее они даже могут претендовать на твой престол! Император от души рассмеялся. – Нет, Елена, не могут. Да и Мурад никогда не затеет такую глупую интригу. Моя империя приходит в упадок, я знаю, но пока еще стоит. Я сделаю все, что потребуется, чтобы это продолжалось как можно дольше, во всяком случае до конца моей жизни. Что касается наших сыновей, то лишь время покажет, насколько они окажутся состоятельны как правители. Елена, за все время, что мы с тобой живем вместе, я редко тебе что-либо запрещал: закрывал глаза на твоих многочисленных любовников, – но теперь запрещаю! Прекрати эту вендетту против родной сестры! Я послал в подарок нашему племяннику большую двуручную чашу, инкрустированную бриллиантами и бирюзой – камнем, под знаком которого он родился. Чтобы собрать деньги на эту вещь, мне пришлось обложить церкви нашего города специальным налогом. Королевская казна так бедна, что ювелиры отказывались изготовить чашу, если им не заплатят вперед. – Это отвратительно, – прошипела Елена. – Бедный султан Орхан умер совсем недавно, а его скорбящая вдова вышла замуж, родила двойню, овдовела во второй раз, стала шлюхой султана и породила от него бастарда. – Что ж, любовь моя, по крайней мере Теа не устраивает оргий с несколькими мужчинами сразу, – мягко проговорил Иоанн Палеолог, и голубые глаза Елены едва не выскочили из орбит от потрясения. – Скажи, тебе что, недостаточно одного молодого жеребца за раз? Не слишком мудро с твоей стороны вести себя как сука в течке с целой толпой офицеров, пусть даже в стенах твоих личных апартаментов. Из шести ртов сплетни распространяются быстрее, чем из одного, а ты, похоже, устроила замечательное представление. Тебе пели просто изумительные дифирамбы. Императрица судорожно сглотнула, а Иоанн Палеолог усмехнулся, оттого что она явно почувствовала себя не в своей тарелке. – Почему же ты не расторгнешь наш брак? – едва слышно спросила Елена. – Потому, дорогая моя, что я предпочитаю известного дьявола неизвестному. Я от природы ленив, как и мой отец. У тебя есть все качества, нужные хорошей императрице. Ты родила сыновей, про которых я точно знаю, что они мои. Ты красива. И хотя постоянно меня пилишь, ты не вмешиваешься в управление империей. Я не из тех, кто легко приспосабливаются к переменам, поэтому предпочитаю, чтобы ты оставалась моей женой. Но если еще раз ты окажешься причиной скандала, я от тебя избавлюсь. И это не пустые слова, как ты, надеюсь, понимаешь. Елена медленно кивнула, несказанно удивившись властности Иоанна, и все же хотела оставить последнее слово за собой, поэтому огрызнулась: – Я знаю, что у тебя есть любовница. – Конечно, есть. Вряд ли ты можешь упрекать меня за эту маленькую… шалость. Она приятная милая женщина, и я высоко ценю ее покладистость. Тебе бы следовало у нее поучиться, дорогая. И запомни то, что я тебе сказал, повторять больше не буду: перестань воевать с Теадорой. Мурад ее любит, даже не сомневайся, и их сын – свет его очей. Елена ничего не ответила, но мозг ее лихорадочно работал. Теа, как чертова кошка, оставалась целой и невредимой и начинала новую жизнь всякий раз, когда Елена наносила ей удар. Византийская императрица ценила свое положение очень высоко, и ее многие годы преследовал кошмар: будто бы детский голосок говорил: «Если выйду замуж за неверного, то позабочусь, чтобы он привел свою армию и захватил город. Тогда византийской императрицей буду я, а не ты!» Елене даже в голову не приходило, что Теадора произнесла эту угрозу в пылу детской перепалки и сама давным-давно о ней забыла, и в своем воспаленном воображении она постоянно видела эту угрозу, ведь границы империи султана расширялись, а ее собственной – съеживались. А Теадора была возлюбленной султана. Елена никогда не отличалась большим умом, поэтому верила, что, если ей удастся уничтожить Теадору, это остановит продвижение Оттоманской империи. За пока еще недолгое время правления Мурада турки практически взяли под контроль Фракию, ее главные крепости и богатую равнину, простиравшуюся до самого подножия Балканских гор. Ужас перед оттоманами распространился по всей юго-восточной Европе – они нарочно, для устрашения, устроили резню в захваченном Чорлу, а комендант гарнизона был публично обезглавлен. Адрианополь пал и стал турецкой столицей. Затем армии Оттоманской империи двинулись на запад. Константинополь они миновали, но у императора и так уже были их эмиссары. Иоанн Палеолог снова был вынужден подписать договор, по которому обязался не пытаться вернуть потерянные территории во Фракии. Кроме того, он не мог оказывать поддержку собратьям-христианам, сербам и болгарам, в их сопротивлении наступавшим туркам, зато обязан был поставлять солдат в армию Мурада, воевавшего против мусульманских противников в Малой Азии. И хотя Иоанна осуждала церковь, не поддерживали министры правительства, а жена гневалась, он знал, что таким образом обеспечил своему городу хоть какое-то время. Император понимал, что Мурад, вероятно, мог бы взять Константинополь, и спас город, удовлетворив требования зятя. Теперь турки двинулись дальше, к новым, более сложным задачам, таким образом предоставив Иоанну возможность тайно искать помощи в другом месте. Только ему не везло: никак не удавалось убедить правителей стран Западной Европы, что, если падет Константинополь, они сами окажутся в смертельной опасности. Одной из причин нежелания Западной Европы помочь Византии было старое и бессмысленное соперничество между римской и греческой церквями. Кроме того, латиняне еще и боролись между собой. Крупные итальянские банковские дома, которые раньше финансировали все, начиная от торговли с Востоком и заканчивая Крестовыми походами, начали слабеть. В Европе стала распространяться рецессия и общий кризис общества. Крестьяне восставали против землевладельцев, будь они феодалами или монастырями, рабочие вступали в конфликты со своими хозяевами, торговцами. С востока в Европу пришла бубонная чума, опустошая весь континент. Открытие нового мира привело к тому, что молодежь отвернулась от старого и обратилась на Запад, оставив Европу не защищенной перед оттоманскими завоевателями. Армии Мурада проникали в Европу все глубже – в Болгарию, Македонию, Сербию, затем внезапно появились в Венгрии, оплоте Римско-католической церкви. Папа Урбан V предпринял несколько отчаянных попыток объединить под своими знаменами различные христианские силы, и в своем стремлении защитить христианство зашел так далеко, что включил в союз даже греков. Объединенные конные армии венгров и сербов необдуманно перешли Марицу и двинулись в сторону Адрианополя, но были быстро сметены турками. Больше христианам не удалось объединить усилия – этому помешал конфликт между греческой и латинской церквями. Так, Петрарка писал папе римскому: «Османы просто враги, но греческие раскольники хуже, чем враги». – «Лучше султанская феска, чем кардинальская тонзура», – вторили ему греки. Мурад делил свое время между многочисленными фронтами сражений и столицей, Адрианополем. Благодаря тщательно проработанному плану расширения империи и наличию нескольких талантливых генералов, которые выполняли его приказы с точностью до последней буквы, у него имелась возможность осуществлять главную цель – создание из хорошо обученных солдат пешей армии, которая будет подчиняться только султану. Набранные в новых, завоеванных у христиан землях, этим солдатам предстояло стать корпусом янычар в продолжение дела, начатого отцом Мурада. Когда-то Орхан создал отряд янычар для своей личной охраны, а теперь Мурад превратил его в небольшую армию, предназначенную поддерживать закон и порядок и защищать недавно завоеванные им европейские территории. В каждой области, захваченной оттоманами, всем немусульманам предлагали возможность перейти в ислам. Принявшие ислам получали все привилегии турецкого гражданства, включая право освобождать своих сыновей от воинской службы, заплатив единовременный подушевой налог. Те, кто предпочитал сохранить свою изначальную веру, тоже могли получить турецкое гражданство, но их сыновья в возрасте от шести до двенадцати лет подлежали мобилизации в корпус янычар. Турецкие власти дважды в год отбирали христианских мальчиков из числа имеющихся рекрутов и воспитывали как мусульман. Выбранные за ум и физическую красоту, они проходили суровую подготовку и приучались к жесткой дисциплине. Янычары с легкостью преодолевали любые трудности и лишения. Их долгом было служить султану и одному ему подчиняться до конца своих дней. Им, как монахам, было запрещено жениться или владеть имуществом. За все это они получали значительно более высокое жалованье, чем солдаты любого другого подразделения армии. Благословение янычарам давал великий шейх Хаджи Бекташ, он же вручал и знамя – полумесяц и обоюдоострый меч османов, вышитые золотом на алом шелке. Предсказывая воинам будущее, шейх сказал: «Янычар – это горящий взгляд, сильная рука, острый меч, меткие стрелы. Каждая ваша битва станет победоносной. Если вы и будете возвращаться, то только с победой». Шейх презентовал новым воинам белые фески-кече – головные уборы с куском ткани наподобие рукава, – украшенные вместо традиционной кисточки деревянной ложкой, которая наряду с котлом для приготовления пищи символизировала более высокий уровень жизни янычар по сравнению с другими воинскими подразделениями. Звания офицеров были также заимствованы из кухонной лексики: первый варщик супов, первый повар, первый водонос. Большой черный котел использовался как по своему прямому назначению: для приготовления еды, так и, в более поздние века, как средство выразить недовольство султаном. Его переворачивали и стучали по нему. Кроме того, этим котлом отмеряли долю награбленной добычи, причитающуюся янычарам. В Западной Европе поднялось возмущение тем, что турки возложили на своих христианских подданных повинность, которую можно было приравнять к налогу крови. Вырывать мальчиков из родных семей и заставлять исповедовать чуждую религию и служить господину из варваров считалось безнравственным, но Мурад в ответ на эти обвинения только смеялся. Его христианские оппоненты зачастую были куда более жестоки с мусульманами и даже с пленниками – христианами. Его новый вид войска исчислялся меньше чем пятью сотнями воинов и примерно таким же количеством молодых новобранцев, только еще проходивших подготовку, а в армии было куда больше подразделений наемников из христиан, которые сражались против христиан же на Балканах. Не бывало периода, когда в его армии не нашлось бы христиан, готовых воевать против своих единоверцев. Корпус янычар будет расти, но в конце концов крестьяне-немусульмане отдадут предпочтение исламу, чтобы не лишаться своих крепких сыновей, которые нужны им самим для работы на земле. Теперь Мурад и его люди столкнулись с огромной проблемой. Оттоманы изначально были кочевниками, которые испокон веков странствовали по степям центральной Азии, населенной немусульманами. Продвигаясь на запад, они усваивали другие культуры, а под властью Аббасидского халифата их даже отдавали в рабство и обращали в ислам. В Багдаде из них готовили солдат и администраторов, и положение их было намного выше, чем у обычных домашних рабов, поэтому, в отличие от христиан, они не стыдились и не боялись рабства. Мощь турок росла, и, в конце концов, они свергли своих хозяев и заменили их династию своей собственной, но по-прежнему оставались кочевниками и стремились на запад, завоевывая все, что попадалось на пути. Шло время, и они начали подумывать об оседлой жизни, потому что теперь собирались править людьми, а не пасти овец. Другие кочевые народы – авары, гунны, монголы – пробовали пойти по этому пути, но потерпели неудачу. Все эти кочевники совершали одну и ту же ошибку: верили, что если оставят завоеванные народы на их земле заниматься производительным трудом, то те станут благосклоннее относиться к завоевателям, – но этого не происходило, и в результате они приобретали бесполезных нахлебников. Это приводило к быстрому упадку и падению большинства империй, созданных кочевниками. Турки не были столь наивны и не собирались допускать, чтобы их одурачивали, поэтому разработали систему воспитания сторожевых собак в человеческом обличье, которым надлежало держать людское стадо в подчинении и отгонять врагов. Янычары стали только началом, затем была создана широкая сеть государственных служащих из верхней прослойки рабов, подчиненная только султану. Христиане, подданные султана, обнаружили, что ими управляют собратья-христиане. Тех, кто не приносил результатов – независимо от статуса, – быстро заменяли другими. Благодаря всем этим усовершенствованиям Мурад мог уделять достаточно времени и своей увеличивающейся семье. Хоть у него и был гарем, и ему не была чужда мысль использовать других женщин, он оставался честен с Теадорой. А она ни в чем его не упрекала, потому что верила: любит он только ее. Через пять месяцев после рождения Баязета семя Мурада опять укоренилось в плодородной почве чрева Теадоры. Султан торжествовал, когда на свет появились близнецы, которых назвали Осман и Орхан. У него было уже три здоровых сына! Воистину Аллах осыпал его милостями! После того как положение Теадоры таким образом упрочилось, она обратилась к Али Яхии и попросила его на время обезопасить ее от беременности. Главный евнух согласился с принцессой: чтобы удержать интерес Мурада, ей следовало снова стать больше любовницей, нежели матерью. Все ее сыновья были, к счастью, крепкими и здоровыми, так что с новой беременностью пока можно повременить. Чтобы удивить своего господина, Теадора обучилась чувственным восточным танцам, которые видела в исполнении египетской труппы, выступавшей в то время в городе. Уроки она каждый день брала у Лалы, египтянки с внушительными бедрами, пышной грудью и золотистыми миндалевидными глазами. Через несколько недель занятий Лала похвалила ученицу: – Ваше высочество, вы могли бы зарабатывать этим на жизнь, и к вашим ногам пал бы не один султан, а с полдюжины. Теадора засмеялась: – Ах, Лала, мне никто не нужен, кроме моего господина Мурада. Я буду танцевать для него одного. – Ваше высочество, он будет очарован: я никогда не видела, чтобы кто-нибудь танцевал с такой грацией и с такой страстью. Как хорошо вы чувствуете музыку! Станцуйте для него завтра так, как вы станцевали сегодня, и уже он станет вашим рабом! Вы возбудите в нем такое желание, какого ни одна женщина никогда не возбуждала. Мне больше нечему вас научить. Теадора была довольна, что успела к возвращению Мурада после двух месяцев, проведенных на фронте. Его встречу она распланировала до мельчайших деталей. Когда Мурад прибыл в почти достроенный островной сераль, Теадора с почтением встретила его вместе с сыновьями, которые держались вокруг нее, как цыплята вокруг наседки (близнецы только-только научились стоять). Это должно было напомнить Мураду о месте, которое они занимают в его жизни, – на случай если он вдруг забыл. Затем детей забрали няни, а Теадора проводила господина в его покои, помогла снять пропыленную в дороге одежду и смиренно произнесла: – Ванна готова, мой господин. Надеюсь, тебе понравится сегодняшний вечер: у меня есть небольшой сюрприз. И она поспешила уйти, не дав ему времени что-либо спросить или ответить, а султан оказался в ванне, окруженный заботой шести полностью обнаженных прекрасных девушек. Они спокойно принялись его мыть и брить, затем вытерли махровыми полотенцами и втерли в кожу ароматное масло. Мурад почувствовал приятное покалывание в паху: давала знать о себе естественная похоть, – но воспользоваться окружающими его прелестями не успел – одна из массажисток умелыми движениями ловких пальцев погрузила его в сон. Проснулся он через час в прекрасном расположении духа, восхитительно свежий, открыв глаза, увидел перед собой полностью одетую пожилую женщину, которая протягивала ему крошечную чашечку горячего сладкого кофе. Султан выпил ее в один глоток и встал. Его тут же окружили рабы, намазали тело мускусом и одели в темно-синий бархатный халат, украшенный по подолу, вороту и краям рукавов вышивкой: серебряной нитью, бирюзой и жемчугом. Застегивался халат на бирюзовые пуговицы и фигурные петли из серебряного шнура, а подкладка представляла собой чередующиеся полосы шелка и мягкого меха, прикосновение которых к коже было восхитительно чувственным. На ноги ему надели синие мягкие туфли из кожи ягненка, на шею повесили драгоценный медальон на золотой цепи, на пальцы надели несколько колец – с крупным жемчугом, сапфиром и бирюзой. Пожилая женщина, внимательно надзиравшая за процессом, когда слуги закончили, сказала: – Если господин последует за мной, его ждет трапеза и представление. – Где Теадора? – Она присоединится к вам позже, мой господин, а пока просила передать, чтобы вы ели и не скучали. Женщина привела его в гостиную, где был накрыт низкий столик. Как только султан устроился среди разноцветных подушек, к нему тут же присоединились две красивые девушки. Одна проткнула сырую устрицу и вложила в рот господина, другая аккуратно прикоснулась льняной салфеткой к уголку его рта и промокнула сок. Никогда еще ни одного турка не обслуживали с такой изысканностью. Это было в византийских традициях, и Мурад решил, что они ему очень нравятся. Девушки, которые ему прислуживали, были обнажены до пояса, но и прозрачные розовые шелковые шаровары не оставляли простора для воображения. Светлые волосы обеих голубоглазых красавиц были заплетены в косу, голову венчала тонкая золотая цепочка с каплевидной жемчужиной, свисавшей на середину лба. После устриц был подан тас-кебаб – плов с ломтиками нежного ягненка, вареным луком и крошечными помидорками. Теперь его кормила другая девушка, а первая пропитывала кусочки мягкой белой лепешки соусом от блюда и подносила их ко рту. На десерт султану подали медовый шербет и кофе. Мурад получал от происходящего безмерное удовольствие. Чистый, расслабленный, хорошо накормленный, в тепле и неге, он почувствовал себя как в раю. Блюда убрали, и началось представление. Мурад разлегся среди подушек, обнимая голубоглазых прислужниц, и с улыбкой смотрел выступление группы дрессированных собачек, которые под руководством пожилого дрессировщика показывали разные трюки. Очень понравилось ему и выступление трех акробаток, которые вдобавок еще и жонглировали. Затем из-за резной ширмы послышалась музыка, вышли шесть девушек в красных с золотом юбках и блузках и принялись танцевать для султана. Это было восхитительное зрелище. Но вот темп музыки изменился, девушки исчезли, а на смену им вышла одна танцовщица с лицом, закрытым вуалью, облаченная в черные, серебряные и золотые шелка. Вот она щелкнула пальцами, словно подзадоривая невидимых музыкантов, и стала медленно, чувственно покачиваться под музыку всем телом. Когда она сбросила первое шелковое полотнище, султан понял, что танцовщица собирается исполнить танец семи покрывал. Первое покрывало открыло волосы, такие же длинные и блестящие, как вуаль, второе обнажило спину, третье – груди, белоснежные холмики с коралловыми сосками, обольстительно подрагивавшие, когда она танцевала. Наблюдая за этим двойным искушением, султан невольно задержал дыхание и подался вперед, совершенно не сознавая, что его руки жадно мнут груди обеих наложниц. Танцовщица возбудила его до такой степени, что мужское орудие затвердело и пульсировало под роскошным халатом. Он грубо ущипнул девушек за соски, но юные рабыни из страха вызвать неудовольствие хозяина не посмели даже пикнуть. Музыка стала более вкрадчивой, прекрасное тело танцовщицы задвигалось по-другому, явно имитируя возбуждение и страсть. Под мерцающими покрывалами, спадавшими одно за другим, стали видны ее ноги. Желание Мурада нарастало. Он спрашивал себя, почему эта женщина никогда раньше не танцевала перед ним. Должно быть, она в гареме недавно. Какое у нее лицо: столь же прекрасное, как тело? Мурад разжал пальцы, убрал руки от грудей девушек, сел, скрестив ноги, и позволил своему голоду взять над ним власть. Потом он взмахом руки отправил девушек прочь и остался наедине с таинственной танцовщицей. Музыка становилась громче и быстрее. Танцовщица закружилась, оставшиеся полотнища шелка разметались в стороны, как лепестки вокруг стебля. Женщина приблизилась в танце, дразняще касаясь Мурада сосками полных грудей. Он уже мог чувствовать тепло ее прекрасного тела и вдыхать ее запах, который показался ему мучительно знакомым. В мерцающем свете ламп ее глаза над черной вуалью сверкали, как драгоценные камни. Султан протянул к ней руку, но она с низким грудным смехом ускользнула от него. Его черные глаза опасно прищурились, но губы изогнулись в улыбке. Он позволит ей закончить выступление, но потом… Роскошное тело женщины качнулось в финальном движении танца, и вдруг все покрывала, кроме одного, скрывавшего лицо, разом упали. Она на мгновение остановилась перед ним, гордая в своей наготе, а потом опустилась на пол в позе, выражающей покорность. Мурад встал, все его тело пульсировало от желания, подошел к танцовщице, поднял и сорвал с ее лица темную вуаль. – Адора! Его хриплый голос переполняло удивление. – Я доставила тебе удовольствие, мой господин? Он толкнул ее на подушки, рывком распахнул свой халат и бросился на нее. Она обхватила теплыми руками его ноющее от желания мужское орудие и направила в себя. Он подложил руки ей под ягодицы, сжимая их, и глубоко вошел в нее. – Ведьма! Прелестница! Искусительница! Плутовка! Волшебница! – шептал Мурад в такт своим толчкам. Теадора открылась для него, упиваясь его твердостью, им самим. Она была без него очень долго, и если он по ней изголодался, то ее страсть ничуть не уступала его страсти. Чувствуя, как где-то в глубине ее существа рождается крик, она со всхлипом выдохнула его имя и полностью отдалась ему. Мурад сознавал ее капитуляцию, но совершенно забылся в тепле и сладости ее тела и стонал от восторга, приближаясь к пику. Страсть обоих была так накалена, что разрядка оставила их обоих дрожащими и обессиленными. Некоторое время они лежали молча, тяжело дыша. Наконец к Мураду вернулся дар речи. – Женщина! Ты не перестаешь меня удивлять! Адора, неужели твоим фантазиям нет конца? Во имя Аллаха, когда ты научилась так танцевать? Она рассмеялась, явно довольная его похвалой. – В городе несколько недель выступала труппа египетских танцовщиц. Их ведущая, Лала, давала мне уроки здесь, во дворце. Она говорит, у меня врожденный талант. Я действительно доставила тебе удовольствие, мой господин? – Аллах! Неужели ты сама не видишь? – Ты набрасываешься на всех танцовщиц, которые тебе нравятся? – поддразнила Теадора. – Любовь моя, никогда еще ни одна женщина не танцевала для меня так, как ты. Я не позволю тебе танцевать ни для кого другого. Даже самые почетные гости никогда не увидят твое искусство. Он привлек ее к себе и стал целовать. Язык нежно раздвинул губы, прошел между ее зубами, лаская, возбуждая, заново разжигая огонь страсти. Она глубоко вздохнула и ответила на поцелуй, втянув его язык в свой мягкий, податливый рот. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, он прошептал ей на ухо: – Адора, во всем мире нет другой такой же, как ты. Ты необыкновенная, бесценный алмаз среди множества ничего не стоящих песчинок. Иногда другие женщины вызывают у меня желание, потому что мужчине нужно разнообразие, но, дорогая, люблю я тебя и не хочу без тебя быть, никогда. Теадора трепетала от радости, хотя и скрывала это от Мурада: ни к чему ему знать, насколько он важен для самого ее существования. Теперь она любила его так, как не любила даже своего дорогого Александра, но он не должен об этом знать, иначе станет использовать свою власть над ней, подчинит своей воле. Она поднялась со смятых подушек и, протянув ему руку, мягко проговорила: – Мой господин, пойдем в спальню. Согрей мою постель, любимый, ночь еще только началась. Темные глаза Мурада горели как угольки. Он подхватил ее на руки, зарылся лицом в душистую массу шелковистых волос и хрипло пробормотал: – Женщина! Даже если я проживу сто лет, воспоминание об этой ночи будет со мной всю жизнь! Глава 20Елена с брезгливостью и скрытым злорадством смотрела на стоявшую перед ней невысокую женщину с большими отвисшими грудями. Под богатой одеждой скрывались также огромные бедра и отвисший живот (Елена уже тайком наблюдала за ней в ванной и знала). И очень белая кожа женщины, и тусклые каштановые волосы выглядели неухоженными. И хоть глаза ее имели довольно приятный цвет топаза, из-за пухлых, густо накрашенных в попытке придать им молодой румянец щек казались маленькими, похожими на свинячьи. Женщина была одета в платье из пурпурной парчи, отделанное по вороту и краям рукавов мехом коричневой куницы. Из разрезов на рукавах виднелась золотистая ткань. Женщину звали Мара, и была она матерью первого сына Мурада, Кунтуза, дочерью греческого священника, а еще и шлюхой. Мурад не был единственным любовником Мары, хотя она всегда утверждала, что отец ее сына именно он. Изгнанная разгневанными родителями из своей деревни на полуострове Галлиполи, Мара колесила в обозе с турецкой армией, и обслуживала любого, который мог заплатить. Ребенок остался с бабкой и дедом – они хоть и осуждали образ жизни своей беспутной дочери, ее сына все-таки приютили. Кунтузу изо дня в день твердили, что его мать – падшая женщина, отец – проклятый неверный, а сам он – бастард. Деревенские дети не знали жалости, дразнили его и обзывали, а дед и бабка, будучи не более чуткими, чем все прочие, не уставали повторять, что он должен их благодарить за то, что приютили и поят-кормят. Большую часть времени Кунтуз был вынужден проводить в церкви и вымаливать у Господа, чтобы закрыл глаза на позор самого его рождения, отправил в геенну огненную его грешных родителей, а замечательных дедушку и бабушку, взявших его в свой дом, благословил. Кунтузу было двенадцать с половиной лет, когда неожиданно за ним приехала мать, причем в богатой одежде и с полным кошельком. За всю жизнь он видел ее всего три раза, и последний – четыре года назад. Он ее едва помнил, и она ему не нравилась, но когда потребовалось выбирать, остаться ли с вечно брюзжавшими стариками или уехать с матерью, которая пообещала ему, что станет принцем, он не долго раздумывал. Сделать выбор стало еще проще, когда мать окинула его оценивающим взглядом и добавила: – К тому же, сынок, скоро ты станешь мужчиной, и я позабочусь, чтобы тебя ублажали самые красивые девушки. Кунтуз в последнее время и правда испытывал странные, неведомые ранее ощущения и желания, и поэтому стал ходить к реке подглядывать за деревенскими девчонками, когда те купались голышом. Они с матерью отбыли в Константинополь, и жили, будучи гостями императрицы, несколько месяцев в отведенных им апартаментах. Кунтуза обучали элементарным правилам поведения, учитель дикции старался избавить его от грубого простонародного акцента, и у него появился друг – впервые в жизни, – старший сын императорской четы, пятнадцатилетний принц Андроник. Мальчики стали неразлучны – к вящему неудовольствию императрицы, которой пришлось стиснуть зубы и смириться с этим положением. Елену удержало от более суровых мер только то обстоятельство, что вскоре Кунтуза вместе с матерью отправят в Адрианополь. Она считала, что он неподходящая компания для ее сына, хотя мальчики были очень похожи своими характерами. Андроник вырос в столице, у него было больше соблазнов и возможностей обрести скверный характер. Он совершенно не походил на своего красивого и обаятельного младшего брата Мануэля, который всегда легко заводил друзей. У Андроника, напротив, друзей практически не было, и открытое восхищение Кунтуза его покорило. На тринадцатый день рождения Кунтуза Андроник повел друга в дорогой бордель. Там мальчик стал мужчиной, и у него, как и у новоиспеченного друга королевских кровей, обнаружилась склонность к жестокости и извращениям. Друзья стали проводить в публичных домах Константинополя все больше и больше времени. Каждый из них по отдельности был отвратителен, а вдвоем они становились и вовсе опасными, поскольку их жестокость не знала границ. Каждый вечер, когда они появлялись в каком-нибудь публичном доме, хозяйка нервничала, гадая, не лишится ли сегодня одной из своих девочек. Андроник и Кунтуз делали жизнь проституток Константинополя невыносимой, потому что никогда не появлялись в одном и том же месте дважды подряд и никто не знал, куда они явятся в следующий раз. К счастью, они не успели никого убить, потому что Кунтузу пришло время отправляться в Адрианополь. И вот вместе с матерью он стоял перед императрицей и без смущения разглядывал ее, представляя, как будет мять и терзать это роскошное тело, пока она не завизжит от боли. Елена смотрела на мальчишку, видела на его лице похоть, представляла, о чем он думает, и спрашивала себя, не стоит ли рискнуть. Если Иоанн узнает, ей не сносить головы, но ведь можно по-тихому, чтобы никто не видел. Здесь и комната потайная есть – без окон, с кушеткой, как раз для таких случаев. Утром они все равно уедут, так что… Да, пожалуй, попозже она велит привести к ней мальчишку на пару часов. О его похождениях говорил весь город, доходили слухи и до нее. Елена заставила себя вернуться в настоящее и прислушаться к тому, что бубнит эта шлюха. А та дрожащим голосом спросила: – Вы уверены, что Мурад готов нас принять в Адрианополе? – Конечно! – едва ли не рявкнула Елена – эта женщина просто сводила ее с ума. – Сколько раз тебе повторять: он будет счастлив видеть своего старшего сына. Остальные сыновья еще совсем маленькие, а Мурад воин, поэтому его жизнь постоянно в опасности. Как ты думаешь, если что-то случится, турки будут рады сделать наследниками Мурада слюнявых младенцев, сыновей моей сестры? Конечно, они предпочтут Кунтуза, ведь он практически взрослый мужчина. Потом твой сын сможет задушить своих сводных братьев и тем самым упрочить свое положение, как принято у турок. Да и ты, дорогая Мара, когда твой сын унаследует трон отца, станешь очень богатой и могущественной. Мара нервно облизнула губы. – Султан Мурад никогда не видел моего сына. Когда я ему сказала, что жду ребенка, он дал мне золота, но его самого я больше не видела. Сына он не признал. – Но и не отрицал его существование, – возразила Елена. – Не волнуйся, дорогая Мара, все будет хорошо. Если, не приведи Господь, Мурад тебя прогонит, тебе всегда найдется место среди моих придворных дам. Можешь рассчитывать на мою защиту. Елена с легкостью могла пообещать что угодно, потому что не верила, что султан пошлет их обратно. Ну а если и отошлет, то назначит содержание. Да это и не важно. Главное – вывести из равновесия Теадору. Ее сестра больше не будет чувствовать себя такой неуязвимой. Императрица поднялась и с фальшивой улыбкой произнесла: – Сейчас, друзья мои, я с вами прощаюсь, отдыхайте, ведь завтра утром вам рано выезжать. Принц Кунтуз, если вы через час зайдете ко мне, я расскажу, как полагается вести себя при оттоманском дворе. И Елена величаво выплыла из комнаты. Когда она ушла, Мара повернулась к сыну. – Ты, конечно, понимаешь, что эта сучка хочет быстренько с тобой перепихнуться. Он усмехнулся. – Не переживай: я такое ей устрою, что не скоро забудет, еще о пощаде умолять станет. А ты уж ублажи моего друга Андроника. Он говорит, что твой рот способен довести до потери сознания. – Не слишком это лестно слышать от пятнадцатилетнего сопляка, – буркнула мать. – Но смотри не переусердствуй – может, еще вернуться придется. Не очень-то я верю, что султан будет рад нас принять, но ради тебя, так и быть, попытаюсь его убедить. – Я правда его сын? – Думаю, да. Когда я живу у кого-то в содержанках, то сплю только со своим хозяином. Мне даже казалось, что я в него влюбилась. Ах, Кунтуз, видел бы ты меня тогда. Я была крошечной, с красивыми грудками, а кожа у меня была как белый бурсийский шелк. Мужчина мог обхватить мою талию ладонями! Кунтуза шокировали слова матери: невозможно представить эту гору плоти миниатюрной и желанной красавицей. Впрочем, если она – пусть и на короткое время – привлекла его отца, наверное, что-то в ней было… Теперь, когда они впервые стали союзниками, она была ему не так противна, как раньше. Кунтуз понимал, что мать пыталась, как и сейчас пытается, сделать для него все, что может. Неловко похлопав ее по унизанной кольцами руке, он сказал: – Нам лучше поторопиться, а то не успеем собраться. Неделей позже Мурад увидел перед собой почти взрослого сына и его мать, в которой с огромным трудом, не без помощи главного евнуха, узнал крестьянскую девушку, которую некоторое время содержал для собственного удовольствия в Галлиполи. Его привлекли в ней необыкновенные золотистые глаза и огромные груди. У нее он был не первый, не знал, изменяла ли она ему, да его это и не интересовало. Просто она всегда была под рукой, и этого оказалось достаточно, потому что как раз в то время он пребывал в ужасном состоянии – Адора стала жить с его отцом. Когда Мара объявила, что беременна, он ни о чем не спрашивал, дал ей золота и удалился к менее обязывающим связям. Он понятия не имел, родился ли ребенок, а если да – то какого пола. Ему до этого не было никакого дела. С первой минуты между султаном и сыном Мары возникла неприязнь. Опытным взглядом Мурад определил, что мальчишка совершенно безвольный и необразованный, к тому же успел пристраститься к вину и беспутным женщинам. В бегающих глазках сквозила жесткость и неприкрытый вызов. А Кунтуз тоже его рассматривал: с интересом, без смущения – и видел перед собой крепкого, уверенного в себе, властного мужчину. Понимая, что никогда не сможет стать даже бледной копией, он возненавидел Мурада. Султан остался равнодушным к ситуации: ничего не подтверждал и не отрицал – и объявлять Кунтуза своим законным наследником, конечно, не собирался. Это место было отведено четырехлетнему принцу Баязету. Чтобы это решение имело законную силу, Мурад созвал улемов – законодателей в мусульманском мире – и предложил им обсудить его и подтвердить или опровергнуть. Любому их вердикту он готов был подчиниться. После долгого и тщательного рассмотрения вопроса улемы согласились с султаном. Поскольку у Мары была дурная репутация, никто, даже она сама, не мог быть полностью уверенным в том, что отец ее ребенка – султан, а когда дело касалось потомков рода Османов, не допускалась даже тень сомнения, так что наследником отца был утвержден принц Баязет. Султан согласился назначить Маре содержание, но потребовал ее немедленного возвращения в Константинополь: во дворце ей не место. Мурад мысленно рассмеялся: впервые с тех пор, как он стал султаном, Адора и его гарем объединились и дружно потребовали избавить их от необходимости лицезреть это бесформенное чудовище. Теадора прекрасно понимала, чья это работа, и была в ярости на сестру за то, что та пытается подсунуть Мураду вместо красивого и смышленого Баязета этого ужасного мальчишку с наглым взглядом и похотливой ухмылкой. Она отказывалась верить, что у Мурада мог быть такой сын. Поскольку оставалась вероятность, что Кунтуз все же его сын, Мурад считал, что в некотором долгу перед мальчиком, поэтому жить он должен в Адрианополе и обучаться как наукам, так и воинскому искусству. Если у него обнаружатся способности, возможно, он сможет быть полезным империи. Кунтузу это было не по нраву. Ему хотелось вернуться в Константинополь и продолжать жить так, как жил раньше: пить и гулять со своим другом, принцем Андроником, – но мать быстро его разочаровала. – На те деньги, что мне выделил твой отец, я смогу открыть собственный дом наслаждений, – сказала Мара сыну. – Я знаю, что нравится богатым византийским мужчинам и женщинам, и смогу обеспечить возможность удовлетворять их желания. А тебе больше нет места в моей жизни. Оставайся с султаном: пусть он решает твою судьбу. Если не хочешь оставаться здесь, можешь вернуться к бабке и деду. – Почему мне нельзя поехать к Андронику? – возразил Кунтуз. – Он же мой друг. – Не будь дураком! – ответила его мать. – Неужели ты думаешь, что императрица позволит вам общаться, когда ей от тебя нет никакой пользы? Все, что ей было нужно, отправить тебя сюда. Зачем? Не знаю. Так что ты либо остаешься здесь, либо возвращаешься в деревню. Выбирать, по сути, было не из чего, и Кунтуз остался. Жизнь при дворе он сразу возненавидел, потому что султан приказал обращаться с ним точно так же, как с любым другим ребенком мужского пола. Поэтому за ошибки его били, а ошибок он делал много, и это породило в душе и так уже испорченного мальчишки лютую ненависть к султану Мураду и его признанным сыновьям. Пока Кунтуз был вынужден терпеть и выжидать, когда сможет отомстить. Глава 21Царь Болгарии умер в очень преклонном возрасте, и после его смерти взрослые сыновья сражались друг с другом за трон. На северо-западе власть взял князь Лазарь, на юге – князь Вукашин. Старший брат, Иван, считая, что трон должен принадлежать ему, оказался между ними как между двух огней. В то же время по другую сторону Балканских гор турецкий султан ждал, кто из наследников обратится к нему за помощью. Когда обратились все трое, он тщательно оценил позиции каждого и решил: как только придет время делать выбор, поддержит старшего, князя Ивана. Вакушин был плохим генералом, и Мураду не пришлось особо напрягаться, чтобы разбить его и прибрать к рукам южные территории. Теперь князь Лазарь оказался в осаде – с благословения папы его владения пытались захватить венгерские крестоносцы. Двести тысяч болгар были насильно обращены францисканцами в католическую веру. Султан продвигался вперед, и притесняемые болгары встречали его как спасителя, который восстановит их свободу вероисповедания. Он и восстановил, но на своих обычных условиях. Болгары были так рады избавиться от приспешников Рима, что их не слишком волновало будущее своих сыновей: а тем предстоял призыв в янычары. Царь Иван освободился от соперников, но оказался перед лицом грозного противника. Продолжать править он мог, но теперь только на условиях Мурада. Как и византийский император, Иван стал вассалом турецкого султана, а его дочь Тамара – наложницей. Ивану было известно, что Мурад очень предан Адоре, и он решил использовать опыт Византии. Приданое за Тамару надлежало уплатить золотом, но только когда ее союз с султаном принесет плод. Конечно, исключать полностью вероятность того, что его дочь сумеет потеснить Теадору, не следовало, но если ей это не удастся, по крайней мере ребенок будет ей утешением. Теадора пришла в ярость, когда узнала, что Мурад согласился на условия болгарского царя, но попыталась скрыть свой гнев. Эта девушка могла стать серьезной соперницей, потому что, как и она сама, принадлежала к правящей семье. Она посмотрела на себя в зеркало венецианского стекла, которое Мурад подарил ей после рождения близнецов. Ее волосы оставались блестящими, в их темной массе по-прежнему мерцали красновато-золотистые искорки, глаза аметистово-лилового цвета не поблекли, светлая кожа была чистой и без единой морщинки. И все же ей двадцать девять лет, а принцессе Тамаре всего пятнадцать. Теадора вздохнула. Боже правый, ее сопернице столько же лет, сколько ее сыну Халилу! Теадоре оставалось лишь надеяться, что девушка окажется неприятной или глупой. Иначе как еще она может конкурировать с молодостью? Адору одолевали сомнения. Мураду уже за сорок, он приближался к критическому возрасту. Будет ли он по-прежнему ее любить после того, как проведет ночь в постели юной наложницы? Из глаз ее брызнули слезы. В это время к ней подошел сзади Мурад. Увидев ее заплаканное лицо, он сразу догадался, в чем причина ее слез, и мягко сказал, развернув Теадору к себе лицом: – Адора, это всего лишь политическое соглашение. Царь Иван надеется с помощью своей дочери держать меня на коротком поводке. Не мог же я отказаться от девушки, когда ее мне предложили. – Почему? – пробормотала Теадора со слезами в голосе. – У тебя ведь полный гарем женщин. Зачем тебе эта девчонка? Он рассмеялся. – Отказаться от дочери царя было бы с моей стороны крайне невежливо! – Она красивая? Мурад ответил честно: – Да. Она молода и очень хороша собой, но не в моем вкусе и я ее не люблю. Моя единственная любовь ты, Адора, но тем не менее я сдержу слово: возьму эту девушку в свою постель, и она будет делить ее со мной до тех пор, пока не забеременеет. После этого я получу ее приданое. Адора, нам понадобится много золота – строительство империи стоит денег. А еще, голубка, мне понадобится твоя помощь. Прошу, не будь для девочки врагом. Можешь не проявлять к ней дружеских чувств, но хотя бы просто поддерживай с ней отношения, чтобы ты могла за ней наблюдать. Это нужно мне: я не доверяю царю и подозреваю, что дочь свою он посылает сюда, чтобы шпионила за мной. Чтобы не оставалось никаких сомнений относительно твоего места в моей жизни или моем доме, я подготовил указ, который возвышает тебя до положения бас-кадин. Он будет оглашен в тот день, когда я приму в мой дом Тамару. А твоих сыновей я уже объявил моими наследниками. Теадора обвила руками шею возлюбленного и пылко его поцеловала. – Благодарю тебя, мой господин! Ох, Мурад, как же я тебя люблю! Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то мальчишеское. – Голубка моя, я тоже тебя люблю. И это правда: он действительно ее любил. Пусть он и сделал ее рабыней, но она не дала себя унизить. Как цветок после бури, она всегда поднимала голову и расправляла лепестки. Она оставалась его величественной, гордой принцессой, и ему не нужна была другая, однако он турецкий султан, и поэтому возьмет в свою постель Тамару Болгарскую. Конечно, он вернется к Адоре, а Тамара внесет в его жизнь приятное разнообразие. Мурад вернулся мыслями в тот день, когда увидел Тамару впервые. В столицу царя Ивана, Тырново, он вошел во главе большого войска. Послание для болгар было совершенно ясным. Именно во время этого первого визита, когда они с царем сидели в небольшой комнате во дворце, Иван предложил ему свою дочь. Восковые свечи заливали помещение приятым золотистым светом, когда в сопровождении старухи вошла девушка со скромно опущенной головой, поэтому Мурад не видел ее лица. Девушка и старуха остановились перед мужчинами, царь кивнул, и старуха сдернула с девушки бархатную накидку. Тамара предстала во всей красе: совершенно обнаженной, – и царь без церемоний заявил: – Как видишь, она безупречна. Мурад постарался выказать свой интерес, но ничего не сказал, хотя его и поразило, что царь таким манером продает родную дочь. По-видимому, Ивану очень уж хотелось, чтобы Мурад ввел ее в свой дом. – Подними-ка голову, пусть султан увидит твое лицо! – рявкнул Иван. Тамара подняла голову, и Мурад выказал подобающее случаю одобрение. Лицо у девушки было овальной формы, с белой кожей и розовым румянцем на щеках, из-под густых темно-золотистых ресниц смотрели большие золотисто-карие глаза, над ними изящно изгибались золотисто-карие брови. Выражение глаз… Глаза совершенно ничего не выражали, как если бы девушка изолировала себя от всего происходящего. Носик у нее был маленький и прямой, яркие пухлые губы имели форму лука, и подбородок украшала очаровательная ямочка. Высоко поднятая голова позволяла рассмотреть лебединую шею, потом Мурад опустил взгляд на небольшие круглые груди с маленькими розовыми сосками, которые от прохладного воздуха торчали, словно тугие бутоны. Ему понравилась ее стройная фигурка с тонкой талией, округлыми бедрами и длинными ногами. Девушка без приказания медленно повернулась, и взгляду Мурада предстала красивая ровная спина и упругие небольшие ягодицы с ямочками. Старуха распустила девушке волосы, и они упали едва ли не до самого пола. Вот это действительно произвело на Мурада впечатление. Такие волосы – цвета апрельского солнца – он никогда в жизни не видел. Не в силах совладать с собой, он протянул руку и погладил шелковистую массу, потом взял пальцами прядь и ощутил их невероятную мягкость и легкость. Черт бы побрал этого старого хитрого лиса, ее отца! Мурад знал, что никогда не полюбит эту девушку, но обладать ею и этим великолепными волосами ему хотелось. – Она девственница? Царь с улыбкой кивнул, но Мураду не понравилась ухмылка на лице Ивана, и он жестко сказал: – Прежде чем я решу, брать ли девушку в свою постель, ее осмотрит мой мавританский врач. Кроме того, смею вас уверить, я и сам смогу это определить. Меня не одурачить ни слезами, ни фальшивыми стонами. Так что советую играть со мной честно. Если выяснится, что ты пытаешься меня обмануть, я отдам ее своим солдатам, после того как воспользуюсь ею сам. Девушка ахнула, побледнела и пошатнулась, но Мурад успел подхватить ее, не позволив упасть, и не удержался от искушения погладить ее маленькую грудь. Вздрогнув, Тамара залилась краской смущения. Это сказало Мураду все. Впрочем, он все равно потребует, чтобы ее осмотрел врач, но уже сейчас ему было понятно, что Тамара невинна. И вот настал день, когда девушке предстояло войти в гарем султана Мурада. Поскольку она прибыла в статусе наложницы, ее встречали скромно, без помпы, и не сам султан, как она ожидала, а красивая, богато одетая молодая женщина. – Тамара Болгарская, добро пожаловать в Островной сераль. Я Теадора Византийская, бас-кадин султана. – Я ожидала, что меня встретит сам султан, – не очень-то любезно сказала девушка. – Будь Мурад христианским принцем, а ты – его невестой, он, несомненно, встретил бы тебя сам, но, увы, у мусульман правила хорошего тона отличаются от наших, так что нам, бедным христианским принцессам, которых из политических соображений посылают к ним наложницами, приходится приспосабливаться. Теадора с улыбкой обняла девушку за плечи. – Пойдем со мной, дорогая. Наверное, ты устала, проголодалась и чувствуешь себя не в своей тарелке. Ничего, это пройдет. В гареме у тебя будут собственные покои – очень красивые и уютные, но сначала тебе нужно принять ванну, а потом поесть и хорошо выспаться. Тамара не приняла дружеский тон и стряхнула ее руку. – Где господин Мурад? Когда я его увижу? Отвечай! Теадору возмутила маленькая нахалка, она взяла ее за руку и потащила за собой в гостиную двора Возлюбленной. Там, отпустив руку Тамары, она посмотрела ей в лицо и твердо сказала: – Думаю, дорогая, тебе уяснить, что женой султана ты никогда не станешь: войдешь в гарем одной из его многочисленных наложниц. У султана Мурада нет и никогда не будет жены, зато есть гарем, в котором полно женщин, которые удовлетворяют его разнообразные вкусы и настроения. И еще есть кадин, то есть женщина, которая родила султану сыновей и которой он оказывает особую честь. Кадин султана – я. Мои сыновья – Баязет, Осман и Орхан – наследники Мурада. Я предлагаю тебе дружбу, потому что моя главная обязанность – заботиться о счастье моего господина. Однако ты должна уяснить: в гареме весомее моего слова только слово султана. Ты встретишься с нашим господином Мурадом, когда он сам того пожелает, не раньше. Ты вообще не можешь здесь ничего требовать – это прерогатива султана. Мой господин приказал передать, чтобы сегодня вечером ты отдыхала. Девушка нахмурилась, не скрывая раздражения, и терпение Теадоры наконец лопнуло. – Мне сказали, что ты девственница, но я никогда прежде не слышала, чтобы девственнице так не терпелось попасть в постель своего господина. Девушка покраснела от смущения и прошептала: – Я и не говорила, что не терпится. Просто не ожидала, что меня так встретят. Здесь всегда так? – Что тебе рассказывали о гареме? Тамара снова покраснела. – Ну… что бы ни произошло, я должна помнить, что страдаю ради моей страны, что на родине меня будут почитать как святую. Чтобы не оскорбить девушку, Теадора постаралась сдержать смех. – Уверена: пусть и в завуалированной форме, говорили о распутстве и оргиях. Боюсь, ты будешь разочарована. Султан не подвержен порокам. У благородных господ христианской веры только одна законная жена, одна официальная любовница, с которой они встречаются открыто, а также несколько тайных и право первой ночи с любой невестой. У султана никаких тайных связей нет. Наложницы, родившие ему детей, пользуются уважением, потому что мусульмане почитают материнство. Девушек, которые султана не привлекают, он выдает замуж за тех своих подданных, кому желает оказать милость. Пожилые женщины получают пенсион. Скажи, в христианском мире практикуется такая благопристойность? – Госпожа, вы мусульманка? – со страхом спросила девушка. – Нет, Тамара, я такая же приверженка восточной церкви, как и ты. Каждый день в моей личной часовне отец Лукас проводит службу, так что можешь присоединиться ко мне, если надумаешь помолиться. А теперь давай все-таки последуем нашему распорядку: ванна, ужин, хороший ночной сон. Теадора проводила притихшую девушку в гарем, который располагался во дворе Драгоценных фонтанов. Тамара пыталась держаться хладнокровно, но и сама комната, и множество красивых женщин в ней ее одновременно и завораживали, и лишали самообладания. Отец очень надеялся, что она сумеет завоевать привязанность султана и он станет делиться с ней своими планами, раскрывать тайны. Затем ей надлежало передавать всю собранную информацию отцу. И вот сейчас Тамара недоумевала, как справится с этой задачей, если ей не удалось его даже увидеть. Мало того, информация отца о принцессе Теадоре тоже оказалась недостоверной. Царь Иван заверял дочь, что византийская принцесса всего лишь одна из наложниц султана, что у нее нет никакого веса, и она не занимает в жизни султана особого места. К тому же она почти старуха, потому что была женой султана Орхана. Тамара уже мысленно сочиняла резкое послание отцу. Еще раз окинув взглядом обитательниц гарема, девушка осознала, что вряд ли может предложить Мураду что-то такое, чего бы не было у других женщин, кроме разве что своих прекрасных волос. Теадора помогла девушке устроиться и ушла, предоставив ее заботам рабынь. После того как увидела Тамару, ей стало понятно, почему Мурад поддался искушению. Девушка и впрямь красива – во всяком случае достаточно, чтобы его удержать, если у нее есть хоть капля здравого смысла. Теадору беспокоила недавняя вспышка агрессии девушки, и она пока не поняла, что было тому причиной: особенности характера или просто каприз, – но очень надеялась, что последнее. В гостиной гарема женщины тем временем обсуждали новенькую. Принцесса оказалась красивой и совершенно непохожей на Теадору: они отличались одна от другой как день и ночь. Станет ли эта Тамара более влиятельной фавориткой? Стоит ли заводить с ней дружбу, чтобы оказаться в фаворе, когда она потеснит Теадору? Одна красивая итальянка, которой временами Мурад отдавал предпочтение, рассмеялась над их пересудами. – Вы просто дурочки! Глупо даже предполагать, что новенькая займет место принцессы. Большинство из вас до сих пор не побывали в постели султана, а я была и могу с уверенностью сказать, что никто не вытеснит Теадору из сердца нашего господина. Он как лев, который спаривается с разными львицами, но всегда возвращается к одной. – Но он должен сделать Тамаре ребенка, иначе не получит ее приданое, – возразила другая девушка. – А если женщина становится матерью, мужчина всегда относится к ней более внимательно. – Внимательно – да, возможно, – согласилась итальянка. – Но любовь совсем другое дело. Этот младенец ничего не изменит. И давайте молиться, чтобы Тамара родила девочку, потому что наследники нашего господина – принц Баязет и его братья, и принцесса Теадора не позволит никому вмешаться в этот порядок. Если вы такие глупые, что пытаетесь принять сторону Тамары, то смотрите не прогадайте. От нашей принцессы Адоры мы по крайней мере знаем, чего ожидать. Обитательницы гарема задумались, что было на них не похоже. Тамару они увидели только на следующий день, когда весь гарем во главе с Теадорой принял участие в ритуальном омовении девушки, которой ночью предстояло лечь в постель с султаном. Когда женщины гарема увидели болгарскую принцессу обнаженной, сторонниц у нее почти не осталось. Скучающие юные красавицы гарема все свое время, за исключением сна, только и думали, как бы привлечь внимание султана. И вот появилась принцесса, по положению ничуть не выше, чем у них, однако султан сразу же позвал ее к себе в постель. Если бы не присутствие Теадоры, обитательницы гарема накинулись бы на новую соперницу и разорвали на части. Теадору же ситуация никак не задевала: она опять ждала ребенка. Узнав, что Мурад намерен взять в гарем болгарскую принцессу и спать с ней до тех пор, пока не понесет, она решила отказаться от предохранения и постаралась, чтобы ее положение стало известно как можно быстрее. Тем не менее, сопровождая девушку в покои Мурада во дворе Солнца, она испытала укор ревности. Тамара была так напугана, что ее пришлось практически вталкивать в комнату. Вышедший из тени Али Яхия снял с девушки простой белый шелковый халат и удалился. Тамара увидела перед собой огромную кровать с бархатным покрывалом и неуверенно двинулась вперед. Помня, чему ее учили сегодня утром, она поцеловала вышитый край покрывала и переползла от изножья кровати на половину султана. Мурад, насмешливо прищурившись, наблюдал за ее передвижениями, еще раз отметив, у нее очень аппетитная попка. Он сидел, скрестив ноги, нижнюю половину его тела скрывала шелковая простыня. Поскольку выше пояса он был голый, Тамара подозревала, что и ниже пояса на нем ничего нет. – Добрый вечер, малышка. Ты хорошо отдохнула с дороги? – вежливо поинтересовался султан. – Да, мой господин. – И Адора встретила тебя приветливо? – Адора? – Моя бас-кадин Теадора, но я всегда называю ее так. Тамара почувствовала укол раздражения, а кроме того, очень стеснялась своей наготы. Лицо ее заливала краска стыда, и султан негромко рассмеялся. Протянув руку, он вынул из ее волос шпильки, и рассыпавшиеся по плечам светлые волны накрыли ее всю целиком. – Восхитительно, просто восхитительно, – прошептал Мурад и, приподняв край покрывала, предложил: – Залезай сюда, согрейся. Как Тамара и предполагала, на султане ничего не было. Вытянувшись в струнку как можно дальше от него, девушка застыла, но он протянул к ней руки и обнял. Тамаре было так страшно, что она не смогла выдавить ни слова. – Ты знаешь, что сейчас произойдет? – спросил султан. – Да, ты возьмешь меня, потому что я должна родить ребенка, – пролепетала девушка. – А тебе известно, как это происходит? – Мурад сильно подозревал, что она совершенно ничего не знает. Эти христианские девушки очень плохо подготовлены для мужчины. – Ты когда-нибудь видела, как совокупляются животные? – Нет, мой господин. Я росла во дворце, а не на ферме. Жены моих братьев меня предупредили, что, даже будучи твоей любовницей, я должна во всем тебе подчиняться, как жена. То, чем занимаются мужчины и женщины, чтобы сделать детей, называется нехорошим словом, но я не знаю, что именно имелось в виду, а они не захотели объяснять: сказали, что это должен сделать муж. Мурад вздохнул. – Ты слышала что-нибудь про мужской корень? – Да. – Хорошо! – Он взял ее руку, положил ее кисть себе между ног и приказал: – Дотронься до него, милая, только очень нежно. Это мужской корень. Сейчас он спокойный и мягкий, но когда мое желание возрастет, увеличится в размере. Через него в тебя перетечет мое семя. Тамара неуверенно сомкнула пальцы вокруг его плоти, несколько мгновений просто держала, потом, немного осмелев, принялась ласкать. От ее неловких теплых прикосновений Мурад начал возбуждаться. Почувствовав, как его мужское орудие увеличивается и твердеет, Тамара удивленно ахнула, разжала руку и отпрянула. Мурад довольно рассмеялся. – Не бойся, моя маленькая девственница: время соединиться еще не пришло. Сейчас будет урок номер два – я покажу, куда входит мужской корень, чтобы излить семя. Он опустил руку и коснулся нежного чувствительного листочка у нее между бедрами. Она снова ахнула и попыталась отстраниться, но султан крепко обнял ее одной рукой, а пальцем другой стал нежно исследовать складки, будто невзначай касаясь напрягшегося бугорка. – Вот здесь я в тебя войду, – сказал он мягко. – Но пока еще рано. Сначала я хочу получить поцелуй, а потом продолжу познавать твое прекрасное тело. Он передвинул ее так, что она оказалась под ним, потом наклонился и завладел ее ртом. Первое прикосновение сказало Мураду, что она никогда прежде не целовалась, и напомнило о губах Адоры, когда много лет назад они тайком целовались в саду монастыря Святой Екатерины. Он чуть надавил на губы девушки, заставляя их приоткрыться, и ввел ей в рот язык. К его удивлению, она ловко обвила его язык своим, и это подстегнуло его пыл. Он обхватил ладонями ее маленькие груди и сжал, наслаждаясь этим ощущением, потом наклонился и стал покрывать маленькие холмики жаркими поцелуями. Когда он жадно припал ртом к соску, потом к другому, Тамара застонала от нараставших приятных ощущений. «О, Аллах, а эта болгарская девственница – сладкая штучка!» – подумал Мурад и провел руками по ее атласному телу. Под его прикосновениями она затрепетала, а он сказал себе: «Вот как должно было быть с Адорой». Его губы двинулись вниз по ее гладкому торсу, и он почувствовал, как ее сердце пустилось вскачь. Она трепетала и изгибалась от страсти. Мурад подтянулся вверх и взял в плен ее рот, но не в глубоком поцелуе, а лишь слегка касаясь губами уголков, и был очень доволен, когда она обхватила его голову руками и притянула к себе так, чтобы его губы снова прижались к ее губам. Он легонько прихватил зубами ее маленькое ушко, и она, вздохнув, прошептала его имя. – Тамара, моя маленькая девственница, я тебя возьму, но не раньше, чем ты почувствуешь, что готова. Ты сама должна мне сказать об этом, – прошептал он в ее золотые волосы. – О, мой господин, возьми меня сейчас! Мурад коленом раздвинул ей бедра и рукой направил свой жезл в нее. Тамара напряглась: настойчивая пульсация между бедрами сводила ее с ума от желания. Она понятия не имела, чего добивается, но знала, что это связано с мужчиной, ставшим ее господином и хозяином. Она почувствовала, как он входит в нее, наполняет своей твердостью, но вдруг его продвижению что-то помешало и она разочарованно воскликнула: – Нет, этого мне мало! Мурад даже в пылу страсти не мог не рассмеяться. – Это еще не все: будет больше, моя нетерпеливая. Сначала тебе будет больно, зато потом очень приятно и боль больше никогда не вернется. – О да! Девушка напряглась, дыхание ее участилось, по мере того как он медленно толкался в нее, доводя до исступления. Внезапно Тамара почувствовала обжигающую острую боль, испуганно вскрикнула и попыталась увернуться от Мурада, но он ее удержал и сильным толчком вошел еще глубже. Боль понемногу стихла, зато наслаждение нарастало. Все было так, как он обещал. Больше не сдерживаясь, Тамара начала двигаться вместе с Мурадом, стремительно приближаясь к восхитительной разрядке. Она закричала, и Мурад, удовлетворенный тем, что она получила наслаждение при первом контакте с мужчиной, продолжил двигаться к собственному пику наслаждения. Когда и он его испытал, Тамара все еще пребывала в отголосках восторга. Ей никто не говорил, что делать детей очень даже приятно: все, напротив, пытались ее запугать. Тамара обхватила руками мужчину, напряженно двигавшегося над ней, и погладила его поясницу своими маленькими руками. Ее этому не учили: движение было инстинктивным, – но она приподняла бедра навстречу его движениям. О небеса, как же это сладко, сладко! Внезапно твердая плоть внутри ее лопнула и в нее излилась какая-то влага. Мурад рухнул на нее и прохрипел: – Адора, моя сладкая Адора! Тамара застыла: не может быть, что он так сказал, – наверное, ей почудилось. Нет, она не могла это слышать! Но Мурад снова прошептал ей в волосы: – Адора, моя дорогая! Потом он скатился с нее, лег на бок и тут же заснул. Тамара одеревенела от гнева. Оказывается, даже в самые интимные моменты султан думает только об этой женщине. Это непростительно! Он бесчувственный чурбан, а что до Теадоры… Самая страшная месть, какую только Тамара могла бы придумать, будет для нее недостаточной. Адора! Тамара почувствовала кислый привкус во рту от того, как звучало это имя. Адора! Она – такая красивая, такая уверенная в себе – прочно поселилась в сердце султана и ни для кого другого там места не осталось. Эта византийка поработила султана настолько, что больше он никого не полюбит. Тамаре было больно – она так хотела быть любимой! Султан будет делить с ней постель лишь до тех пор, пока его семя не прорастет в ее чреве, а потом вернется к своей возлюбленной Адоре, которая никогда не выходит у него из головы. В сердце болгарской принцессы поселилась черная зависть и ненависть к Теадоре. Она еще не знала как, но была уверена, что когда-нибудь отомстит ей. Глава 22Через недолгое время после первой ночи с султаном Тамара почувствовала, что беременна, и вскоре убедилась в этом, но даже в таком положении не стала центром внимания султана, потому что Адора тоже носила ребенка. Это напомнило Тамаре, что она всего лишь наложница, как и все остальные, которые ее раздражали. Поначалу они объясняли ее настроение волнением, связанным с беременностью, но потом поняли, что это ее истинное отношение ко всем. И даже те, кто мог бы с ней подружиться, быстро отдалились от нее. Тамара осталась в одиночестве. Теадора понимала, что Тамара чувствует себя несчастной, потому что когда-то и сама была в похожем положении, и, чтобы как-то помочь девушке, она попросила Мурада отдать ей двор Голубого дельфина. Пусть это самый маленький из шести дворов сераля, зато будет ее личной территорией. Возможно, это ее подбодрит. Теадора очень хорошо помнила свои первые месяцы во дворце в Бурсе, когда коварная Анастасия постоянно доводила ее до слез, добиваясь, чтобы у нее случился выкидыш. Тогда она была такой же испуганной и несчастной, какой сейчас казалась Тамара. Только реакция девушки на ее доброту была вовсе не такой, на какую она рассчитывала. – Ты что, пытаешься меня изолировать? – накинулась на нее Тамара. – Нет, я просто подумала, что так тебе спокойнее и комфортнее. Если предпочитаешь оставаться в своих апартаментах в гареме – пожалуйста, оставайся. – Нечего было говорить с господином от моего имени! И вообще убирайся, не хочу тебя видеть! Рабы, ставшие невольными свидетелями этой сцены, были шокированы и в ужасе ожидали, что будет дальше. Теадора взмахом руки приказала им уйти и повернулась к молодой строптивице. – А теперь сядь, и мы поговорим. – Предпочитаю стоять! – огрызнулась девушка. – И все-таки сядь! Понимая, что Теадора не на шутку разозлилась, Тамара подчинилась. – А теперь, я думаю, нам пора обсудить эту ситуацию. Я относилась к тебе по-хорошему с той самой минуты, когда ты вошла в дом нашего господина, предложила тебе свою дружбу. Вероятно, во мне есть что-то такое, что не позволяет нам стать подругами, но это не оправдывает твою грубость и враждебность. Поделись, что тебя беспокоит, и, возможно, мы вместе найдем какой-то выход. – Ты не поймешь. – И все-таки попытайся, – с улыбкой сказала Теадора. Тамара бросила на нее гневный взгляд, и в следующее мгновение слова полились из нее потоком. – Меня воспитывали как благородную христианку, которая должна любить мужа, поддерживать во всем, носить его детей, быть хорошей хозяйкой, а вместо этого я попала в гарем неверного. Ладно, сказала я себе, если такова воля Всевышнего, то, как хорошая дочь и христианка, я смирюсь с этой участью, но смириться с тем, что в первую брачную ночь, на пике страсти, которую Мурад делил со мной, он выкрикнул твое имя, и не один раз, я никогда не смогу, никогда! О боже! Сердце Теадоры болезненно сжалось. Она понимала, какую боль испытала бедняжка. Мурад, по-видимому, до сих пор не смирился с тем, что когда-то не он, а другой мужчина лишил Теадору невинности. Она протянула руку и коснулась плеча девушки. Тамара вздрогнула и вскинула на нее заплаканные злые глаза. – Я знаю, это не поможет, – мягко проговорила Адора, – но мне очень, очень жаль, что так вышло, однако ты не должна сердиться на Мурада. Похоже, его преследуют призраки прошлого, хотя ничего изменить уже нельзя. Поверь: он добрый и благородный, – был бы очень огорчен, узнав, что причинил тебе боль. – Ты права: словами тут не поможешь, – с горечью сказала Тамара. – Мне понятно, за что он тебя любит: ты такая красивая, такая умная и уверенная в себе, – но почему бы ему немножко не любить и меня? Ведь я тоже ношу его ребенка! – Возможно, еще полюбит, если ты перестанешь злиться на весь белый свет. Дай ему время. Я знаю Мурада еще с тех времен, когда была моложе тебя. Моим первым мужем и мужчиной был его отец, а я – самой младшей из жен. Из Византии меня увезли еще ребенком и выдали замуж за султана Орхана по доверенности в Константинополе. От меня, как и от тебя, не требовали отказаться от моей веры. И до тех пор, пока не достигну брачного возраста, когда султан призовет меня в свою постель, я должна была жить в монастыре Святой Екатерины в Бурсе. Младший брат Мурада Халил мой сын. После смерти султана Орхана я вышла замуж за правителя Месембрии, а когда он умер, султаном стал Мурад и предложил мне свою благосклонность. Тамара своим ушам не верила. – Ты согласилась стать наложницей после того, как была женой? – Да. – Но почему? Наверняка, если бы император Иоанн потребовал, султан Мурад женился бы на тебе. Адора тихо рассмеялась. – Нет, Тамара, это не так. Видишь ли, ему теперь это вовсе не нужно. Раньше турки вступали в брак с христианами из королевских семей, чтобы укрепить свое положение, но теперь турецкий султан силен настолько, что может брать их дочерей в постель – в качестве взятки, – а нужды в том, чтобы официально жениться, больше не видит. Мой зять, император Иоанн, такой же вассал султана Мурада, как твой отец, царь Иван. Тамара, совершенно обескураженная, спросила: – Как же ты смирилась с этим положением? – Во-первых, – начала Теадора, – я люблю Мурада. Во-вторых, каждый день молюсь, и это придает мне силы. Я смирилась с фактом. Хоть я и принцесса, прежде всего я женщина, а миром правят мужчины, и с этим пришлось смириться. Очень хочется верить, что Бог не призовет меня или тебя к ответу за положение, в которое нас поставили, потому что, как добропорядочные христианские дочери, мы подчинились обстоятельствам. – Но скажи, Адора, неужели нормально получать удовольствие от этой ситуации? – Тамара, а почему бы и нет? В конце концов, если мы не будем милыми и покорными, то вызовем неудовольствие султана, ведь он очень тонко все чувствует. Свое недовольство он перенесет на наши семьи, которые прислали нас сюда, чтобы мы ему угождали. Так что наслаждаться жизнью в доме господина Мурада наш долг. Если бы султан слышал эти слова Теадоры, то сначала рассмеялся бы, а потом сказал, что она ведет себя как коварная гречанка. Если на свете и существовало что-то такое, чего она категорически не признавала, то это превосходство мужчин над женщинами. И все же Мурад, хоть и не слышал этого разговора, получил от него пользу. Тамара очень серьезно отнеслась к словам Теадоры, и с того дня ее поведение сильно изменилось. Пусть она была умнее красоток из гарема, но остроумия ей явно недоставало, что давало повод Мураду подтрунивать над ней и видеть, как она очаровательно краснеет от смущения. Она стала относиться к султану как к полубогу. Такое обращение вполне устраивало Мурада, но приводило в ярость Теадору, особенно когда он стал называть Тамару своим котенком, а ее – своей тигрицей. Вдобавок Теадора на большом сроке беременности стала похожа на грушу, в то время как по Тамаре ее положение было почти не заметно. – Она выглядит так, будто просто проглотила оливку, – жаловалась Теадора Халилу, – а я как будто съела огромную дыню. Халил рассмеялся: – Тогда подозреваю, что это не лучший момент сказать тебе, что скоро ты станешь бабушкой. – Халил! Как ты мог? Тебе же всего шестнадцать! – Да, но Алексис почти восемнадцать, и ей не терпится подарить мне ребенка. Она такая очаровательная, что я не мог ей отказать. И, честно говоря, – добавил юноша, и его глаза озорно блеснули, – я был счастлив выполнить ее просьбу. Теадора в шутку замахнулась на него, но он пригнулся и рассмеялся. – Кроме того, когда тебе было восемнадцать лет, мне уже было столько, сколько сейчас Баязету. Теадора поморщилась и проговорила сквозь зубы: – Постарайся не слишком громко хвалиться при своем единокровном брате. Твое место в жизни все еще зависит от расположения ко мне Мурада. Мне и без того трудно соревноваться с глупой шестнадцатилетней девчонкой, а тут еще ты объявишь, что скоро я стану бабушкой! Бог мой, Халил, мне же еще и тридцати нет! Моему младшему сыну всего три с половиной года! Слава богу, ты живешь в Никее, а не здесь, в Адрианополе. По крайней мере я не буду каждый день лицезреть свидетельство твоего вероломства. Заметив, что сын помрачнел, Теадора смягчилась. – Ладно, Халил, хорошо. Когда должен родиться ребенок? – Не раньше, чем через семь месяцев. – К тому времени я уже подарю моему господину еще одного. Давай не будем говорить Мураду о твоем ребенке до того момента, пока я не стану кормить своего грудью, – а то чувствую себя старухой. Халил расхохотался. – Значит, ты носишь еще одного мальчика? – Да! Я рожаю только сыновей! – гордо заявила Теадора. Однако на сей раз она ошиблась. Роды начались в необычно холодный для лета и дождливый день и были очень тяжелыми. Родилась девочка. Шла она ногами вперед, и только мастерство Фатимы спасло и мать, и младенца. Как обычно, при родах присутствовали свидетельницы – женщины гарема. Когда был объявлен пол ребенка, Тамара торжествующе улыбнулась и довольно сложила руки на животе. Теадоре, несмотря на слабость после родов, захотелось встать, подбежать к нахалке и расцарапать лицо. Ее уложили в постель и принесли дочь, но она не пожелала даже посмотреть на ребенка, заявив: – Найдите для нее кормилицу. Моя грудь только для принцев. Словно почувствовав, что ее отвергают, девочка заплакала, и лицо Теадоры смягчилось. Она медленно подняла край одеяла и посмотрела в лицо новорожденной. С гладкого личика в форме сердечка на нее смотрели огромные голубые глаза в опушении густых ресниц, маленький ротик кривился от плача. Головку дочери покрывали каштановые кудряшки, высоко на левой скуле имелось необычное родимое пятно: крошечный темный полумесяц, а над ним – крошечная родинка в форме звездочки. Айрис, Фатима и другие рабыни выжидающе смотрели на Теадору. Наконец повитуха заметила: – Хоть она и доставила госпоже неприятности при родах, но таких прекрасных малышек я очень давно не принимала. Ваши трое сыновей, я уверена, будут от нее без ума и ужасно избалуют. – И гордый отец тоже, – раздался голос Мурада – женщины не заметили, как он вошел в комнату. Склонившись над Теадорой, он поцеловал ее. – Ты опять угадала, чего мне больше всего хотелось. Я мечтал иметь дочь! – Но я надеялась подарить тебе сына, – немного растерянно сказала Теадора. – Голубка моя, ты уже подарила мне троих, а я хотел частичку тебя. И вот теперь она у меня есть. Мою дочь будут звать Янфеда. Через много лет, когда я решу кому-то отдать ее руку, это будет благороднейший мусульманский принц. – Значит, ты не разочарован? – Нет, голубка, напротив: я в восторге. Когда он ушел, Теадора всплакнула от облегчения, и кормилица Янфеде не понадобилась: мать сама кормила ее грудью вплоть до очищения, как и всех своих сыновей. Почти три месяца спустя Тамара родила здорового сына, и мальчика назвали Якубом. Чтобы присутствовать при родах, Теадору вызвали из постели султана, и так она отчасти отомстила сопернице: фигура ее уже приняла прежние девичьи очертания, и сейчас, раскрасневшаяся и растрепанная, она выглядела восхитительно: аметистовые глаза сияли, губы слегка припухли от поцелуев Мурада. И женщины гарема все это прекрасно видели. Тамаре между тем приходилось нелегко. Девушка отказалась от помощи Фатимы, заявив, что повитуха приспешница Теадоры и что якобы она не может чувствовать себя с ней в безопасности. Оскорбление было совершенно незаслуженным, и Мурад разгневался, но Теадора только пожала плечами и вздохнула. – Мой господин, она рискует не только своим здоровьем, но и жизнью ребенка. Но если вы насильно навяжете ей Фатиму, то она испугается и все может обернуться еще хуже. Она молодая и здоровая; будем надеяться, что справится сама. Теадора ни минуты не верила, что Тамара боится Фатимы, – скорее всего это начало войны болгарской принцессы против нее. Из-за упрямства Тамары дело едва не кончилось трагедией. Пришлось срочно вызвать Фатиму, чтобы спасти и мать, и ребенка. Повитуха, в конце концов, вытянула младенца из обессиленного тела роженицы, но за эту задержку она заплатила страшную цену: вместе с плодом вылетела и матка: ей больше не суждено было иметь детей, – да и самой упрямице не дало истечь кровью только мастерство Фатимы. После родов двор Голубых дельфинов уподобился военному лагерю, и войти туда стало практически невозможно. Тамара взяла часть денег, выданных ей как невесте, и купила себе две дюжины боевых евнухов, которые беспрепятственно пускали к болгарке только султана. Ее слуги или прибыли вместе с ней из Болгарии, или были недавно куплены. Им запрещались любые контакты с другими обитателями сераля. Еду для этого двора ежедневно покупала старая карга, которую раньше была нянькой Тамары. Через три дня после родов Теадора появилась во дворе Голубых дельфинов с подарками для молодой матери и малыша. Подарки у бас-кадин приняли, но ее саму не впустили. В ярости она отправилась к Мураду. – Тамара пытается создать впечатление, что я могу причинить вред ей или ребенку! – возмущенно заявила Теадора. – Это ужасное оскорбление. Она пытается бросить тень подозрения на мое доброе имя! Султан согласился: до появления Тамары в этом доме царил мир – и пожалел, что пошел на поводу у своей похоти. Допускать, чтобы его любимую Адору оскорбляли намеками, он не собирался, поэтому взял возлюбленную за руку и вместе с ней отправился ко двору Голубых дельфинов. Евнухи безропотно расступились перед ними. Тамару они нашли в саду. Та сидела, удобно устроившись на кушетке, а ребенок спал в колыбели рядом с ней. Радость, отразившаяся на ее лице при появлении Мурада, быстро исчезла, когда она увидела Теадору. – Как ты посмела не впустить женщину, которая управляет этим гаремом? – прогремел голос Мурада. – Я тоже твоя кадин, – пролепетала Тамара, – и это мой двор. – Нет, ты не кадин, я не удостоил тебя такой чести. В этом доме хозяин – я, и хозяйкой сделал Адору тоже я. Она была к тебе более чем добра: даже этот двор выпросила для тебя, а ты вместо благодарности относишься к ней непочтительно и пытаешься оклеветать. – Это несправедливо! Из-за нее у меня больше не будет детей! Об этом позаботилась эта злодейка мавританка! Я не сомневаюсь: если бы в комнате не собрался весь гарем, эта ведьма задушила бы моего сына! – О боже! – Адора побледнела. – Тамара, ты сошла с ума! Мурад, роды повредили ее рассудок. – Нет, – сказал султан, и его черные глаза превратились в щелки. – Она прекрасно сознает, что говорит. А теперь, Тамара, послушай меня. Ты стала бесплодной из-за собственной глупости и упрямства. Это чудо, что ты не убила ребенка и не умерла сама: жизнь тебе спасла Фатима. Твой ребенок – мой четвертый признанный сын. Вероятность, что он когда-нибудь займет мое место, ничтожно мала. У Адоры нет причин бояться тебя или твоего ребенка, и ни тебе, ни ему ни что не угрожает. И заявлять, что тебе грозит опасность, – клевета, и такое поведение совершенно непростительно. Если ты продолжишь упорствовать и заявлять подобные глупости, я заберу у тебя Якуба. И еще одно. Моей бас-кадин позволено входить в этот двор в любой момент. Ты все поняла? – Д-да, мой господин. – Это хорошо, – твердо сказал Мурад. – Пойдем, Адора, пусть она отдыхает. Но война была объявлена и линия фронта прочерчена: в доме султана у Адоры теперь было два врага: Тамара и порочный принц Кунтуз. Болгарку пока можно оставить в покое – пусть подумает: может, избавится от своих страхов. Тамара не была коварной, и страх ее был не притворным, а реальным, хотя и необоснованным. Другое дело принц Кунтуз. В школе при дворце он научился читать и писать, но более сложные науки ему не давались. Единственное, что он унаследовал от отца, – это виртуозное обращение с оружием. Юноша быстро достиг мастерства во владении ножом, кинжалом, мечом, ятаганом, копьем и луком, хорошо дрался врукопашную и был превосходным наездником. Но стать во главе какого-либо воинского подразделения ему не позволял недостаток ума – не способен был освоить тактику. И это послужило еще одной причиной его озлобленности, которая с годами не притуплялась. Хоть с Кунтузом и обращались как с принцем, хоть он и считался старшим сыном Мурада, репутация его матери стоила ему того места в истории, которое – как он считал – ему полагалось занять по праву. Он думал, что, если бы на его пути не стояли еще четыре младших брата, отец мог бы обратить внимание на него: у султана просто не было бы выбора. Кунтуз поставил себе цель подружиться с сыновьями Адоры, десятилетним Баязетом и девятилетним Османом, с готовностью помогал им осваивать верховую езду и оружие. Адора наблюдала за ними с тревогой: материнский инстинкт предостерегал, что Кунтуз опасен, – но у нее не было доказательств, которые подтвердили бы ее страхи, и она от них отмахивалась. Ее сыновья – красивые, высокие, гибкие, темноволосые, светлокожие и черноглазые, как Мурад, – разительно отличались от Кунтуза. Вот если бы еще они не были так им очарованы! Но без реальных доказательств у Теадоры не было оснований разрушать эту дружбу. Мурад был доволен, что Кунтуз, кажется, наконец почувствовал себя дома, и даже начал приглашать его на семейные ужины. Было одно обстоятельство, которое вызывало у Теадоры и Тамары полное единодушие: обеим не нравился Кунтуз. Однажды, когда Мурад ненадолго ушел, вызванный посыльным, Теадора возвращалась в свою тускло освещенную прихожую, но дорогу ей загородил Кунтуз. – Позволь мне пройти, – сказала она спокойно. Он осклабился. – Ты должна заплатить мне пошлину. Теадора почувствовала, как в ней поднимается гнев, и прошипела: – Отойди! Кунтуз схватил ее за правую грудь и так сжал, что Теадора едва не вскрикнула. – Убери руки! – угрожающе прищурившись холодно потребовала она. – Иначе о твоем непозволительном поведении узнает отец. Кунтуз понизил голос: – А вот Елене это нравилось. А еще она любила, когда я… – И он принялся перечислять такие мерзости, что она едва не лишилась чувств, но все же заставила себя держаться с достоинством. А юный пакостник с ухмылкой спросил: – Ну что, не хочешь попробовать? Она устремила на него ледяной взгляд, и мгновение они неотрывно смотрели друг другу в глаза, потом Кунтуз самодовольно заявил: – Ладно, иди. А моему отцу ты ничего не расскажешь, иначе я скажу, что ты сама ко мне приставала, а теперь пытаешься меня опорочить. – Ничего не выйдет, – спокойно ответила Теадора. – Никогда в это Мурад не поверит. И гордо вскинув голову, она прошла мимо Кунтуза. У нее за спиной в его глазах вспыхнула ненависть, но она этого не видела. Несколько дней спустя, ближе к вечеру, Теадора хватилась сыновей. Ей сказали, что они уехали кататься верхом с Кунтузом, и по спине ее пробежал неприятный холодок. Она поспешила к Али Яхии, и за принцами послали отряд янычар. После часа бесплодных блужданий по холмам они наткнулись на Кунтуза, и тот заявил, что на них напали бандиты, трех его единокровных братьев взяли в плен, а ему удалось сбежать. У янычар не было веских причин ему не верить, и его отпустили, тем более что тропа была хорошо видна, он сказал, что не заблудится и вернется в сераль за подмогой. Тропа действительно была хорошо видна, и поскольку дело происходило в конце весны, темнело поздно. На всем ее протяжении янычары видели только следы четырех коней, и никаких других найти не смогли, а когда обнаружили коней младших принцев, у солдат стали возникать подозрения. – Что-то здесь не так. Уж не убил ли он их… – предположил заместитель командира отряда. – Похоже, – мрачно кивнул капитан. – Надо искать. Не можем же мы вернуться во дворец с пустыми руками. К тому времени начинало темнеть, и янычары остановились, чтобы приготовить факелы, с которыми смогут продолжить поиски по тропе. Наконец, при мерцающем свете факелов они дошли до каменистого подножия небольшого холма, где и нашли принцев. Мальчики оказались раздетыми догола и брошены умирать. Судя по кровоточащим ранам, юные тела были исхлестаны плеткой с металлическим наконечником. Запах крови неизбежно привлек бы волков. Вдобавок их облили ледяной водой из протекавшего неподалеку ручья. Маленький Осман был уже мертв, его близнец Орхан без сознания, но Баязет жив, хотя и дрожал от холода и был в ярости на сводного брата, который обманом заманил их в лес. Янычары разложили большой костер, нашли брошенные неподалеку вещи мальчиков и, быстро их одев, поднесли к огню и принялись растирать им ноги и руки, пытаясь отогреть. Несмотря на все их усилия, Орхан оставался без сознания, зато Баязет без умолку говорил и не мог остановиться. Когда один из янычар спросил, откуда у принца Османа на голове синяк, Баязет выпалил: – Это Кунтуз ударил его ногой, брат упал и больше так и не заговорил. Этот проклятый выродок греческой шлюхи хвастался, что мы умрем сами, а маленького Якуба он отравит, и причем сделает так, чтобы в его смерти обвинили нашу мать! Тогда у отца не будет другого выхода, кроме как объявить своим наследником его. Нам нужно скорее вернуться во дворец, пока не поздно! – Ваше высочество, вы думаете, принца Орхана можно везти? – спросил капитан. – Мы должны! Ему нужно к матери, к лекарю, здесь вы не сможете помочь. Когда они добрались до дворца, было уже далеко за полночь. Пятилетний принц Якуб был в безопасности – Кунтуз не вернулся во дворец и не успел осуществить свой план. Теадора не могла себе позволить оплакать умершего Османа – надо было позаботиться о другом ребенке. Но чуда не произошло: на рассвете Орхан открыл глаза, улыбнулся родителям и Баязету и сказал: – Мне пора уходить: Осман зовет. И прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, мальчик умер. Несколько мгновений в комнате стояла гнетущая тишина, потом раздался крик Теадоры. Она упала на тела сыновей и зарыдала. Ее плач временами переходил в вой – так скорбит волчица над убитыми детенышами. Мурад еще никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным. Это были и его сыновья, но он не вынашивал их, не кормил молоком. – Я за них отомщу, клянусь! – пообещал он безутешной матери. – Да, – проговорила Теадора, сдерживая рыдания, – отомсти. Это не вернет мне мальчиков, но отомсти за них! Когда султан вышел, Теадора усилием воли заставила себя успокоиться и подозвала старшего сына. – Баязет, эта трагедия может подстегнуть Тамару действовать против тебя, но я позабочусь, чтобы тебя охраняли день и ночь. Ты придешь на смену своему отцу и станешь султаном. И тогда не допускай, чтобы сентиментальность взяла над тобой верх. Ты должен сразу же уничтожить всех своих соперников, кем бы они ни были, чтобы не оказаться снова под угрозой! Понимаешь меня? – Да, мама, понимаю. В тот день, когда я стану султаном, Якуб умрет. Эта империя никогда не будет разделена! Теадора обняла сына и снова разрыдалась. Баязет мрачно посмотрел поверх плеча матери на тела своих братьев, и по его лицу медленно потекли слезы. В это мгновение он мысленно поклялся себе, что никогда не забудет этого. Глава 23Принц Кунтуз сбежал в Константинополь и попросил у императрицы убежища. Елена окинула юнца оценивающим взглядом: здоров, повзрослел и, наверное, много чему научился у турок – те любители поразвратничать. – Почему я, по-твоему, должна брать тебя под защиту? – Потому что я это заслужил: кое-что для тебя сделал. – И что же именно? – спросила Елена без особого интереса. – Убил сыновей твоей сестры. – Ты лжешь! Правда убил? Как ты сумел? Кунтуз подробно рассказал, как заманил принцев в глубь острова и расправился с ними. – Султан, вероятнее всего, потребует тебя выдать, – задумчиво произнесла Елена, когда он замолчал. – Но ты ведь меня не выдашь, – вкрадчиво произнес Кунтуз, поглаживая нежную кожу на внутренней стороне ее локтя. – Спрячешь и возьмешь под свою защиту. – С какой стати? – усмехнулась императрица. – Хотя бы потому, что я могу сделать для тебя такое, чего не может больше никто. И ты это прекрасно знаешь, моя византийская шлюха, не так ли? – А ну-ка поподробнее, – с вызовом заявила Елена. Кунтуз много чего наобещал императрице, и та согласилась его укрыть. Узнав об этом, Иоанн Палеолог пришел в ярость, но это был тот редкий случай, когда Елена правильно оценила ситуацию: – У султана есть заботы поважнее, чем осаждать наш город, чтобы получить обратно своего блудного сына. Да, Кунтуз совершил проступок, но его мать – мой друг, а если Мурад его получит, то обойдется с ним очень сурово. Император побагровел от гнева, у него перехватило дыхание: – Или я сошел с ума, или ты сумасшедшая! «Кунтуз совершил проступок»! Не проступок, а жестокое преднамеренное убийство двух детей девяти лет от роду и покушение на убийство десятилетнего мальчика! И все они – его единокровные братья! Конечно, если Мара не врет, что Мурад его отец. – Разве они не все умерли? – Нет, дорогая, к счастью, Баязет, старший из мальчиков, выжил. И так же жаждет мести, как его отец. Кунтуз не будет в безопасности даже в стенах этого города. И я совершенно точно не буду защищать его от Мурада. Где он сейчас? – Под защитой церкви, – самодовольно заявила Елена. – Он не отрекался от своей религии, и бабка с дедом воспитали его в истинной вере. И ты не можешь нарушить неприкосновенность церковного убежища. Пойти против церкви император не мог, поэтому отправил своему сюзерену письмо, в котором выразил личное сочувствие и объяснил, в какое положение попал. Мурад в ответном послании заверил своего вассала, что прощает его, но предупредил, чтобы с Кунтуза глаз не спускали и не позволяли покидать Константинополь. Кунтуз решил, что теперь ему ничто не угрожает, и вместе с собутыльником, принцем Андроником, пустился во все тяжкие: стал пить, играть и шляться по шлюхам. Мурад тем временем предпринял новый поход на запад. Воспользовавшись этим обстоятельством, царь Иван, отец Тамары, затеял против него кампанию и, объединившись с сербами, атаковал турецкие войска, но очень скоро потерпел сокрушительное поражение. Это произошло при Самакове, и войско Ивана отступило в горы, оставив подходы к Софийской равнине не защищенными от турок, а его неудачливая дочь Тамара оказалась у султана в немилости. Мурад не спешил брать Софию. Это был уже не вождь племени, совершавшего набеги ради быстрой наживы, а строитель империи, и из этих соображений двинул свои силы на укрепление левого фланга. Нужно было как можно быстрее занять долины рек Струма и Вардар. Долина реки Струма была частью Сербии, а Вардар текла по Македонии. Обе страны раздирали внутренние противоречия, так же как раньше Болгарию. Сербская армия двинулась к реке Марица, чтобы вступить в бой с турецкими войсками. В битве при Черномене они потерпели поражение, и три их принца были убиты. Таким образом, завоевать сербов оказалось так же легко, как десять лет назад – фракийцев. Турки очень быстро колонизировали два главных города, Серре и Драма, все главные церкви превратили в мечети. Более мелкие города и деревни долины реки Струма приняли и признали верховенство турецкого султана, вожди стали вассалами. На следующий год армии Мурада перешли реку Вардар и захватили восточные районы ее долины. После этого Мурад взял паузу в своей кампании расширения империи на запад и обратил взор на Анатолию. К этому времени Иоанн Палеолог решил, что пора искать помощи у Западной Европы. Мурад был слишком занят, чтобы обращать внимание на своего ученого зятя, поэтому Иоанн тайно отправился в Италию, чтобы предупредить о возросшей оттоманской угрозе. Император уже однажды обращался за помощью к своим западным соседям. Два года назад он так же тайно посетил Венгрию и, поклявшись, что подчинит греческую церковь римской, в ответ получил обещание помощи в борьбе против турок, однако на обратном пути в Константинополь был захвачен болгарами, которые посчитали, что он совершил предательство. Это дало кузену Иоанна, католику Амадео Савойскому, прекрасный предлог для вторжения в Галлиполи. Захватив его, он двинул корабли в Черное море, чтобы сразиться с болгарами, и в результате освободил Иоанна Палеолога. Получив свободу, император Иоанн направился в Константинополь. Кузен настаивал, чтобы Иоанн явился в Рим, но тот отказался. Тогда разгневанный Амадео напал на греков. Теперь уже Иоанн по собственному почину отправился в Рим, где снова отрекся от православной церкви в пользу Римско-католической. В обмен он ожидал получить военную помощь от правителей католических стран. Когда же таковой не последовало, Иоанн в печали отбыл домой. В Венеции его задержали якобы за долг, и ему пришлось написать старшему сыну, чтобы тот прислал выкуп. В отсутствие отца Андроник оставался в Константинополе в качестве регента. Елена усмотрела в этой ситуации возможность избавиться от мужа, а принц – занять трон, поэтому отказался помогать отцу. Младший сын Мануэль усмотрел в сложившейся ситуации возможность расположить отца к себе и вытеснить старшего брата, собрал выкуп и сам привез Иоанна домой, в Константинополь. Иоанну Палеологу пришлось признать печальную правду: город его предков обречен пасть перед турками. Возможно, это случится не сегодня и не завтра, но в самом ближайшем будущем. Христиане восточного обряда были в меньшинстве и не могли рассчитывать на помощь собратьев-католиков. Умудренный опытом и изнуренный, как никогда, император Византии заново подтвердил вассальную клятву зятю, турецкому султану. Больше никогда в жизни он не будет искать союзников против турок – оказалось, что их гораздо лучше иметь друзьями: они надежнее, чем союзники-христиане. Ни папа, ни правители западных христианских стран этого не сознавали, но их непорядочное поведение по отношению к императору Византии однажды будет иметь для них самих очень печальные, далекоидущие последствия. Оно приведет к тому, что любой восточноевропейский правитель, греческий, сербский или болгарский, скорее предпочтет правление турецких мусульман, которые оставляют ему свободу вероисповедания, чем католиков Западной Европы, которые пытались силой привести их в лоно латинской церкви. Иоанн Палеолог успокоился, рассчитывая, что теперь его жизнь будет тихой и мирной. Елена продолжала, как обычно, крутить множество романов с любовниками, но не выставляла их напоказ и в данный момент не доставляла ему никаких проблем, которые требовали бы немедленного вмешательства. Старший сын Андроник, погрязший в разврате, проводил все время с принцем Кунтузом, так как требовала того его порочная натура. Мануэля в награду за помощь Иоанн возвысил до положения соправителя. Иоанн Палеолог знал, чем руководствовался младший сын, помогая ему, но у него по крайней мере есть голова на плечах, он искренне любит отца и горит желанием освоить науку управления государством. В отличие от Андроника Мануэль понимал, что власть несет с собой не только привилегии, но и ответственность. На короткое время в Византийской империи воцарилось спокойствие, а потом в один далеко не прекрасный день император и его младший сын обнаружили, что Андроник и Кунтуз подняли мятеж против своих отцов. Где они достали деньги на финансирование этой авантюры, было загадкой для всех, кроме императора. Шпионы Иоанна смогли быстро выяснить, что изначально деньги поступили от папского престола, который заплатил западноевропейским правителям за вмешательство, затем были переданы венграм, и те уже переправили их принцам-изменникам. Оба нечестивца отреклись от греческой церкви в пользу латинской и пообещали обратить свои страны в католицизм, как только им удастся свергнуть правителей. Ни Иоанн, ни Мурад не могли поверить, что западные лидеры всерьез ожидали от этих никчемных развратников и пьяниц, Андроника и Кунтуза, выполнения обещаний. Вероятно, истинной причиной, по которой они поддержали бунтовщиков, была надежда посеять рознь между Константинополем и султаном. Реакция Мурада была, как обычно, молниеносной. Он загнал обоих негодяев с их армией, состоявшей из всякого сброда, в город Демотика, и там осадил. Местные жители, конечно, не пришли в восторг оттого, что неожиданно оказались в осаде. Этот бунт их не интересовал. Они сумели передать султану письмо, в котором снимали с себя всякую ответственность за бунт, и умоляли освободить их от Андроника и Кунтуза. Мурад быстро удовлетворил просьбу своих верноподданных – взял город с минимальным кровопролитием и ущербом. Бунтовщиков-греков, которые поддержали Андроника и Кунтуза, связали и живыми сбросили с городской стены в воды Марицы, протекавшей внизу. Что касается молодых турок, которые примкнули к Кунтузу, султан отдал приказ, чтобы их обезглавили собственные отцы. После этого оба правителя занялись собственными отпрысками. С презрением глядя на Кунтуза, Мурад сказал: – Ты не впервые стал причиной моего гнева. В прошлый раз ты сбежал, чтобы не отвечать за свое ужасное преступление, но теперь, Кунтуз, ты получишь за все сполна. Если бы это касалось только меня, я не стал бы ломать голову, какое наказание тебе назначить, но право судить тебя принадлежит матери моих убитых сыновей и моего оставшегося в живых наследника. Кунтуза покинуло самообладание. Перспектива быстрой смерти его не пугала, но месть матери за убийство ее маленьких детей приводила в ужас. Всем известно, какие изощренные пытки способны придумать византийцы. Из-за трона султана выступили вперед Теадора и Баязет. За последние четыре года мальчик повзрослел, почти стал мужчиной, и уже заходила речь о том, чтобы заключить союз с принцессой, наследницей Гермияна. Внезапно прогремел голос султана: – Теадора Византийская, какой приговор ты вынесешь этому человеку за убийство твоих сыновей, Османа и Орхана? – Смерть, мой господин, а перед этим – ослепление, – последовал ответ. – Быть посему, – объявил султан. – Кунтуз из Галлиполи, я объявляю тебе смертный приговор: за бунт против меня ты будешь обезглавлен, но перед этим тебе отрежут руки и ослепят за братоубийство. Таково мое решение. – Мой господин, у меня просьба. – Что, Адора? – Я хочу сама его ослепить, голову ему отрубит мой сын Баязет. – Закон запрещает одному брату лишать жизни другого. – Мой господин, но разве пророки не говорят «око за око»? И к тому же мать этого человека известна как шлюха. Муллы и улемы запретили включать его в число твоих законных наследников. Я не вижу в нем ничего от тебя, и я не признаю его ни твоим сыном, ни единокровным братом принца Баязета. Если по какой-то нелепейшей случайности в его жилах все-таки течет твоя кровь, то братоубийство и бунт против тебя свели на нет любое родство между ним и тобой. Значит, мой сын не нарушит ни одного закона. Губы султана тронула едва заметная улыбка, он наклонился к Иоанну и тихо сказал: – Ну разве она не рассуждает как греческий адвокат? – Она дочь своего отца, – согласился Иоанн. – Знает, когда воспользоваться преимуществом, а когда отступить. Мурад снова повернулся к своей фаворитке. – Адора, я исполню твое желание. Но ты уверена, что хочешь сама ослепить этого изменника? Ее глаза потемнели, взгляд стал жестким. – Вот уже четыре года мои дети каждый день взывают ко мне из своих могил, моля о мщении. Они не успокоятся, пока я не отомщу, как и я сама. Если месть совершит кто-то другой, этого будет недостаточно. Мы с Баязетом должны сделать это сами, иначе обречем души Османа и Орхана вечно скитаться между нашим миром и потусторонним. – Быть посему, – констатировал Мурад. Муллы и улемы, сидевшие, скрестив ноги, по кругу судебного зала, согласно закивали. Месть – это то, что им было понятно. И они одобряли желание матери погибших и ее сына осуществить этот акт мести самим. Баязет уже продемонстрировал свою храбрость, когда вместе с отцом сражался против мятежников, и было отрадно узнать, что и мать его тоже не робкого десятка. Затем все взгляды обратились на императора Византии. Все хотели узнать, какое наказание он назначит своему сыну. Будучи вассалом султана, он не мог назначить меньшее наказание, чем его сюзерен, поэтому Андроник тоже был приговорен к смерти: сначала ему отрубят руки, ослепят, потом обезглавят, но все это после того, как умрет его друг, за смертью которого ему надлежало наблюдать. Раб принес небольшую плоскую медную жаровню с тлеющими углями. Ее вид вернул Кунтуза к реальности, и он попытался бежать. Два молодых янычара метнулись следом и притащили его обратно. Отчаяние придало ему сверхчеловеческую силу, он вырвался из их рук, бросился к ногам Теадоры и завыл: – Госпожа, смилуйтесь! Я готов поплатиться жизнью, но, умоляю, не ослепляйте меня! Теадора отпрянула, словно само его прикосновение могло ее осквернить. – А ты проявил милосердие к моим детям, когда жестоко убил их? – Ее голос был холоден как лед и лишен всяких интонаций. – Они тебе доверяли, ты был для них, всего лишь впечатлительных детей, примером, как взрослый мужчина. Будь моя воля, Кунтуз из Галлиполи, я бы живьем содрала с тебя кожу и бросила на съедение собакам! Вдобавок к жаровне принесли колоду и котелок с кипящей смолой. Крепкие янычары потащили визжащего и упирающегося Кунтуза, поставили на колени и положили его руки на колоду. Он еще и осознать не успел происходящее, как быстрым взмахом меча ему отрубили кисти, а чтобы не лилась кровь, обрубки окунули в горячую смолу. От шока у него пропал дар речи, и Кунтуз лишь молча в ужасе смотрел на свои руки. Его оттащили назад, руки, лишенные кистей, привязали к туловищу по бокам, и огромный янычар, оседлав его тело, как тисками сдавил его голову. Раб протянул Теадоре железные щипцы, но видя, что она очень бледна, а рука ее слегка дрожит, Мурад подошел к ней и мягко сказал: – Тебе не обязательно делать это самой. Она посмотрела на него, и он увидел в глазах ее слезы. – Когда он оставил моих детей умирать в горах, ему было этого мало. Он избил их, чтобы запах крови привлек диких зверей. Если бы не подоспели янычары, их могли бы разорвать на куски. Какая страшная смерть для любого, тем более для маленьких мальчиков! Но он и этим не удовлетворился: облил их ледяной водой, и это в марте! Баязет до сих пор очень часто болеет и кашляет. Мой господин, все мое существо противится самой мысли причинить кому бы то ни было боль, но я должна отомстить! Это требуют мои дети: и мертвые, и живой! Никто ничего не успел сказать или сделать, как Адора щипцами схватила из жаровни раскаленный уголь и ткнула им в правый глаз Кунтуза. Он не издал ни звука, потому что так и не пришел в сознание. Янычар открыл ему левый глаз, и она прижгла и его. Все молчали, и только из горла принца Андроника вылетали звуки, похожие на бульканье. Теадора осторожно положила щипцы на край жаровни, и Мурад, не обращая внимания на собравшихся, обнял ее, подвел к креслу и тихо сказал: – Ты храбрая женщина. – Я лишь сделала то, что было необходимо, – сказала Теадора и, понизив голос, добавила: – Мой господин, отмени смертный приговор моему племяннику. Пусть его ослепят кипящим уксусом – тогда его слепота будет временной. – Почему? – Прозрев, Андроник сможет продолжать строить козни против отца и брата, и он так будет этим занят, что больше не причинит нам хлопот. Твоя месть была быстрой и справедливой, а смерть малозначимого принца нам ни к чему: она ничего нам не даст. Мурад кивнул. – Хорошо. Но я не объявлю о помиловании, пока принц Андроник не увидит, как его приятелю отрубят голову. Пусть как следует перепугается и усвоит урок. Султан встал и приказал капитану янычар: – Приведите Кунтуза в чувство и подготовьте к казни. Принесите для принца Баязета несколько хорошо наточенных мечей на выбор и захватите корзину, выстланную листьями, – не хочу, чтобы пол был залит кровью. Кунтуз, придя в сознание, слышал, как вокруг идут приготовления к казни, и плакал невидящими глазами. Султан повернулся к другому бунтовщику. – Принц Андроник, ты будешь держать эту корзину: в нее упадет голова твоего друга. Охваченный ужасом принц и пикнуть не успел, как его вытолкнули вперед, поставили на колени и сунули ему в руки корзину, застланную большими зелеными листьями. Слепого Кунтуза вывели вперед, и он, словно что-то видел, уставился почерневшими глазницами прямо на Андроника и злобно прошипел: – Встретимся в аду, друг! – Не говори так! – истерично завопил Андроник. – Это ты во всем виноват! Мне нужно было всего лишь дождаться, когда мой отец состарится и умрет, но ты хотел получить деньги, которые нам предложили проклятые венгры. Мы их даже потратить не смогли! Я тебя ненавижу! – Трус, – презрительно процедил Кунтуз и замолчал, но когда услышал свист меча, которым взмахнули, по звуку определяя остроту, спросил: – Баязет, это ты? – Да, Кунтуз. – Вспомни, чему я тебя учил. Выбирай меч легкий, но чтобы в нем чувствовалась твердость, а потом стремительно рази. Баязет усмехнулся: – Не бойся, собака, не промахнусь! Лучше нагнись, чтобы было видно шею. – Потом повернулся к Андронику: – А ты, мой храбрый византийский кузен, держи корзину выше, если не хочешь, чтобы голова твоего дружка упала к тебе на колени. Баязет поднял меч, им взмахнул, и голова Кунтуза шлепнулась в корзину лицом вверх. Принц Андроник полными ужаса глазами посмотрел на лицо друга, и его вырвало, потом выронил корзину и потерял сознание. Баязет передал меч янычару, с отвращением посмотрел на пребывавшего в глубоком обмороке родственника и презрительно усмехнулся: – И вот это ничтожество подняло мятеж против тебя, отец? Мурад кивнул. – Сын мой, никогда не стоит переоценивать противника, но и недооценивать тоже опасно. Даже последний трус может причинить вред. Султан повернулся к императору: – Иоанн, не вижу необходимости казнить твоего сына: его смерть не послужит никакой цели. Плесни сам ему в глаза кипящим уксусом, и будь что будет – на все воля Аллаха. Император Византии, в полной мере сознавая милость, оказанную его сыну, опустился перед султаном на колени, поцеловал ему руку, потом встал, взял чашу с уксусом и повернулся к сыну. – Тебе даровали жизнь, и у тебя будет время подумать над своей жизнью и исправиться. В следующее мгновение он выплеснул содержимое чаши сыну в глаза. Андроник завизжал, попытался броситься к отцу, но солдаты удержали его. – Я ослеп! – закричал он в панике. – Отец, ты где? Не бросай меня, слышишь? Не бросай своего Дрони! – Не брошу, сын мой, – со слезами заверил сына Иоанн. Муллы и улемы дружно закивали, довольные решением султана. Глава 24Эмир Гермияна выдавал свою старшую дочь Зубидью за принца Баязета. Девушка была очень хороша собой, и на ее руку претендовали также эмиры Карамана и Айдына, однако они не представляли для Гермияна такой потенциальной угрозы, как турецкий султан. Принимая Зубидью как жену своего сына, Мурад также брал на себя обязанность защищать новую территорию. Младшая сестра Зубидьи Зенобия предназначалась в жены одному из генералов Мурада, и за ней давали большое приданое. Таким образом, с этой стороны можно больше не опасаться угрозы. Султан заключил с эмиром Гермияна соглашение, которое привело в ярость и Теадору, и Тамару. Эмир готов был отдать свою дочь принцу Баязету только при условии официального бракосочетания. К тому же, если Айдын и Караман, претендовавшие на руку принцессы, готовы были вступить с ней в брак, королевская семья оттоманов не могла предложить меньшее. Если не будет официального брака, Мурад окажется в ситуации, когда ему придется воевать не только с Гермияном, но еще и с Айдыном и Караманом. Эмир Гермияна любил своих дочерей и желал им только добра. Вполне могло случиться так, что в будущем их место в сердце мужей займут другие женщины, но как жены они по крайней мере сохранят свое положение и привилегии, а другие будут всего лишь наложницами. Свадьбу готовились праздновать в Бурсе. По этому случаю двор турецкого султана перемещался из новой столицы в Европе в старую, в Азии. Пытаясь задобрить рассерженную фаворитку, султан приказал подготовить для нее небольшой, но очень изысканный дворец, известный как Горный сераль, но Теадора была непреклонна. – Дочь азиатского эмира, наполовину дикаря, рожденная от какой-то неизвестной рабыни, – вот на ком ты хочешь женить моего сына? – яростно накинулась она на Мурада. – Ты посмеешь поставить эту особу выше меня? Я Теадора Кантакузин, византийская принцесса! Побойся Аллаха! Даже у Тамары Болгарской происхождение выше, чем у этой гермиянки, однако она станет женой твоего наследника, а я, его мать, должна и дальше довольствоваться статусом наложницы! Лицо Теадоры выражало благородное негодование, но внутренне она ликовала: именно такого случая она ждала много лет, – и выражение лица Мурада свидетельствовало о том, что он загнан в ловушку и понимает это. – Ты моя возлюбленная. – ответил он, но она окинула его ледяным взглядом. – Мой господин, я не какая-нибудь юная простушка, которой можно манипулировать с помощью романтической болтовни. Мурад усмехнулся. – Голубка моя, ты никогда и не была простушкой. Я тебе с самого начала сказал, что у меня нет нужды заключать династические браки. Мои предшественники женились по необходимости, а я – нет. – Возможно, когда-то и не было такой необходимости, но теперь она появилась, – вкрадчиво сказала Теадора. Мурад узнал этот тон: у Адоры он был как боевой клич, – и подозрительным шепотом потребовал: – Женщина, объясни свои слова. Она елейно улыбнулась. – Все очень просто, мой господин. По справедливости и по совести ты не можешь поставить Зубидью из Гермияна выше меня и Тамары. Девчонка и так уже чрезмерно гордится тем, что является наследницей отцовских земель. И у нее не будет к нам никакого уважения, хотя мы по происхождению гораздо выше ее. Если ты не женишься на мне и Тамаре, Баязет не женится на Зубидье. И не вздумай угрожать нам принцем Якубом, потому что твой младший сын настроен так же решительно, как и старший: требует, чтобы ты женился на его матери. – Я могу приказать выпороть тебя за дерзость, – мрачно пригрозил Мурад. – И я скорее умру, чем попрошу у тебя пощады, – парировала Теадора, и султан знал, что это правда. – Мурад, ты утверждаешь, что любишь меня. Ты годами изливал на меня потоки уверений в своей страсти. Я родила тебе троих сыновей и дочь, в которой ты души не чаешь. Подумай: вот подрастет Янфреда, и ты что, кому-нибудь отдашь ее в качестве наложницы или все-таки захочешь, чтобы она стала законной женой? Нет, мой господин. Пусть тебе не нужны династические браки, но если ты действительно меня любишь, то женишься на мне до того, как наш сын возьмет в жены Зубидью. – Адора, и на Тамаре тоже? Она вздохнула. – Да, и на Тамаре. – Но почему? – воскликнул Мурад. – Вы друг друга терпеть не можете, однако ты хочешь возвысить ее до своего уровня. – Она тоже мать твоего ребенка. И хотя Болгария даже в ее лучшие времена не могла равняться с Византией в ее худшие, Тамара все равно происходит из королевской семьи, как и я. – Теадора положила свою тонкую кисть на его загорелую руку и посмотрела ему в лицо. – Мурад, ей очень здесь нелегко. У меня по крайней мере есть твоя любовь. Даже будучи женами, мы с ней никогда не станем равными, но брак успокоит ее гордость. Она подарила тебе сына, а значит, этого достойна. – Я еще не принял решение, – проворчал Мурад. – Но обязательно сделаешь это, мой господин, потому что знаешь, что я права. Он взорвался: – Проклятье! Дожил: мне указывает женщина! Теадора тихо опустилась на колени и сложила руки перед грудью: ну прямо образец покорной жены. Только Мурад знал: никогда она такой не была и точно не будет, – но в ее словах был здравый смысл. Жена всегда пользуется в гареме большим авторитетом, чем фаворитка, и если он вдруг умрет, вдова сохранит за собой все привилегии. – Фанфар не будет. Церемония пройдет тихо. Сегодня вечером, – наконец сдался султан и хлопнул в ладоши, вызывая раба. – Скажи Али Яхии, чтобы привел главного муллу Адрианополя. Раб ушел, и Мурад повернулся к Адоре. – Мои сыновья будут свидетелями. Пришли их ко мне, и передай мое решение Тамаре. Теадора встала с колен. – Благодарю тебя, мой господин. – Что ж, по крайней мере не злорадствуешь, что победила, – улыбнулся Мурад. – Ладно, женщина, говори, что хочешь в качестве выкупа как невеста? Теадора спокойно ответила: – Константинополь! Мурад расхохотался. – Однако, Адора! Но будь я проклят, если ты этого не стоишь! Однако сейчас я готов выдать тебе лишь некую сумму золотом, которую ты мне вернешь, когда я вручу тебе город. – Верну с процентами, не сомневайся! Отдам его византийцам в рост. – Теадора направилась было к двери, но вдруг остановилась и, обернувшись, просто сказала: – Я тебя люблю и всегда любила. Он грубовато притянул ее к себе и зарылся лицом в волосы. Несколько мгновений они так стояли: молча, прижавшись друг к другу, – и она чувствовала, как бьется его сердце. – Я не романтический принц вроде тех, о которых пишут персидские поэты, – сказал наконец Мурад. – То, что чувствую, мне иногда бывает трудно выразить словами. Я воин, а не герой-любовник. – Для меня ты и принц, и герой, и любовник, – перебила его Теадора. – А сегодня станешь мужем. Он немного отстранил ее от себя, чтобы видеть лицо, и хрипло проговорил: – Женщина, ты – часть меня. Если я тебя потеряю, то буду все равно что полумертвый. Ее фиалковые глаза заблестели от счастья. Для Мурада это стало поощрением, и он продолжил: – Адора, я тебя люблю. – Потом, словно устыдившись чувств, он резко отвернулся от нее и сказал: – Пришли ко мне сыновей. Несколькими часами позже Теадора и Тамара тайком наблюдали сквозь резную решетку из небольшой комнатки над личной гостиной султана, как он диктует писцам тексты их брачных договоров. За этим последовала короткая мусульманская церемония бракосочетания. Свидетелями были принц Баязет и его единокровный брат принц Якуб. Сами невесты на церемонии не присутствовали. Мурад соединил себя узами брака сначала с Теадорой, потом с Тамарой. Когда все закончилось, женщины не сказали друг другу ни слова и молча ушли каждая в свои покои. На следующий день двор султана отправился в Бурсу. Когда процессия прибыла на берег и попала в поле зрения Константинополя, император, чтобы оказать честь верховному правителю, прислал своих воинов для сопровождения. И перед тем, как взойти на корабль, чтобы плыть через Мраморное море, Теадора через посланцев Иоанна передала для Елены: – Скажите императрице, что жена султана шлет ей наилучшие пожелания. Когда Елене передали эти слова, она фыркнула: – Вот разважничалась. – Да нет, это правда, – сказал с довольной усмешкой Иоанн Палеолог и дотронулся пальцем до свитка пергамента, который держал в руке. – Несколько дней назад султан на ней женился. Выражение лица жены доставило Иоанну огромное удовольствие. Он не стал подслащивать пилюлю и не сообщил, что Мурад взял в жены и Тамару. Пусть Елена поварится в соку собственной злобы. С этой приятной мыслью император покинул жену, а потом и Константинополь, и отправился в Бурсу на празднование свадьбы. Дочь эмира Гермияна выходила замуж за Баязета с небывалой помпой, при дворе турецкого султана такого еще не видели. Мураду нравились более элегантные византийские обычаи, и сыновья разделяли его мнение, поэтому младшую гермиянскую принцессу Зенобию, которой было всего десять лет, тихо выдали замуж за преданного Мураду генерала и отправили к матери мужа, в то время как замужество старшей сестры сопровождалось большими празднествами и всеобщим ликованием. В городе зажаривали на кострах целых баранов, и рабы султана предлагали народу свежевыпеченные медовые пирожные с миндальной стружкой. Каждому из высокородных гостей Мурад предоставил отдельные апартаменты и штат хорошо обученных слуг, а также гарем из полудюжины прекрасных девственниц. Такой чести удостоились правители Гермияна, Текке, Хамида, Карамана, Сарахана, Айдына и Византии. По всему городу шли представления: выступали борцы, акробаты, жонглеры, показывали кукольные спектакли с марионетками и выступления дрессированных животных. Элегантные обычаи и любовь к показухе просачивались в оттоманский стиль жизни, и туркам это нравилось. В то время как пир для жениха и его гостей проходил у Мурада, Теадора развлекала невесту и других женщин. Вечером девятого дня Зубидью Гермиянскую отнесли в закрытом паланкине в дом мужа, и там она впервые встретилась с Баязетом. Ее сопровождали обе жены султана. Когда девушка была подготовлена к постели, Теадора сказала: – Я сообщу твоему господину и хозяину, что ты ждешь, когда он соблаговолит прийти. – Нет, моя госпожа, – возразила Зубидья. – По обычаям моей страны ждать, когда новобрачная призовет его в свою постель, должен муж. По брачному договору, который заключили эмир, мой отец, и султан, отец принца Баязета, мне позволено следовать обычаям моей страны. Тамара выглядела шокированной, а Теадора рассмеялась. – Я подозреваю, что ни султан, ни мой сын не знают об этом обычае. Это правда или ты просто боишься? – Это правда, мадам, клянусь. Теадора снова засмеялась и сказала: – Очень хороший обычай! Стоило бы и нам его перенять. С этого дня так будет у всех оттоманских принцесс. – Она посмотрела на Зубидью. – Дитя мое, но ты ведь не заставишь Баязета ждать слишком долго? Он гордый, как все мужчины, а я хочу, чтобы ты была с ним счастлива. Не начинайте брак с дурной ноты. Девушка кивнула, и Теадора поцеловала ее в щеку. – Желаю тебе счастья. Тамара последовала ее примеру, затем обе женщины ушли и, оставив невесту одну, поспешили встречать жениха и его гостей. – Если бы эта девчонка выходила за моего сына, я бы такого не допустила, – недовольно бросила Тамара. – Но она вышла замуж за моего. – Не знаю, почему Мурад не мог устроить так, чтобы мой Якуб женился на девушке из семьи эмира Гармияна, – пожаловалась Тамара. – Так у Якуба по крайней мере была бы надежда со временем получить его трон. – Мурад в этом не заинтересован, потому что строит империю для будущих поколений оттоманских султанов, которые последуют за ним. Настанет день, когда наша империя будет простираться от Константинополя до Белграда и Багдада, и ею кто-то должен будет управлять. – Ты сумасшедшая! – прошипела Тамара. – Нет, просто умная и дальновидная, как и мои предки, которые тоже были строителями империи. Но я не могу ожидать, что дочь человека, по статусу не намного выше какого-нибудь племенного вождя, способна это понять. Ответить Тамара не успела – они вошли в атриум и встретили жениха и его гостей. Теадора была поражена, глядя на своих сыновей. Халил стал копией своего отца: высокий, смуглый, голубоглазый, с вьющимися черными волосами и бородой. Благодаря умело сделанной колодке сапог его хромота была почти незаметна. Для своего старшего единокровного брата Мурада он стал бесценным советником. Баязет в свои восемнадцать лет был высокий, с крупным носом, выразительными черными глазами и чувственным, как у Мурада, ртом. От матери юноша унаследовал светлую кожу. Сейчас его лицо было гладко выбрито, но, став старше, он отрастит великолепную бороду, как у его старшего брата Халила. Баязет унаследовал от родителей живой ум, успел показать себя бесстрашным воином и блестящим стратегом. За его способность моментально оценивать обстановку и принимать решения солдаты прозвали его «йидерим» – «молния». Родителям лишь оставалось надеяться, что с возрастом сын станет более степенным. Теадора поцеловала младшего сына, и Баязет спросил: – Моя невеста ждет меня? Адора повернулась к эмиру Гермияна. – Скажи, господин, есть ли в твоей стране обычай, который позволяет невесте заставлять жениха дожидаться ее приглашения? Сначала пожилой правитель Гермияна выглядел озадаченным, но потом его осенило и он смущенно воскликнул: – Совсем забыл! Следовало ожидать, что плутовка Зубидья непременно им воспользуется. – Уж не хочешь ли ты сказать, – уточнил Мурад, – что по вашему обычаю Баязет не может войти в супружескую спальню до тех пор, пока молодая жена не даст ему на это позволение? Теадора кивнула, и Мурад рассмеялся: – Похоже, мой сын, ты женился на девушке с характером. Лицо Баязета потемнело от гнева, но отец похлопал его по плечу и постарался успокоить: – Брачный договор предусматривает, что Зубидья может следовать обычаям своего народа. Позволь девушке сделать по-своему. Не сомневаюсь, что к утру она усвоит, кто в этом доме петух, а кто курица. – Это верно, братишка, – согласился принц Халил. – Но позаботься, чтобы жена уяснила, кто здесь хозяин, иначе твоя семейная жизнь превратится в одну нескончаемую битву. Если слова не дойдут, возьми плетку. – Халил! – сердито воскликнула Теадора и посмотрела на старшего сына. Мужчины расхохотались, и поняв, что это была шутка, она повернулась к Баязету. – Мальчик мой, я желаю тебе счастья. Ты так быстро вырос, что я еще не привыкла. По ее щеке скатилась слезинка, и он, с нежной улыбкой поцеловав мать, и заметил: – У моей матери очень чувствительное сердце. Теадора быстро вышла из атриума и вернулась в свой сераль. – Твоя мать – бесценное сокровище, – задумчиво сказал султан. – Других таких нет на свете. Когда Баязет был наконец допущен в спальню, Мурад пожелал важным гостям спокойной ночи и поскакал в Горный сераль. Во внутреннем дворе он спешился, и его проводили в баню, а часом позже, отдохнувший и освеженный, вошел в спальню любимой жены и увидел, что та готовит для него кофе. Рядом с маленькой горелкой стояла большая чашка медового шербета и тарелка крошечных пирожных. Мурад в свободном халате из белого шелка лег, опершись на подушки, и принялся наблюдать за женой. Адора больше не выглядела девочкой: на ее место пришла зрелая, уверенная в себе женщина, при виде которой сердце его пускалось вскачь. Мурад лукаво улыбнулся своим мыслям. В его гареме полно молодых красоток, даже его второй жене еще нет и тридцати лет, однако он по-прежнему хотел эту прекрасную женщину. В сорок один год волосы ее по-прежнему оставались темными и густыми, кожа – чистой, а глаза ясными. И вот сейчас эти аметистовые глаза посмотрели на него. – О чем ты думаешь, мой господин? – О том, как ты хороша. Весь сегодняшний вечер гости, эти князьки, не сводили с тебя глаз. Эмир Карамана решил, что ты по-прежнему всего лишь рабыня, и предложил мне за тебя королевскую цену. Каково же было его разочарование, когда он узнал, что ты моя любимая жена! Представь, он не удержался и спросил, не намерен ли я с тобой развестись, и заявил, что готов купить тебя за любые деньги. – И что же ты ему ответил? – Первое – пусть не надеется, а второе – всего золота мира не хватит, чтобы оценить тебя по достоинству. – Ты преувеличиваешь, мой господин, – скромно заметила Теадора, но Мурад видел, что ей приятно это слышать. – В моем сердце тебя никто не может заменить. Он притянул ее в объятия, и Теадора было слабо запротестовала: – Твой кофе! – но тут же сдалась и с радостью уступила его поцелуям. Позже, когда они лежали рядом, удовлетворенные, Теадора решила наконец поговорить о том, что больше всего ее волновало. Она редко о чем бы то ни было просила Мурада, но сейчас рискнула. Она повернулась на бок, опершись на локоть, посмотрела на него и спросил: – Ты обещал нашу дочь Янфеду юному сыну калифа Багдада. Когда она отправится в путь? – Скоро, голубка моя. Я хочу, чтобы она благополучно добралась до места, пока не началась зимняя непогода. До самого Требизонда ее доставят морем, а дальше уже по суше до Багдада. – И что ты будешь делать потом? – Отправлюсь в поход! – воскликнул с энтузиазмом Мурад. Теадора кивнула. – А что тогда делать мне? – Делать? Голубка моя, что ты имеешь в виду? – Чем заниматься мне? Оба моих сына выросли и женились. Моя дочь уезжает, чтобы выйти замуж за сына калифа. Мой муж отправляется в поход. Я не из тех, кому нравится сидеть без дела в гареме и от скуки много есть, сладко пить и красить ногти. Мурад кивнул и серьезно спросил: – А чем бы ты хотела заняться, Адора? Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понимать, что в твоей прекрасной головке уже созрел какой-то план. – Я бы отправилась с тобой. В поход. Многие женщины так поступают. На его лице отразился восторг. – Голубка моя, мне и в голову не приходило просить об этом. Ты правда думаешь, что тебе этого хочется? – Да. Мне лучше быть с тобой, чем оставаться здесь. Тамара же, напротив, с радостью останется в гареме за главную, а я буду с тобой! – Она обняла его за шею и надолго прильнула к его губам. – Скажи «да», мой господин. Пожалуйста, скажи «да»! Мураду было очень приятно осознавать, что она не хочет с ним расставаться. Просунув руки ей под халат, он погладил теплое шелковистое тело и тут же почувствовал, как она затрепетала, и это воспламенило его собственное желание. – Скажи «да», – прошептала Теадора и легонько прикусила ему мочку уха. – Да. – Он привлек ее к себе. – Да, моя восхитительная, чувственная ведьмочка! Он взял в плен ее прохладные мягкие губы, и она с пылом ответила на поцелуй. Годы не приглушили их страсть друг к другу. Глава 25Император сделал своего младшего сына Мануэля губернатором Салоник и, если бы тот удовлетворился этой должностью, Иоанн был доволен, поскольку считал младшего сына самым справедливым и опытным правителем. Но любовница Мануэля, богатая уроженка Сиреса, умудрилась втянуть своего любовника в заговор против власти Мурада. В результате у Мануэля возникли проблемы с султаном: Сирес осадили оттоманские войска, – и ему пришлось бежать к родителям в Константинополь. Но в кои-то веки Иоанн и Елена были единодушны – не могли официально его принять. Когда на еженедельном приеме желающих получить аудиенцию у императора камергер объявил: «Принц Мануэль Палеолог, губернатор Салоник», – император громко произнес: «Мы его не примем». Иоанн и Елена встали и в гробовой тишине покинули зал, и только когда стихли их шаги за дверью, поднялся гул удивления. С сыном император и императрица встретились в частном порядке. – Идиот! – завизжала императрица. – Спал бы себе сколько угодно с этой чертовкой из Сиреса, но позволить втянуть себя в оппозицию султану Мураду! Ты что, всерьез рассчитывал свергнуть его правление? Боже правый! Неужели ты действительно в это верил? Круто развернувшись, Елена заявила мужу: – Ты виноват в этом не меньше, чем Мануэль, потому что поставил его выше старшего брата, своего законного наследника. И он показал себя ничуть не лучше, чем Андроник! Мануэль Палеолог посмотрел на мать с отвращением: крашеные волосы, кожа под подбородком обвисла, в морщинах вокруг глаз собралась пудра, – однако она по-прежнему привлекала любовников, как сука в течке. Он всегда ее стыдился, особенно в детстве, а его брату, любимчику матери, ее похождения казались забавными. – Ты что на меня так уставился? – с беспокойством спросила Елена. – Стареешь, мать, – произнес он медленно, с удовлетворением и в следующее мгновение пошатнулся и попятился, едва устояв на ногах от ее удара. – Елена, оставь нас! – резко потребовал император. Она в гневе выскочила из комнаты, а Иоанн Палеолог повернулся к сыну. – Садись, Мануэль, и объясни наконец, в чем дело. Я нарушил обычай и поставил тебя выше старшего брата, потому что ты, прирожденный правитель, этого заслуживал. А теперь ты повел себя так же глупо, как Андроник. Я не могу защитить тебя от последствий твоих безрассудных поступков, и ты не мог этого не понимать, когда шел ко мне. Мануэль кивнул, пристыженный. – Скажи, сын мой, неужели она, эта искусительница из Сиреса, стоит твоего позора? – Нет, отец. Губы императора тронула чуть заметная улыбка. – Что ж, Мануэль, ты получил суровый урок, но я все же поясню: любовница не стоила неприятностей, которые тебе причинила. Ни одна женщина не стоит. – Даже такая, как моя тетя Теадора? Император сказал с улыбкой: – Твоя тетя Теадора никогда не попросит от мужчины невозможного – для этого она слишком мудра. – Отец, что мне теперь делать? – Сын мой, достаточно ли ты смел, чтобы сделать то, что от тебя потребуется? – Отец, это не важно. Я готов. – Ты должен явиться к султану Мураду и покаяться. Мануэль побледнел и в ужасе прошептал: – Он меня убьет. – Нет, – возразил император, – этого не случится, потому что его цель – натравливать нас друг на друга. Я усматриваю за всем этим проницательный ум Теадоры. Отправляйся в Бурсу, он сейчас там, и проси о милости. Уверен: он тебя простит. – Отец, тебе легко говорить: ведь не твоя жизнь поставлена на карту. – Ты прав: это не моя жизнь, но жизнь, которая мне гораздо дороже собственной, – потому что жизнь моего любимого сына, единственного человека, который подходит для управления Византией, когда меня не станет, – прогремел голос императора. – Ты должен набраться храбрости – у тебя нет выбора. Я больше не приму тебя: ни публично, ни наедине – и не предоставлю убежище в городе. Если мы бросим вызов султану Мураду, всем нам, начиная от меня самого и заканчивая последним нищим на улице, будет грозить опасность. – Но наши стены неприступны! – воскликнул принц. – Уже нет: некоторые участки нуждаются в укреплении, – но когда я попытался это сделать, султан потребовал все разобрать. Мануэль вздохнул и, набрав в грудь побольше воздуха, пообещал: – Я поеду к нему. – Хорошо, сын мой! – Император похлопал сына по плечу и поднялся. – Я позабочусь, чтобы известие об этом прибыло в Бурсу раньше тебя. Ну, с богом! Покинув императорский дворец, Мануэль в сопровождении эскорта отправился на пристань в порту Буколеон, где его ожидал корабль. Через несколько часов корабль прибыл в порт Скутари на азиатском берегу Мраморного моря, и капитан привел Мануэлю превосходного скакуна, который, оказывается, провел путешествие в стойле в трюме корабля. – Это подарок императора Иоанна, ваше высочество. Его зовут Стремительный. Мануэль Палеолог поскакал один, потому что дороги здесь были совершенно безопасны. А боялся он того, что могло ожидать его в Бурсе. Хоть отец и был уверен, что султан его простит, Мануэль хорошо помнил, как вырезали гарнизон в Чорлу и как после захвата осажденной Демотики отцам приказали казнить собственных сыновей, а тех, кто отказался, убили. Также не забыл Мануэль, как его кузен Баязет отрубил голову Кунтузу. Если султан мог быть так суров с собственным взбунтовавшимся сыном, то какие шансы выжить у него? Вечером Мануэль остановился на ночлег в небольшом караван-сарае и так напился, что на следующий день смог встать с постели только к полудню, а во внутренний двор султанского дворца в Бурсе въехал ближе к вечеру. После нескольких часов скачки под палящим солнцем головная боль стала совершенно невыносимой, что само по себе было уже наказанием. Его встретили любезно, проводили в небольшие апартаменты, где услужливые рабы уже приготовили ванну и с помощью массажа избавили от головной боли. Затем ему подали легкий обед, и Мануэль с удивлением обнаружил, что у него проснулся аппетит. Поскольку никого, кроме рабов, он так и не увидел, а они не могли ответить на его вопросы, у него скоро начали сдавать нервы. И лишь после ужина к нему пришел кто-то из слуг дворца и сообщил, что султан примет его утром. Поначалу Мануэль еще больше занервничал, но, поразмыслив, решил, что если бы Мурад собирался его казнить, то приказал бы поместить его в дворцовую темницу, а не в комфортабельные апартаменты, так что, возможно, отец был прав. Ночью Мануэль почти не спал, а утром его повели к султану. Мурад на троне из черного мрамора, одетый в парчовый халат, украшенный драгоценными камнями, выглядел очень внушительно. Голову его украшал тюрбан из золотой парчи с крупным кроваво-красным рубином посередине: – Ну, племянник? – окинув строгим взглядом Мануэля, спросил султан. Мануэль бросился ему в ноги – хотя не смог бы устоять даже и при желании: собственные ноги дрожали и не слушались – и воскликнул: – Смилуйтесь, господин! Я оскорбил вас, но вы славитесь справедливостью и милосердием. Простите меня! Я больше никогда не совершу ошибки! Уголки рта султана чуть дернулись. – «Никогда не совершу ошибки»… Ты слишком самонадеян, принц Мануэль. – Мой господин, я только хотел сказать… – Я знаю все, что ты скажешь, дурень ты этакий! – взорвался Мурад. – Ты клялся мне в верности, как вассал, и нарушил эту клятву. Следовало бы отрубить тебе голову, и дело с концом, однако мне сообщили, что причиной твоего предательства была женщина. И я не могу сделать больше, чем сделал сам Аллах, когда нашего праотца Адама сбила с пути Ева. Так оно и было на протяжении всех веков. Умные мужчины теряют голову от хорошенькой мордашки и пары пухлых грудок и совершают безрассудные поступки. Твой отец заверил меня, что ты парень здравомыслящий и что у тебя есть талант к управлению. Хорошо, я тебя помилую – на этот раз, – но если, племянник, ты предашь меня снова… Мурад не договорил, предоставив Мануэлю домыслить остальное, и, помолчав, деловым тоном продолжил: – Ты вернешься в Константинополь в том же статусе: соправителя своего отца, – а чтобы никто не сбивал тебя с пути истинного, женишься на младшей дочери последнего правителя Никеи Юлии. Мне сказали, что она добродетельна и у нее легкий характер. В первом мы можем убедиться сами, но что касается второго, то тут тебе придется рискнуть, как всем нам. Мануэль чувствовал, как по его спине течет пот. От облегчения он даже ослабел. Медленно поднявшись с пола, он произнес чуть дрожащим от избытка эмоций голосом: – Сир… благодарю вас и клянусь, что больше никогда вас не подведу. – Да уж, смотри не подведи, – строго сказал султан. – А теперь иди повидайся со своей тетей и поблагодари ее за то, что остался жив. Она очень за тебя просила. Мануэль, пятясь, вышел из зала для аудиенций и пошел за рабом в покои Теадоры. Когда он вошел в комнату, она поднялась ему навстречу и раскрыла свои объятия. – Итак, Мануэль, ты побывал в логове льва и вернулся живым, – сказала она, поцеловав племянника в щеку. – Едва-едва, тетя. «Как она красива! – подумал Мануэль. – И возраст не помеха: ничего общего с моей матерью! Как могут две сестры быть настолько непохожими?» – Садись, дорогой, ты выглядишь изможденным. Айрис, позаботься, чтобы принесли напитки. Судя по виду моего племянника, ему нужно подкрепиться. Мануэль, как поживает твой отец и, конечно, моя дорогая сестра? – Отец здоров, мать… Его слова вызвали у Теадоры усмешку, в глазах ее зажегся огонек. – Я хочу вас поблагодарить – ведь это вам я обязан жизнью, так? Теадора с улыбкой кивнула. – Мануэль, у меня был старый долг перед твоим отцом, но теперь мы в расчете. Хочу, чтобы ты знал: если еще когда-нибудь предашь султана Мурада, я сама вложу в руку меч тому, кто отрубит тебе голову. – Я клянусь, что никогда не нарушу верность султану. – Вот и славно. А теперь поделись своими соображениями по поводу предстоящей женитьбы. – Я согласен с султаном Мурадом, что пришло время остепениться и подумать о наследниках. – И тебе не любопытно узнать, какова твоя невеста? – А что это изменит? Разве у меня есть выбор? Теадора засмеялась. – Нет, но не вздыхай так печально: девушка очень мила. – Вы ее видели? – Да, она живет здесь, во дворце, как заложница – гарант лояльного султану поведения ее семьи. Поскольку они ожидают, что девушку отдадут в гарем какого-нибудь эмира, и не рассчитывают, что когда-нибудь она может стать императрицей Византии, ваш союз будет очень полезен. – Какая она из себя? – Светлокожая, с рыжевато-золотистыми волосами и лучистыми голубыми глазами. Ее мать была гречанкой. Девушка образованна: умеет читать и писать как по-гречески, так и по-турецки. У нее приятный голос, она преданная христианка и обучена всему, что должна знать хорошая хозяйка. Ее образование также включало в себя изучение восточных способов доставить удовольствие мужу, так что, думаю, ты не будешь разочарован. Глаза Теадоры озорно блеснули, и Мануэль, явно заинтересованный, спросил: – Тетя, а можно мне хотя бы мельком взглянуть на это совершенство? – Можно. Подойди к окну и посмотри. Две девочки, которые играют у меня в саду в мяч, это твоя кузина Янфеда и твоя нареченная невеста Юлия. – Янфеда здесь? Я слышал, что она вроде бы уезжает в Багдад. – Да, уже скоро. Мануэль Палеолог понаблюдал за девочкой, игравшей с его хорошенькой кузиной. Юлия была очень мила и весела, а когда проигрывала, то воспринимала это добродушно. И Мануэля внезапно осенило, насколько же ему повезло. Он скакал в Бурсу с мыслями, что не выйдет из города живым, а вместо этого ему простили все грехи и предоставили прекрасную невесту. Кто-нибудь менее проницательный мог бы принять это за проявление слабости со стороны султана, но только не Мануэль Палеолог. Его отец был прав, когда предупреждал, что Мурад сталкивает лбами членов их семьи. В его планы вписывается брак Мануэля и Юлии из Никеи. Окажись на месте Мануэля кто-нибудь не столь дальновидный, мог бы вознегодовать, но младший Палеолог, как и его отец, видел, что некогда великая Византийская империя съежилась так, что почти перестала существовать, и знал, что рано или поздно ее остатки падут перед турками. Но до тех пор они с Иоанном будут делать все возможное, чтобы сохранить то, что осталось от Византии. Мануэль оставался сыном своего отца, а Иоанн Палеолог мог им гордиться. Если для мира с турками нужно, чтобы он женился на этом восхитительном создании, которое носилось сейчас по лужайке, то он непременно сделает это. – Когда ты вот так щуришься, – заметила Теадора, – то становишься очень похожим на своего отца и я знаю, что мозг твой напряженно работает. Мануэль добродушно рассмеялся. – Да, я размышлял о том, как мне повезло: и жив остался, и прекрасную невесту обрел. Когда состоится венчание? – Завтра. Султан привез сюда митрополита Никеи, и завтра в полдень он проведет церемонию. – Невеста об этом уже знает? – усмехнулся Мануэль. – Ей сообщат сегодня вечером, – спокойно, будто не замечая его иронии, ответила Теадора. – А теперь, племянник, я тебя отпущу: возвращайся в свои покои и посвяти время перед свадьбой молитве. Тон ее хоть и был серьезным, но глаза смеялись. Мануэль встал, поцеловал ее в щеку и вышел из комнаты. Теадора несколько минут посидела одна, довольная результатами этого дня. Мануэль ей нравился: юноша очень походил на своего мягкого и благородного отца. Прежде чем отправить сына в Бурсу, Иоанн, как и обещал, сообщил о его приезде, но написал не султану, а Теадоре. Любимая жена Мурада была не очень хорошо знакома с Мануэлем, но Иоанн в своем письме был весьма красноречив и убедителен, что ее удивило: старшего сына он никогда так не расхваливал. Оказывается, Мануэль успел хорошо зарекомендовать себя в качестве губернатора, был искренне предан своему отцу. На Теадору письмо Иоанна произвело впечатление, и она решилась вступиться за молодого человека. И вот теперь, поговорив с ним, убедилась, что не зря. – А, ты опять вся в раздумьях! – шутливо упрекнул ее Мурад, входя в комнату. – Женщине вредно слишком много думать: появятся морщины. – Тогда женщины твоего гарема будут вечно молодыми, – парировала Теадора. Мурад раскатисто рассмеялся, подхватил жену на руки и, опустив на кровать, улегся рядом с ней и поцеловал. – Адора, у твоих губ вкус винограда, – прошептал он ей на ухо, после того как оторвался ото рта. – А вот это здесь лишнее. Он выпустил ее волосы из-под элегантной диадемы, и они упали темной шелковистой мантией ей на плечи. Он взял пальцами густую прядь, поднес к лицу и вдохнул аромат. Теадора прижалась губами к его груди и почувствовала мощные удары его сердца. – Женщина, я простил твоего племянника и дал ему красавицу жену. Разве я не заслужил награду за щедрость? – Конечно, заслужил, мой господин, – смиренно проговорила Теадора. – Я уже почти закончила украшать твои новые туфли вышивкой речным жемчугом. – Речным жемчугом? Мои туфли? – Мурад едва не поперхнулся от смеха. – Да, мой господин, – кротко подтвердила Теадора, но голос ее чуть заметно дрожал, а глаза смотрели в пол. – Я исколола все пальцы иглой, но зато это будет прекрасной наградой моему господину за щедрость. Он выругался себе под нос: плутовка явно над ним издевалась – и прижал ее к кровати своим телом. – Женщина, посмотри на меня! В ответ на свой приказ султан услышал мелодичный, словно звон серебряного колокольчика, смех. Она подняла на него прекрасные аметистовые глаза и невинно поинтересовалась: – Мой господин, ты не хочешь туфли? – Нет, я хочу тебя! – взревел Мурад, и она обвила руками его шею. – Ну так возьми то, что тебе хочется, мой господин! Теадора смело завладела его губами, а он быстро избавил ее от прозрачного пеньюара, оставив открытой для его прикосновений. В следующее мгновение распахнулся под ее ловкими пальцами и его парчовый халат. Отвечая на ласки, она погладила его по спине и задержалась на твердых округлых ягодицах. – Женщина! – прошептал Мурад, касаясь губами ее шеи. – Если у гурий, которые встретят меня в раю, будут хотя бы немного похожие на твои нежные руки, я буду считать, что удостоился вечного блаженства. Она тихо рассмеялась и, положив руку на его мужское естество, нежными движениями возбудила в нем такую страсть, что он почувствовал неудержимое желание немедленно овладеть ею. Теперь хозяином положения был он и то вел ее вперед, то сдерживал, заставляя вскрикивать от наслаждения. Мурад снова и снова ее целовал, доводя до полуобморочного состояния, и она отвечала на его страсть с пылом и нетерпением, которые еще больше его подстегивали. – Адора! Адора! Адора! – жарко шептал он ей на ухо. – Мурад, любимый! – тихо отвечала она. Внезапно он понял, что больше не может контролировать свое желание, и почувствовал, что и ее тело так же близко к блаженной разрядке. Вдруг она несколько раз мощно содрогнулось, стала такой горячей, что почти обжигала, и он со стоном излился в нее. И в это мгновение Теадора вдруг с особой ясностью снова осознала, что в непрестанной битве между полами именно женщина выходит, в конце концов, победительницей. Она нежно прижала к себе мужа и тихо прошептала ему уверения в любви. Утром, когда Теадора проснулась, Мурад все еще спал рядом с ней. Несмотря на его возраст, было в его облике что-то мальчишеское. Она поцеловала его в лоб, он открыл глаза, и столько в них было любви, что это открытие ошеломило ее. Она знала, что Мурад ее любит, но он был не из тех, кто часто говорит об этом вслух. Она словно подсмотрела за его чувствами в замочную скважину, и было в этом что-то очень трогательное. Теадора понимала, почему Мурад предпочитал скрывать это от нее: считал любовь проявлением слабости и был уверен, что, если проявить слабость перед женщиной, это даст ей несправедливое преимущество, а его принизит. Теадора подавила смешок. Неужели он никогда не сможет положиться на ее любовь? – Любовь моя, вставай! Солнце уже высоко, и сегодня день свадьбы моего племянника с юной наследницей Никеи. «Как же она хороша! И возраст ей нипочем», – думал Мурад, с удовольствием разглядывая нагое тело с белой, как цветок камелии, кожей, длинные пышные волосы, даже без намека на седину. – Неужели у нас нет даже минутки для самих себя? – проворчал Мурад, поцеловав ее в теплое плечо. – Увы! – рассмеялась Теадора, вставая с кровати. – Ты же не хочешь, чтобы базарные сплетники разнесли весть, будто султан Мурад размяк? Солнце уже встало, а он все еще нежится в объятиях женщины! Он со смехом вскочил с постели и шлепнул ее по все еще упругому заду. – А у тебя, Адора, оказывается, злой язык! Ответом ему был возмущенный вопль. Потирая место удара, Теадора буркнула: – А у тебя, лежебока, тяжелая рука. Она схватила свой пеньюар и отправилась в ванную комнату. Мурад, глядя ей вслед, одобрительно усмехнулся: «Эта чертовка всегда оставляет за собой последнее слово». Мурад покинул покои жены и пошел к себе отдать необходимые распоряжения по поводу свадьбы Мануэля. Хоть император не имел ничего против нареченной сына, ему бы, наверное, не пришлось по вкусу, что султан узурпировал его отцовскую власть. Мурад хотел, чтобы Юлия как можно быстрее забеременела, тогда брак невозможно будет аннулировать. Поскольку мать ее была на редкость плодовитой, Мурад надеялся, что и Юлия окажется такой же, хотя, глядя на ее хрупкую детскую фигурку, он не мог быть в этом уверен. Официально султан не участвовал в религиозной церемонии. Пока митрополит Никеи венчал молодую пару, Мурад стоял за резной ширмой и наблюдал за ними. Было забавно видеть, как большеглазая девочка украдкой бросает взгляды на незнакомого мужчину, за которого ее выдают замуж. После церемонии султан присоединился к новобрачным в покоях Адоры, где устроили небольшое празднование. Там была и Тамара, но не столько для того, чтобы пожелать счастья новобрачным, сколько для того, чтобы позаботиться об интересах собственного сына. – Сначала твой сын Баязет женился на Зубидье из Гермияна, теперь вот выдаешь племянника за Юлию из Никеи. А как же наш сын Якуб? Неужели у тебя нет для него невесты благородного происхождения? Или ты заботишься только о родственниках Теадоры? Султан устремил на нее суровый взгляд. Тамара больше не была той заворожившей его стройной красавицей с великолепными волосами. Она потолстела, кожа ее погрубела, волосы поблекли. Мураду никогда не приходило в голову, что причина этих перемен – в том, что он не появляется в ее постели и вообще в жизни. Он и раньше не питал к ней особой нежности, а сейчас она его просто раздражала. – Якуб – мой младший сын, я не выбирал его своим преемником, так что его судьба в руках Баязета. Мой отец выбрал своим преемником моего брата Сулеймана, поэтому до его смерти я не заводил плодовитых фавориток, которые рожали бы мне детей. Возможно, Якуб переживет меня не больше, чем на несколько часов. Если такова его судьба, то никто из его сыновей тоже не останется в живых. У Тамары от потрясения расширились глаза, и она прошептала: – Что ты такое говоришь? – Султан может быть только один, – тихо сказал Мурад. – Но твой отец сделал своего брата Аладдина визирем. – А я избавился от старшего единокровного брата, потому что были такие, кто предпочел бы посадить на трон Ибрагима и через него управлять страной. – Ты бы закрыл глаза на убийство собственного сына? – в ужасе воскликнула Тамара. – Да! – яростно выкрикнул Мурад. – Тамара, ты христианка и выросла в мире, где организация Крестового похода против неверных турок была каждодневной темой для разговора. Твои собратья христиане были бы рады посеять рознь между двумя наследниками моего престола, поэтому, как только я умру, вполне возможно, что Якуб очень скоро отправится вслед за мной. Султан может быть только один. И давай больше не будем говорить на эту тему. И о невестах для Якуба. – Тогда почему твой единокровный брат Халил уцелел, когда ты стал султаном? Разве сын Теадоры от твоего отца не представлял для тебя опасность? Или, может быть, – помолчав, добавила она с отвратительной усмешкой, – он вовсе и не его сын, а твой? Мурад испытал острейшее желание ее ударить, но не хотел портить торжество, поэтому просто посмотрел с откровенной неприязнью и процедил: – Мой единокровный брат – калека. Если не знаешь, то я скажу: турецкий султан не может иметь никаких изъянов – ни моральных, ни физических. И еще: если не хочешь, чтобы я вырвал тебе язык, впредь не смей оскорблять Адору своими глупыми домыслами. Ее жизнь с моим отцом не была счастливой. – Так же, как моя с тобой, – язвительно заметила Тамара. – Тебя делает несчастной собственная гордость. Ты стала моей второй женой, прекрасно зная, что сердце мое отдано Теадоре. Она приняла тебя как сестру и попыталась облегчить тебе жизнь, но ты отмахнулась от нее и повела себя как избалованный ребенок. – Раз так, мог бы отказаться от предложения моего отца, но тебя обуяла похоть: ты хотел меня! – Тамара, ты могла бы быть счастлива. – Как, если даже в нашу первую ночь ты на пике страсти снова и снова шептал ее имя, повторял, как молитву! – Неужели? Ненависть во взгляде Тамары потрясла Мурада не меньше, чем то, что он от нее услышал. Она повернулась и медленно вышла из комнаты. За их стычкой наблюдала только Теадора. Слышать ничего она, конечно, не могла, но зато ненависть, написанную на лице Тамары, видела. Она послала Мураду озадаченный взгляд, но он просто улыбнулся и подошел к ней, и скоро она забыла об этой странной сцене. Зато ничего не забыла Тамара. Горечь, которая копилась в ней годами, стала превращаться в жажду мести. Вернувшись в свои покои, она отпустила служанок, бросилась на кровать и заплакала, но вдруг почувствовала, что в комнате есть кто-то еще. Она села и увидела евнуха, притаившегося в углу. – Что ты здесь делаешь? – воскликнула она гневно. – Моя госпожа, я подумал, что могу быть вам полезен. У меня сердце разрывается, когда я слышу, как вы плачете. – А тебе какое дело? – буркнула Тамара. Вместо ответа он подошел к кровати, опустился перед ней на колени и прошептал: – На горе себе, я осмелился вас полюбить, моя госпожа. Тамара была потрясена. Повнимательнее присмотревшись к стоявшему на коленях евнуху, она увидела, что юноша невероятно красив: выразительные карие глаза, густые черные ресницы, вьющиеся темные волосы – и, в отличие от большинства евнухов, крепок и мускулист. – Я тебя раньше не видела, – проговорила она медленно. – Просто не замечали, хотя меня приставили служить вам больше года назад. Я видел, какая вы печальная, и мне очень хотелось стереть с вашего лица это выражение. Тамара немного приободрилась. Поведение этого молодого евнуха возмутительно, но он говорит с ней так, как будто она и вправду ему небезразлична. – Как твое имя? – спросила она наконец. – Демис, моя прекрасная госпожа. Тамара сдержала улыбку и постаралась напустить на себя расстроенный вид. – Ах, Демис, когда-то и я была красива, но теперь уже нет. – Вам нужна гимнастика, массаж, специальное полоскание для волос, чтобы вернуть им золотой блеск, и, конечно, кто-то, кто вас любит. – И где взять такого? – невесело усмехнулась Тамара. – Моя дорогая госпожа, – понизил голос евнух, – я вас люблю и могу быть рядом. Он медленно осмотрел ее всю с ног до головы, и Тамара почувствовала, что краснеет. – Но ты же евнух, – прошептала она испуганно и добавила: – Разве нет? Он взял ее руку в свою и, легонько поглаживая, прошептал: – Моя милая невинная госпожа, существует два способа кастрации. У маленьких мальчиков удаляют все, а у юношей и молодых мужчин вроде меня только мешочек с семенем жизни. В этом случае смертность гораздо ниже. Он вдруг встал, спустил панталоны, и она увидела его вяло свисавшее естество. – Приласкайте меня, госпожа, и сами увидите, что со мной все в порядке. Тамара как во сне протянула руку, погладила его, потом сжала, помассировала, и через несколько мгновений его орудие увеличилось и затвердело, как у любого нормального мужчины. Демис легонько толкнул ее назад, на кровать. – Милая госпожа, пожалуйста, позвольте мне попытаться доставить вам удовольствие и сделать вас счастливой. Лишь на мгновение у Тамары мелькнула мысль, что будет, если их застигнут, но тут же исчезла и она нетерпеливо выдохнула: – О да… Тамара стала срывать с себя одежду, но он схватил ее за руки. – Не спешите, госпожа, позвольте мне. Демис медленно снял с нее шелковые нижние панталоны, рубашку и окинул ее долгим взглядом. Фигура у нее прекрасная, хотя и располневшая, кожа местами дряблая, но об этом он позаботится. Али Яхия оказался прав: ей очень хочется иметь любовника. Стоя на коленях возле ее кровати, он взял в руки ее маленькую ступню и нежно поцеловал каждый пальчик, потом подошву, пятку, щиколотку. Его губы двинулись вверх по одной ноге, потом вниз – по другой. Все еще стоя на коленях, он провел губами по ее пупку, поднял голову выше и коснулся ртом груди. Он стал нежно прикусывать ее соски зубами, дразнить горячим языком. У Тамары участилось дыхание, она закрыла глаза, и на лице ее появилось выражение блаженства. Демис хотел было прилечь к ней, но она спохватилась: – Дверь! Запри дверь на засов! Он выполнил приказание и, не мешкая, лег на постель. Чтобы доставить ей удовольствие, он хотел было еще поласкать ее, но она буквально затащила его на себя, всхлипывая от нетерпения и ругаясь от досады. Разрядка наступила слишком быстро, и Демис прошептал: – Не волнуйтесь, моя милая госпожа, это лишь начало. Я буду доставлять вам наслаждение долго и медленно. Это была самая невероятная ночь в жизни Тамары. Евнух снова и снова служил своей госпоже, пока она не обессилела настолько, что уже не могла поднять голову от подушки. На этой стадии Демис решил остановиться, хотя Тамара протестовала. – Завтра ночью ты придешь ко мне? – Как госпожа пожелает, – ответил он с улыбкой. – Да, госпожа желает! – Мой долг – повиноваться, – поклонился ей Демис. – Хочу, чтобы моим главным евнухом был ты. – У вас уже есть главный евнух. – Может, как-нибудь избавиться от него? – пробормотала Тамара уже в полусне. Как только она заснула, Демис тихо покинул ее спальню и отправился прямиком в комнаты Али Яхии. По мере того как шло время, Али Яхия старел и ему нужно было все меньше и меньше времени для сна: всего около трех часов самой глубокой ночью. Демис знал, что он не спит, и вошел к нему с выражением триумфа на лице. – Ну что, ты наконец преуспел? – спросил Али Яхия. – Да, хозяин, причем достиг полного успеха. Я застал ее в минуту слабости. Она вернулась со свадьбы в очень подавленном настроении и так торопилась выгнать служанок, что даже не заметила меня, а когда думала, что осталась одна, заплакала. Я обнаружил свое присутствие и успокоил ее. – Ты дошел до конца? – Да. Теперь я ее любовник, и она ждет меня завтра ночью. Еще она хочет, чтобы я стал ее главным евнухом, предложив избавиться от Паулюса. – Ну и ну, – покачал головой Али Яхия. – Похоже, не зря я за тебя заплатил заоблачную цену. Я позабочусь, чтобы Паулюса отправили в Никею, в дом принца Халила. Ты очень хорошо справился с задачей, Демис. Теперь тебе нужно завоевать ее полное доверие и сохранить его. Отныне мы с тобой будем встречаться тайно и только в тех случаях, когда это абсолютно необходимо. Свою задачу ты знаешь. Теперь я назначаю тебя главным над прислугой принцессы Тамары. Ты будешь отчитываться только передо мной и больше ни перед кем. – Слушаю и повинуюсь, – с поклоном сказал молодой евнух. Али Яхия медленно кивнул и снова заговорил: – Демис, хочу сразу предупредить: если в тебе проснутся амбиции и ты попытаешься меня предать, смерть твоя будет очень долгой и мучительной. А если хорошо выполнишь свою задачу, то будешь богат и в один прекрасный день станешь свободным человеком. – Готов служить верой и правдой, – опять поклонился Демис и вышел из комнаты. Али Яхия, удовлетворенный, откинулся на подушки. В свое время, покупая Демиса, он выбирал очень тщательно, поэтому доверял ему. Али Яхия заметил, что, поскольку султан многие годы не уделял своей второй жене внимания, единственной отдушиной для Тамары стал сын. В возрасте шести лет Якуба забрали от матери и поселили в собственном доме, где поддерживались строгие мусульманские порядки. Якуб уважал мать и даже питал к ней привязанность, но не понимал ее. Она была слишком эмоциональной, и ему было порой неловко, на какие ухищрения она шла, пытаясь обратить на себя внимание его отца и возвысить в его глазах сына. Али Яхии Тамара внушала беспокойство. Одному Аллаху ведомо, что может натворить одинокая, озлобленная и неудовлетворенная женщина. И он решил вернуть ей интерес к жизни с помощью человека, который не только занял бы ее внимание, но и позволил Али Яхии быть всегда в курсе ее замыслов. Тамара была подозрительна от природы, поэтому Али Яхия несколько месяцев искал подходящего человека. Ему нужен был мужчина молодой, но не слишком, в меру умный, заслуживающий доверия, но не амбициозный. О Демисе он узнал случайно. Он служил у богатого купца. Когда тот стал совсем старым и не мог заниматься торговлей, Демис взял на себя управление всеми его делами, причем с выгодой для хозяина. К сожалению, Демис развлекал обеих скучающих молодых жен хозяина, потому что терпеть не мог, когда хорошенькая женщина несчастлива. Когда одна из женщин узнала, что услугами евнуха наслаждается не только она, решила отомстить второй. И в следующий раз, когда Демис пришел к ней в постель, завопила: «Спасите! Насилуют!» Разгневанный хозяин велел высечь раба и отправил на невольничий рынок, где его должны были оскопить и затем продать. К счастью для Демиса, работорговец пожалел его. Повторная кастрация редко бывает успешной. Если бы в результате этой операции молодой человек умер – а это вполне могло случиться, – то работорговец потерял бы хорошую прибыль. Ему вдруг вспомнилось, что его старый друг Али Яхия как раз подыскивал молодого евнуха. Когда он пришел взглянуть на Демиса, раб произвел на него впечатление, и сделка состоялась. Юноша был так благодарен Али Яхии за подаренную жизнь, что поклялся беспрекословно ему подчиняться. И главный евнух султана знал, что этому новому человеку в штате прислуги он может доверять. Нужно было любой ценой защитить принца Баязета, ведь именно его отец выбрал своим преемником. Хотя принц Якуб был предан отцу и старшему брату, исключать, что его несчастная мать втянет его в свои интриги, не следовало. Чтобы отвлечь Тамару от мыслей о сыне, Али Яхия и выбрал Демиса. Вскоре новый евнух занял место Паулюса и всех рабынь, которые прислуживали Тамаре, заменили на новых, которых выбирал сам Демис, и только ему они были преданы, потому что не знали другого хозяина. Вторая жена султана начала постепенно меняться. Лишние фунты, которые она набрала, словно растаяли, волосы опять обрели мягкость и блеск. Демис каждую ночь удовлетворял ее телесные потребности. Тамара постройнела, похорошела, успокоилась, но от планов заговора так и не отказалась. Демису пока удавалось добиваться, чтобы ее планы так и оставались планами, но его беспокоила лютая ненависть любовницы к другой жене султана. При одном только упоминании ее имени Тамара становилась совершенно неуправляемой и опять начинала рассуждать о своих планах заставить Теадору страдать так, как страдала сама. Демис этого не понимал, ведь Тамара честно призналась, что никогда не любила султана Мурада. Почему же она тогда так ненавидела Теадору? Это было единственное, о чем Демис не докладывал Али Яхии. Молодой евнух питал к своей госпоже искреннюю привязанность. Если скромный бывший рыбак из провинции Морея мог набраться смелости полюбить принцессу, то Демис ее любил. Пусть Тамара и была своим собственным злейшим врагом, теперь у нее появился человек, который защитит ее от самой себя. Глава 26Принц Андроник был на несколько лет заключен в Мраморную башню, расположенную в самой западной части города, после того как его зрение восстановилось. Жена его к тому времени умерла, а единственный сын Иоанн воспитывался во дворце. Андроник жил в комфорте, слуги были с ним любезны, ему ни в чем не отказывали – кроме женщин и свободы. Его мир ограничивался комнатами, в которых он жил, хотя из окон башни открывался панорамный вид на город, окрестные поля и Мраморное море. Посетителей к Андронику не допускали из опасения, как бы он опять не начал строить заговор, да к нему никто и не приходил, потому что бывшие друзья не хотели, чтобы их связывали с заключенным в тюрьму предателем. Поэтому, когда однажды днем к нему пришла мать, Андроник был удивлен. Елена, закутанная в плащ с капюшоном, скрывавшим лицо, щедро заплатила стражникам, и ее впустили. Она взволнованно обняла сына и быстро проговорила: – Мой дорогой, час твоего освобождения близок! Твой брат, наконец, себя опозорил, и отец отправил Мануэля в Бурсу, умолять Мурада о прощении. Вряд ли он вернется оттуда живым. И тогда Иоанну придется тебя освободить! – Я стану соправителем императора! – Андроник прищурился и вкрадчиво добавил: – А может, и единственным самодержцем. – О да, мой дорогой! – воскликнула Елена. – Чего бы ты ни пожелал, я во всем тебя поддержу. Каково же было их негодование, когда принц Мануэль благополучно вернулся из Бурсы: султан простил ему все грехи, – да не один, а с молодой, и к тому же беременной женой. Увидев своего любимого сына, император испытал облегчение, хотя поначалу и рассердился на Мурада за то, что он присвоил себе его право выбрать сыну невесту, однако уже через несколько дней был вынужден признать, что выбор оказался безупречным. Юлия была покладистой, добродушной и, главное, по уши влюбленной в мужа. И Мануэль отвечал на ее чувства. Сам император не мог бы пожелать сыну более удачного брака. Недовольна была лишь императрица. Мягкая в речах, зато с твердым характером, Юлия оказалась не только красавицей, но и умницей и заполнила собой брешь в семье императора, созданную постоянным отсутствием императрицы. У Палеолога и его младшего сына появилось ощущение семьи, какого не было много лет, и Иоанн собирался объявить Юлию соправительницей императрицы, когда родится ее ребенок. Юлия родила девочку. Это было разочарование, но Мануэль с отцом могли бы легко с ним смириться, если бы юная роженица почти сразу же не умерла от молочной лихорадки. Мануэль был убит горем. По его распоряжению колыбельку с новорожденной поставили к нему в спальню, чтобы можно было следить за ней и ночью. Отцу же принц печально сказал: – Я никогда больше не женюсь. После меня может править Иоанн, сын Андроника. Он толковый парень и больше похож на нас, чем на своего отца. Таким образом, вопрос был до поры до времени решен. Дочь Юлии при крещении нарекли Теадорой, в честь тетки отца, Елену это привело в ярость, и она опять начала плести интриги. Ее красота хоть и поблекла, но от нее исходила такая примитивная, едва ли не животная, чувственность, что мужчины к ней летели как мухи на мед. На этот раз Елена решила заручиться поддержкой своих влиятельных друзей, чтобы повысить статус Андроника, это он, а не Мануэль должен быть соправителем императора. Соучастниками заговора она выбрала генерала Джастина Дукаса, одного из лучших солдат империи, Василия Фокаса, крупнейшего банкира и купца, и Алексиуса Комменуса, самого влиятельного дворянина империи. Генералу надлежало обеспечить при необходимости военную поддержку, купцу и банкиру – финансирование, а Комменусу – численность: дворянство во всем следовало за ним. В империи даже ходила шутка: если бы Алексиус Комменус побрил голову и покрасил в пурпурный цвет, большинство дворян Константинополя сделали бы то же самое. Джастин Дукас мог гарантировать Елене, что определенные подразделения византийской армии будут на стороне мятежников, если будет дополнительная поддержка. На деньги Василия Фокаса наняли генуэзцев и турок. Наемники прибыли, не привлекая внимания, и остановились за пределами города в ожидании, когда к ним прибудет Андроник. Тем временем в Бурсе Мурад хохотал до колик над махинациями Елены, а Теадору беспокоила безопасность Иоанна и Мануэля. – Голубка моя, никто не пострадает, – заверил ее Мурад. – Банкир Фокас мой человек, и он позаботится, чтобы им не причинили вреда. И тут Теадору осенило. – Так это ты заплатил оттоманским войскам, которые наняла Елена? – Ну нет! – усмехнулся Мурад. – Наемникам платит Фокас, но без моего разрешения ни один оттоманский отряд не двинулся бы с места. Сейчас меня вполне устраивает положение дел в Византии. Пока они грызутся друг с другом, у них не будет возможности строить козни против меня, и я смогу основательно подготовиться к следующей кампании по расширению моей империи. – И эта новая кампания, как я понимаю, включает Константинополь? – догадалась Теадора. – Не забывай, что ты все еще в долгу у меня: это выкуп за невесту. Мурад посерьезнел и твердо произнес: – Настанет день, когда мы будем оттуда управлять нашей империей, но это время еще не пришло. Сначала я должен завоевать всю Анатолию, чтобы никто не мог ударить меня в спину. Гермиян вошел в нашу семью, но эмираты Айдын и Караман по-прежнему представляют опасность. Кроме того, неподалеку от нас есть еще один византийский город, Филадельфия, и я должен его взять! – Не забывай, – напомнила Теадора, – что, когда ты уберешь с пути Палеологов, останутся еще Коммении из Требизонда, тоже наследники Цезарей. – Если вся остальная Анатолия будет моей, какие шансы у Требизонда против меня? Он будет с трех сторон окружен мусульманским миром, а с четвертой – мусульманским морем. Стратегия султана оказалась, как всегда, верной. Пока Палеологи дрались между собой за право управлять умирающей империей, Мурад тщательно планировал свою следующую кампанию. Андроник сбежал из Мраморной башни и присоединился к армиям, стоявшим за стенами Константинополя. По городу ползли противоречивые слухи, и симпатии населения то и дело переходили от одной стороны к другой. Вспышки чумы, которые случались каждый год, на сей раз народ воспринял как знак свыше, что правда на стороне Андроника. Генерал Дукас очень быстро переманил на его сторону оставшиеся армейские подразделения, и вот однажды на рассвете Золотые ворота оказались распахнутыми настежь. Андроник с наемниками вошел в город, и под приветственные возгласы местных жителей войско прошло маршем по Триумфальной дороге. Император Иоанн и его младший сын Мануэль уцелели только благодаря своевременному вмешательству Василия Фокаса. Банкир пригрозил Андронику отказом в финансовой поддержке, если им причинят вред. Поскольку для содержания наемников постоянно требовались деньги, ему ничего не оставалось, кроме как согласиться на это условие. Василий Фокас тайком вздохнул с облегчением. В эти трудные времена ему помогало оставаться на плаву лишь то обстоятельство, что его караваны беспрепятственно проходили через Азию, а это оказалось возможным только благодаря содействию оттоманов. Фокас в свою очередь шпионил в пользу Мурада и предлагал умеренные цены. Пообещав султану, что ни один и ни другой свергнутый соправитель не пострадает, он не принял в расчет императрицу. Елена потребовала, чтобы ее супруг и младший сын были казнены, но, к счастью, другие участники заговора были согласны с Фокасом. Иоанна и Мануэля заточили в Мраморную башню, где раньше сидел Андроник, а оттоманским солдатам, приставленным охранять пленников, было приказано беречь их как зеницу ока, потому что султан Мурад желает, чтобы заключенные остались в живых. Фокас заплатил солдатам лично и предупредил: если кто-то предложит им взятку за то, чтобы навестить пленников или что-то им передать, они должны принять деньги и немедленно доложить об этом лично ему. Таким образом, Иоанн и Мануэль были вне опасности. Вдохновленная успехом Елены, Тамара тоже решила попробовать свои силы в плетении интриг и вступила в тайные переговоры с четвертой женой эмира Айдына, злейшего врага Мурада. Ее целью, как всегда, было обеспечить будущее Якуба, о чем сам принц, конечно, даже не подозревал. Четвертая жена эмира была наследницей Текке, и у нее имелась тринадцатилетняя дочь, которая и заинтересовала Тамару. Своими планами она не поделилась даже с возлюбленным, и Демис лишь по чистой случайности узнал о них раньше, чем Тамара успела что-либо предпринять. А произошло это так. Однажды ночью он проснулся оттого, что любовница разговаривала во сне. Сначала он хотел было ее разбудить, но потом подумал, что, когда планы Тамары расстроятся, она сразу поймет, кто ее предал. Поэтому он просто лежал до тех пор, пока не услышал достаточно, чтобы понять ее замыслы, затем бесшумно встал и принялся искать маленькую шкатулку черного дерева, инкрустированную перламутром, в которой Тамара хранила свои письма. Как и следовало ожидать, там обнаружились все послания жены эмира Айдына, из которых было совершенно ясно, что задумала Тамара. Демис покачал головой: как неразумно с ее стороны хранить такой компромат, – взял шкатулку и выскользнул из комнаты. Закончив читать, Али Яхия сказал: – Верни шкатулку в тайник. Тамаре ничего не говори: просто продолжай ее обслуживать, – а за работу возьми вот это. Он передал молодому человеку великолепное кольцо с сапфиром, и Демис с удовольствием надел его на палец. Оставалось только гадать, как Али Яхия собирается расстроить планы младшей жены султана. И долго ждать не пришлось: несколько недель спустя пришло известие, что четвертая жена эмира Айдына с дочерью во время прогулки на лодке перевернулись и утонули. Хоть любовница и держала свои мысли при себе, Демис знал причину ее подавленного настроения и еще сильнее старался доставить ей удовольствие: был трогательно нежен, когда Тамара без видимой причины вдруг начинала плакать, а он проявлял участие. Однажды он все же попытался подтолкнуть ее к разговору и спросил: – Возлюбленная, почему ты так часто плачешь? Что тебя гложет? К его удивлению, она призналась: – Я должна обеспечить Якубу трон! Пока жив Баязет, мой сын никогда не станет преемником Мурада. Хуже того: тело их отца не успеет остыть, как он будет убит. Если же я найду Якубу в жены титулованную наследницу, он не будет представлять для них угрозы. Демиса охватила ужасная печаль, и он мягко проговорил: – О, дорогая, ты не понимаешь главного: в конце концов султан будет править всей Азией и Европой. Возможно, это произойдет не при жизни Мурада, а позже, но обязательно так и будет. Твой сын представляет слишком большую опасность, чтобы его оставили в живых, если вдруг нынешний султан умрет. Милая, ты должна смириться с этой истиной, хоть она и разбивает тебе сердце. Если принц Баязет не умрет раньше своего отца, то следующим султаном станет он и, чтобы обеспечить себе безопасность, избавится от твоего сына. Ты должна это принять. – Я носила и растила своего единственного ребенка не для того, чтобы его зарезали, как жертвенного ягненка! – закричала Тамара. – Тсс, госпожа, – попытался утешить ее Демис. – Так устроен мир. На все воля Аллаха: возможно, пройдут годы, прежде чем над твоим сыном нависнет реальная угроза. Может статься, он доживет до глубокой старости и умрет своей смертью. Тамара притихла, но выражение ее глаз не оставляло сомнений, что она не готова мириться с судьбой. Теперь придется следить за ней еще внимательнее: невозможно предугадать, что ей взбредет в голову. Тем временем Андроник был коронован как император Андроник IV, пообещав народу сбросить турецкое иго и вернуть Византии процветание. Эти заявления поначалу сделали его очень популярным, но когда стало понятно, что он не может сделать ни того, ни другого, по городу пополз ропот недовольства. Кроме того, чтобы иметь возможность развлекаться, как он привык, Андроник ввел новые налоги. Елена тоже была разочарована в своем старшем сыне, потому что больше не пользовалась таким авторитетом, какой ей полагался в статусе императрицы. Хуже того: ей перестали платить содержание. Когда она потребовала объяснений, новый казначей императора заявил, что подобных распоряжений не поступало. Вне себя от ярости, Елена отправилась в покои сына и нашла его, как обычно, в окружении куртизанок и прихлебателей. – Мы можем поговорить наедине? – У меня нет секретов от друзей, так что говори, – развязно ответил Андроник. Елена стиснула кулаки, но ничего не поделаешь: пришлось говорить: – У меня нет средств, необходимых для содержания двора, а казначей заявил, что ему не поступало на этот счет распоряжений. Как это понимать? – Все очень просто: деньги нужны мне самому, – пожал плечами Андроник. – Но императрица имеет право на содержание! – в отчаянии воскликнула Елена. – А ты уже не императрица: была ею при отце – так что спрашивай деньги у своих любовников. Или за подержанный товар больше не хотят платить? Елену охватила такая ярость, что лицо пошло пятнами, подбородок затрясся, грудь заходила ходуном. Куртизанки захихикали, друзья Андроника стали ухмыляться, но над опальной императрицей было не так-то легко взять верх. – Не представляю, зачем тебе деньги! Уличных шлюх – таких, как эти – можно поиметь за несколько медяков или корочку хлеба, а то и вовсе даром. С этими словами она резко развернулась и с царственным видом пошла прочь, с удовольствием отметив, что за ее спиной раздались возмущенные возгласы. Елена быстро осознала свой просчет: не стоило возводить на пьедестал в ущерб мужу и Мануэлю старшего сына. Андроника, в сущности, ничто не интересовало: ни город, ни империя. Елена ожидала, что, разделив с Андроником власть, станет править безраздельно, а ее положение стало намного хуже, чем было при Иоанне. Вернувшись в свои покои, Елена обнаружила, что там все перевернуто вверх дном, испуганные служанки рыдают, а солдаты вытряхивают содержимое ее шкатулок. – Что происходит? – потребовала она объяснений, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Приказ императора, – ответил молодой офицер, – конфисковать государственное имущество в виде драгоценностей, которые вы держите у себя. Елена разразилась таким хохотом, что все присутствующие вздрогнули. – Как вы сказали, капитан, «драгоценности»? Да их не существует! Драгоценности Византии были проданы или похищены еще много лет назад, во время правления латинян, а украшения, которые я надевала на официальные мероприятия, всего лишь фальшивка – обыкновенные стекляшки! – А как насчет этого? Капитан поставил перед ней несколько лакированных шкатулок. – Это моя личная собственность. Каждое украшение в этих шкатулках – подарок, и принадлежит только мне. – Я должен забрать все: приказ императора не предусматривает никаких исключений. Елена вытаращила глаза, но каково же было ее удивление, когда из ее покоев вынесли золотые и серебряные тарелки и сосуды. Капитан смущенно отвел взгляд, а опальная императрица приказала одной из горничных: – Позови сюда генерала Дукаса, да поживее! Но капитан преградил женщине путь. – Никому не разрешается покидать эти покои или входить сюда без письменного разрешения императора! Вы с этой минуты под домашним арестом. – А как быть с едой? – поинтересовалась Елена со спокойствием, которого вовсе не чувствовала. – Еду вам будут приносить два раза в день. Затем он дал знак своим людям покинуть покои, забрав все, что было обнаружено у императрицы, поставил охрану у дверей. На вечернюю трапезу Елене и ее служанкам принесли отвратительное месиво из бобов, гороха и чечевицы, буханку грубого черного хлеба и графин кислого вина. Елена с отвращением взглянула на поднос. Мало того что еда была мерзкой, ее хватило бы в лучшем случае на троих, а императрице прислуживали четырнадцать человек. Она сердито опрокинула поднос, и ее маленькие собачки тут же набросились на еду, а через несколько минут все испустили дух. – Неблагодарный мерзавец! – в ярости процедила Елена и объявила: – Со мной останутся только двое – остальным придется уйти. Самый справедливый способ – это жребий. – Моя госпожа, – возразила служанка Ирена, – останемся мы с Сарой, потому что были с вами дольше всех и имеем на это право. – Хорошо, – согласилась Елена. – Мне нечем подкупить стражников, ничего не осталось, так что уходить придется через потайной коридор, чтобы никто не знал. Кто-то из вас может тайком приносить нам еду и питье. – Госпожа, пойдемте вместе с нами, – взмолился главный евнух. – И бросить дворец на произвол судьбы? Никогда! Но ты, Констанс, отправляйся к Василию Фокасу и расскажи, что здесь произошло. А еще скажи ему… скажи, что я совершила большую ошибку. Слуги благополучно сбежали, и через несколько дней в покои Елены вошел Василий Фокас, воспользовавшись тем же потайным коридором. Пока они разговаривали, Сара и Ирена стояли на страже. – Чего конкретно вы от меня хотите? – не очень любезно поинтересовался банкир. – Нужно восстановить во власти Иоанна и Мануэля. Андроник оказался совершенно непригодным для управления империей. – Дорогая, на это понадобится время. – Но это возможно? – Я полагаю, да. – Так позаботься об этом! Я не могу сидеть вечно взаперти. Банкир усмехнулся и ушел. И потянулись дни ожидания. Императрица, пленница в собственных апартаментах, ждала, и ждала, и ждала. Наконец, через многие месяцы до нее дошло известие, что ее муж и младший сын покинули Константинополь и находятся в безопасности, в Бурсе, под защитой султана Мурада. Теперь Мурад был уверен, что может продолжать манипулировать обеими сторонами в династических битвах Палеологов. Иоанн и Мануэль были восстановлены на троне в Константинополе как император и его соправитель, но это очень дорого им обошлось. Византия обязалась каждый год выплачивать крупную сумму в качестве дани, поставлять немалое количество солдат для службы в оттоманской армии, а также отдать султану Филадельфию, которая до сих пор оставалась последним бастионом Византии в Малой Азии. Жители Филадельфии не пожелали подчиниться туркам, и пришлось ввести в город войска. В этом случае Мурад возглавил свои армии лично, и у Теадоры появилась первая возможность отправиться с мужем на войну. В рядах турецкой армии сражались и оба византийских соимператора, вынужденные – теперь уже открыто – признать, что правят страной только по милости султана. Оттоманская армия выступила маршем в начале весны, и на вершинах гор еще лежал снег. Теадора не пожелала передвигаться в паланкине, поэтому придумала себе костюм для верховой езды, одновременно и скромный, и практичный. Услышав, что его жена собирается скакать верхом, Мурад сначала возмутился, но когда она продемонстрировала ему костюм, передумал. Это был полностью белый комплект из широких шерстяных шаровар, шелковой рубашки с высоким воротом и длинными рукавами, облегающими на запястьях, шелкового кушака на талии и отороченной мехом шерстяной накидки с капюшоном и золотой пряжкой с бирюзой. К этому костюму Теадора надела высокие сапоги из коричневой кордовской кожи и подходящие по цвету теплые перчатки для верховой езды, а в качестве дополнения – небольшой тюрбан, от которого по бокам спускались длинные полотнища на манер головного убора степных кочевников, чтобы при желании можно было закрыть, как чадрой, лицо. – Ну что, мой господин, одобряешь? Теадора повертелась перед мужем. Предвкушение, как отправится вместе с ним, ее невероятно возбуждало. Мурад не мог сдержать ответную улыбку: костюм для появления на людях и правда был хорош, – и подумал, что никогда не видел ее так закрыто одетой: на виду оставалось не больше дюйма кожи. Будь она моложе, он бы не позволили этого, но зрелость придала ей достоинства и он мог быть уверен, что его люди не позволят себе фамильярности. – Да, голубка моя, одобряю. Ты, как всегда, мудра в выборе одежды. От Али Яхии я узнал, что ты к тому же училась ездить верхом. У меня есть для тебя сюрприз. Иди сюда! Он подвел ее к окну. Там, во внутреннем дворе, рядом с грумом переступала копытами угольно-черная верховая лошадь с седлом, уздечкой и накрытая шелковистой лазурной попоной, прошитой серебряной нитью. Теадора ахнула в восхищении. – Она моя? Ой, Мурад, она такая красивая! Как ее зовут? – Песня Ветра. Если бы я знал, что такой простой подарок доставит тебе столько удовольствия, то мог бы за все эти годы сэкономить на драгоценностях целое состояние. Теадора повернулась к нему, и половина ее лица оказалась озаренной солнечным светом. У Мурада захватило дух от ее красоты. Или дело не в ней, а в том, что он ее очень любит? Она обвила руками его шею, привстала на цыпочки и, чмокнув в подбородок, просто сказала: – Спасибо! У Мурада почему-то сдавило горло. Когда они выехали из Бурсы, Теадора занимала место рядом с мужем. Песня Ветра подстроилась под грациозную поступь большого белого арабского скакуна Мурада, Айвори. В том, что жена султана сопровождает своего господина в военной кампании, не было ничего необычного; удивляло другое – что скакала с ним рядом. Нетрадиционное поведение супруги султана возымело благоприятный эффект. На оттоманских солдат произвело впечатление, что мать принца Баязета скачет вместе с ними. И это значительно возвысило наследника в их глазах. Когда армия подошла к Филадельфии и началась битва, Теадора наблюдала за происходящим со склона холма напротив главных городских ворот. Город хоть по праву и принадлежал Мураду, губернатор, боявшийся потерять свое место, и духовенство, ненавидевшее султана, взбудоражили население, и горожане отказались признать нового верховного правителя. В город под флагом парламентера отправился император Иоанн, чтобы убедить жителей Филадельфии принять нового хозяина добровольно во избежание разрушений. Филадельфийцев ждали бы такие же последствия, как других христианских подданных Оттоманской империи: ежегодный подушный налог и рекрутчина в корпус янычар сыновей в возрасте от шести до двенадцати лет. В остальном их жизнь продолжалась бы так же, как и прежде. Конечно, они могли бы перейти в ислам, и тогда им не пришлось бы ни налог платить, ни сыновей в янычары отдавать. Обо всем этом поведал горожанам Иоанн, но губернатор и представители духовенства стали оскорблять его. Тогда он сказал, что они слишком легкомысленно относятся к судьбе жителей Филадельфии, и добавил: – Подумайте сами: у вас нет надежды на победу. Со всех сторон вы окружены мусульманами. Вы сказали своему народу правду или наговорили всяких глупостей о необходимости сопротивления неверным? Мурад великодушен, но не для того прошел маршем от самой Бурсы, чтобы получить отказ. Он все равно возьмет город, только сделает это жестче. – Только через наши трупы! – напыщенно заявил губернатор. На что император Иоанн с сарказмом заметил: – Никогда не встречал губернатора, который повел бы армию в бой или погиб на поле сражения. Имейте в виду: когда султан войдет в город, я лично разыщу вас. – Наши люди станут мучениками в священной войне против неверных, – произнес нараспев патриарх. Император посмотрел на священника с жалостью: – Святой отец, из-за вашего тщеславия мой народ пострадает от огня и меча. Я не думаю, что Господь наградит вас за души тех, чья смерть будет лежать на вашей совести, после того как эта битва закончится. Но никакие доводы не действовали. Иоанна выпроводили из города, так и не дав возможности поговорить с населением. Мурад был разочарован, потому что предпочел бы войти в город мирно, но теперь Филадельфию следовало примерно наказать, чтобы жители других городов подумали дважды, прежде чем оказывать сопротивление султану. Филадельфия пала меньше чем через неделю. Своим солдатам, как мусульманам, так и христианам, Мурад дал традиционные три дня на разграбление города, прежде чем восстановить порядок. Тех, кого заставали с оружием, будь то солдаты или мирные жители, немедленно предавали смерти. В первую ночь по всему городу звучал женский визг – солдаты султана гонялись за женщинами и девушками и насиловали их снова и снова. Ни возраст, ни общественное положение не давали им защиты. Страдали все: и девочки, даже совсем маленькие, шестилетние, и монахини, которых вытаскивали из монастырей ради удовлетворения похоти утомленных боем солдат. К утру четвертого дня в городе не осталось ни одной представительницы женского пола, которой удалось бы избежать насилия. Затем их всех, а также детей и оставшихся в живых мужчин, согнали на рыночную площадь, чтобы продать в рабство. К этому времени с близлежащих мусульманских территорий уже съехались нетерпеливые покупатели. Каждому солдату было дано право продать любого пленника, которого он захватил, если только тот не обратился в ислам. Впрочем, новообращенных было совсем мало. Но не всех пленников продавали: многие солдаты, воевавшие в армии Мурада, намеревались осесть в этом городе, перевезти сюда семьи, – так что рабы понадобятся им самим. Определенный процент от каждой сделки поступал в казну султана, а остальное делили между собой солдат и торговец, приобретавший раба. Все ценности, найденные в городе, подлежали конфискации в казну султана. Церкви были опустошены, очищены и превращены в мечети. Губернатор и патриарх, столь дерзко бросившие вызов императору и султану, были обезглавлены за причиненные султану хлопоты и подстрекательство его города к мятежу. Таким образом, перед турками пал предпоследний христианский город в Малой Азии – остался лишь Требизонд. Теадора наблюдала за сражением и последующим разграблением города со стоическим интересом. Мурад в конце концов не совладал с любопытством и спросил жену, что она думает об этой кампании. Она ответила не сразу, задумчиво теребя подушку, но наконец сказала: – Мой господин, ты был более чем справедлив. – Мама, неужели ты не сочувствуешь своему народу? – удивился Баязет. Заметив, что Теадора раздраженно нахмурилась, Мурад едва сдержал улыбку, а она голосом, полным сарказма, ответила: – Мой дорогой сын, хоть я всего лишь неверная собака и притом женщина, я все равно подданная султана. Твой дядя Иоанн официально отдал Филадельфию твоему отцу и получил за это вполне конкретную помощь и преимущества. Губернатор города предпочел не подчиниться верховному господину и подбил свой народ на сопротивление. Горожане лишь пожинают плоды собственного неповиновения. Если бы им все спускали с рук до сих пор, пока им самим не надоест, в будущем это могло стоить жизни многим оттоманам, потому что милосердие зачастую считают проявлением слабости. Хоть в действительности это и не так, мы редко можем позволить себе эту благородную роскошь. Запомни, Баязет: всегда наноси удар первым, не давая врагу времени подумать, иначе будешь разбит. Мурад кивнул, хотя был немало и удивлен, и польщен, что жена многому от него научилась, и сказал: – Слушай свою мать, сын мой! – Его глаза озорно блеснули. – Пусть она всего лишь женщина и гречанка, ума ей не занимать, как и мудрости, что, впрочем, в ее почтенном возрасте неудивительно. Теадора кинулась на мужа с кулаками, а он рассмеялся. Принц Баязет с ужасом наблюдал, как его родители, словно дети, мутузят друг друга среди подушек. Будучи взрослым мужчиной с беременной женой, он не воспринимал своих родителей, как мужчину и женщину, которые могут предаваться плотским радостям. Да, конечно, у отца есть гарем, а мать еще вовсе не старая, но… они ведь его родители! – Шельмец! – прошипела Теадора, вцепившись в изрядно поседевшие, но все еще густые волосы Мурада. – Ведьма! – прошептал султан. – Как тебе это удается? До сих пор умеешь зажечь… – Это все мой почтенный возраст: благодаря ему мне удается расшевелить даже такого старца с водянистой кровью! – озорно парировала она. Мурад расхохотался, потом завладел ее губами и принялся их целовать, прежде чем перейти к другим, не менее привлекательным частям ее тела. Адора замурлыкала, довольная, и принц Баязет, густо покраснев, выскользнул из комнаты. А родители даже не заметили этого. Глава 27Теперь оттоманы правили во всей Малой Азии, кроме эмирата Караман и небольшого христианского греческого королевства Требизонд. Мурад снова обратил свой взор на Европу, для того чтобы упрочить свое положение на Балканах, ему нужно взять еще три города. Это были София в северной Болгарии, которая позволила бы ему расширить его власть до Дуная, и сербские города Ниш и Монастир, чтобы установить свою власть к западу от реки Вардар. Вместе со всем домом Мурад вернулся в свою европейскую столицу Адрианополь, чтобы оттуда направлять новые кампании. Пока султан планировал и осуществлял захват новых земель, Теадора занималась их увеличившейся семьей. Зубидья быстро произвела на свет четырех сыновей, которых назвали Сулейман, Иса, Муса и Касим. Теадоре гермиянка не нравилась. Поначалу она надеялась, что между ней и женой сына со временем возникнет близость, но она так и не возникла. Гермиянка была холодной гордячкой и отдавала лишь то, что требовалось, и не больше. Мужа она не любила. Более того, Теадора думала, что она вообще не питала ни к кому теплых чувств. Баязет обладал блестящим живым умом, в точности как его дед по материнской линии, Иоанн Кантакузин, но было в его характере опасное сочетание: гордость и безрассудство, – и Теадору это беспокоило. Насколько ей было известно, Баязет никогда не питал ни малейшей привязанности ни к одной женщине, однако и любовников мужского пола у него тоже не было. В жизни Баязета нет великой страсти, но она, как мать, чувствовала, что ему при таком характере необходимо успокоение, которое могла бы дать любимая женщина. Эту потребность не восполняла ни Зубидья, ни те глупые девчонки, которых он держал в своем небольшом гареме. Казалось, в отличие от своих родителей Баязет был совершенно бесчувственным и даже не понимал, как ему не хватает страстной любви. Воинская служба поглощала всю его жизнь целиком, но его жену это не тревожило. Она вообще не интересовалась ничем из того, что могло иметь отношение к Баязету, и это равнодушие распространялось и на его сыновей. Едва произведя на свет, она отдавала их кормилицам и нянькам. По приказу отца Баязет вернулся в Азию, чтобы помочь взять Караман. Гермиян входил в приданое Зубидьи. Хамид был куплен у его правителя, который предпочел переживаниям из-за Оттоманской империи прямо у его порога спокойствие души и золото. На юге эмир Текке в преклонном возрасте наконец стал отцом – у него родился сын, – поэтому упорно боролся с султаном, чтобы сохранить свои земли. В результате Мурад завоевал северные нагорья и озерный край, пока оставив эмиру южные долины и низины между Средиземным морем и горами Таурус. На пути Мурада стоял только Караман. Несмотря на то что у султана была большая армия, левым крылом которой командовал принц Баязет, битва при Конье закончилась перемирием. Обе стороны заявили о победе. Мурад не получил ни территории, ни добычи, ни выкупа, ни военной помощи. Эмир Карамана поцеловал ему руку, таким образом публично продемонстрировав примирение, но это было все, чего достиг Мурад. Раньше оттоманы вели войну на двух фронтах и в основном побеждали, но в лице этого мусульманского правителя султан встретил достойного соперника. Ему не удавалось расширить свои владения еще дальше в Азию, однако своей цели в Европе он достиг: София, Ниш и Монастир, а также город Прилеп к северу от него стали оттоманскими опорными пунктами. А в Малой Азии у Мурада возникли трудности со своей армией. Стараясь не портить отношения с азиатскими мусульманами, он запретил солдатам грабить селения вокруг города Конья. Сербские отряды, воевавшие под командованием принца Баязета, это привело в ярость. Они считали, что их обманули, поскольку грабежи и изнасилования – это награда для солдата, и отказались подчиняться султану. Такого нарушения дисциплины в своих войсках Мурад допустить не мог. Сербских солдат выстроили в шеренгу и каждого шестого казнили на месте. Остальные, разозленные, как они считали, несправедливым решением султана, вернулись в Сербию. Дядя Тамары, князь Лазарь, конечно, не мог упустить такую возможность поквитаться с Мурадом и, воспользовавшись инцидентом при Конье, стал призывать сербов к восстанию. С покорением оттоманами Ниша верхняя Сербия и Босния оказались под угрозой, и Лазарь с боснийским князем создали пансербский альянс. Главнокомандующим оттоманских войск в Европе был оставлен младший сын Мурада Якуб. В ответ на действия Лазаря он двинул свою армию через Вардар и вторгся в Боснию. К сожалению, большая часть оттоманских войск находилась в Азии с султаном, поэтому в битве при Плочнике при огромном численном превосходстве противника принц Якуб потерпел поражение, потеряв четыре пятых своей армии. Сербы, боснийцы, албанцы, болгары и венгры бурно ликовали. Непобедимые турки наконец-то потерпели поражение! Балканские славяне сразу же объединись под знаменем Лазаря, полные решимости изгнать оттоманов из Европы. Мурад совершенно не торопился отомстить за Плочник, а в ответ на возмущение Теадоры сказал: – Как ты думаешь, надолго ли они объединились? Раньше им не удавалось держаться вместе. Скоро кто-нибудь почувствует себя оскорбленным, или они начнут драться между собой из-за религиозных убеждений. – Но не можешь же ты просто игнорировать оскорбление, которое нам нанесли эти славяне! – продолжила кипятиться Адора. Мурад улыбнулся. – Голубка моя, я не собираюсь сидеть без дела. Отец Тамары стареет. Я думаю, до того, как его сыновья начнут разбираться, кому управлять страной, и присоединятся к пансербскому альянсу, я должен избавить Ивана от его территорий. При появлении первых турецких отрядов царь Иван отступил в свой замок-крепость на Дунае и запросил мира, а затем, совершенно неожиданно, вдруг передумал и предпринял последнюю отчаянную попытку сопротивления. Один из двух его сыновей пал в сражении. Оставшегося в живых после победы султана задушили янычары. Теперь Мурад был согласен оставить своего тестя губернатором на своей новой территории. Иван был совершенно сломлен и явно не в состоянии оказать какую бы то ни было помощь другим славянам в их новом альянсе. Тамара, обезумев от горя из-за смерти братьев, тайно поклялась отомстить Мураду. За последние несколько лет евнух Демис полностью завоевал ее доверие, но сейчас она не поделилась своими мыслями даже с ним. Демис, хоть и докладывал обо всех действиях своей хозяйки Али Яхии, очень любил болгарскую принцессу и беспокоился о ней, потому что знал: самый страшный ее враг – она сама. В нескольких случаях Демис успевал вмешаться, чтобы не дать ей погубить себя, когда затеет очередной заговор. Действуя с настырностью одержимого, Тамара ухитрилась вступить в очередную тайную переписку, на этот раз – со своим дядей, князем Лазарем, главой пансербского альянса. Письма между ними так и летали туда-обратно: Мурада и Баязета предстоит каким-то образом убить, следующим султаном станет принц Якуб… Тамара обещала, что ее сын перейдет в христианство и выведет свой народ из тьмы к истинной вере. Ислам скоро будет уничтожен. Лазарь, желавший смерти и султану, и обоим его сыновьям, был доволен, что в лагере султана есть брешь. Своей повредившейся в уме племяннице он отвечал, что все это будет, но время, конечно, еще не пришло. Оставшись без вождей, оттоманская империя может быть разрушена. Ключом к успеху в этом деле было безумие Тамары. Однако Лазарь был в восторге. Тамара держала свою тайну при себе, но временами разражалась безумным смехом, и это пугало ее рабов. Демис запаниковал, понимая, что она опять что-то задумала, и попытался выяснить что. За помощью он обратился к Али Яхии, но главный евнух был занят подготовкой Теадоры к отъезду вместе с Мурадом в поход против пансербского альянса. – Твоя хозяйка просто потрясена смертью братьев, – сказал он встревоженному Демису. – Нет-нет, тут кроется нечто большее, чем старая обида. Она что-то замышляет, но я не могу выяснить что. Она твердит, что благодаря ей ислам будет уничтожен, а ее возведут в ранг святой. Али Яхия нетерпеливо фыркнул. – Демис, что она может сделать? Тамара никогда не покидает своих покоев, разве что иногда ездит из одного дворца в другой. У нее уже несколько лет не было ни одного посетителя. Успокойся, она беспомощна, просто бормочет всякую ерунду от досады. И он отослал встревоженного раба прочь. Несколько недель спустя армии пансербского альянса встретились с войском султана на бесплодной горной равнине, известной как поле Черных Дроздов. В западной части плато над шатрами развевались флаги Сербии, Боснии, Албании, Венгрии, Герцеговины и Валахии. Можно было увидеть также штандарты православной церкви и папы римского. На восточном краю реяли флаги оттоманского султана. Численное преимущество было на стороне альянса, зато у войска султана выше моральный дух и крепче уверенность. Мурад не сомневался в победе, поэтому отдал приказ не разрушать ни одного замка, города или деревни: земля, за которую шла война, была очень богата, и султану хотелось ее сохранить. Когда об этом узнал князь Лазарь, его стала покидать уверенность и охватила паника. Он спрашивал себя, почему Мурад так уверен в победе, когда его войско в меньшинстве. Наверное, здесь, в лагере, есть предатель – он это чувствовал. Но кто мог его предать? Взгляд Лазаря упал на одного из его зятьев, Милоша Обравича, с которым недавно был конфликт. Конечно, это он, больше некому! – Предатель! – воскликнул Лазарь, и молодой человек вздрогнул. – Это ты нас предал! Изумленный Милош Обравич стал возражать, утверждать, что невиновен, но другой зять, Вук Бранкович, быстро выпроводил его из шатра князя Лазаря. Сердце Бранковича ухало как молот. Несколько минут назад он был так близок к обмороку, как никогда в жизни. Когда Лазарь завопил: «Предатель!» – он подумал, что его игра проиграна, но сумел сохранить спокойствие до того момента, когда стало ясно, что князь обвиняет не его, а незадачливого Милоша. А вытолкал Милоша из шатра и от разгневанного Лазаря он для того, чтобы князь не услышал его оправдания и не стал искать другого подозреваемого. Дело в том, что завтра, когда начнется битва, с поля боя будут отведены двенадцать тысяч солдат, и это смертельно ослабит пансербский альянс, в который он и так не верил. После многих лет брака и рождения восьми дочерей у Бранковича наконец родился здоровый сын, и отвод войск должен был гарантировать, что он сохранит свои земли и передаст по наследству сыну. Тем временем в турецком лагере султан испытывал беспокойство по поводу сильного западного ветра. Если его направление не изменится, утром его войска окажутся в невыгодном положении – в глаза воинам будет лететь пыль. Мурад сидел, скрестив ноги, в своем роскошном шатре и ужинал с сыновьями. Теадора тем временем отдавала распоряжения рабам и, когда удавалось, тоже перехватывала что-нибудь из еды. Тихо играли три музыканта. Когда трапеза была закончена и остатки еды убрали, Мурад жестом пригласил любимую жену сесть рядом. Она поставила на столик две маленькие плошки с засахаренным миндалем и устроилась около мужа смотреть выступления танцовщиц. Мурад обнял ее, поцеловал, а потом сказал Баязету: – Когда-то твоя мать танцевала для меня одного, и, насколько я помню, у нее это очень неплохо получалось. Теадора засмеялась. – Я удивлена, что ты помнишь: ведь редко когда мне удавалось закончить танец. – Ты что, по-прежнему танцуешь для отца? – вежливо поинтересовался Баязет. – Иногда. На лице сына отразилось такое удивление, что Теадора опять засмеялась, а Мурад прорычал: – Мальчишка, если ты не заметил – я еще не покойник. – Не надо ссориться, – вмешалась Теадора. – Баязет, Якуб, пойдите проверьте, хорошо ли ваши воины устроены на ночлег. И помолитесь с ними, чтобы на нас снизошло благословение Аллаха. Мы желаем вам спокойной ночи. Оба принца встали, поцеловали мать, пожелали приятного вечера отцу и вышли из шатра. Теадора отпустила также музыкантов и обеих танцовщиц. – Ты хочешь побыть один? – Пока – да, голубка моя. Иди в постель, я к тебе позже присоединюсь. Теадора ушла, а Мурад некоторое время сидел в тишине и слушал, как вокруг шатра завывает ветер. Лампы зловеще мигали. Если не брать во внимание эти звуки, в лагере стояла тишина. Он должен – обязан! – завтра победить! И победит! А потом вернется в Малую Азию и наконец-то подчинит себе эмира Карамана, который давно действует ему на нервы. Мурад медленно поднялся, подошел к своему коврику для молитв, встал на колени и, трижды коснувшись лбом земли, попросил Аллаха поддержать его дело и воинов его армии, и не важно, мусульмане они или христиане. Помолился он и за тех, кто завтра погибнет, и только после этого встал и пошел к жене. Теадора ждала его. По ее приказу была приготовлена деревянная ванная с горячей водой. Она быстро раздела мужа, помогла опуститься в воду, бережно вымыла, потом обернула большим теплым полотенцем, а когда он обсох, подала ему шелковый халат. Мурад растянулся на кровати и стал с удовольствием смотреть, как моется Теадора. Его по-прежнему восхищало ее упругое тело. Глядя на ее нарочито медленные движения, Мурад почувствовал, как нарастает желание, хотя редко позволял себе расслабляться накануне битвы. Вымывшись и вытершись, она потянулась за халатом, но Мурад остановил: – Не надо! – Как пожелает мой господин. Она, обнаженная, легла рядом, Мурад привлек в объятия и пробормотал: – Женщина, как выходит, что ты до сих пор меня возбуждаешь и ухитряешься доставлять удовольствие? – Возможно, дело в том, что ты хорошо меня знаешь, а я – тебя. – Иными словами, я старею, и мне не нравятся эксперименты, – шутливо заключил Мурад и легонько куснул ее в плечо. – Мой дорогой господин, мы оба стареем. – Но я не настолько стар! С этими словами он буквально ворвался в нее, а когда она тихо ахнула, поглотил этот звук ртом, припав к губам в обжигающем поцелуе. Потом прошептал, касаясь губами ее уха: – Женщина моего сердца, я люблю тебя и хочу этой ночью забыться в тебе. Мурад, удовлетворенный, наконец уснул, а Теадора лежала без сна и смотрела на него со странным чувством, похожим на желание защитить, оградить от невзгод. Только когда небо начало светлеть, разгоняя мрак ночи, уснула и она. Разбудил ее звук боевых труб. Солнце стояло уже высоко, и за пределами шатра бурлила жизнь. Мурада не было, и подушка, на которой он спал, остыла. Теадора встала с постели и позвала своих рабынь. – Султан уехал? Битва уже началась? – Нет и нет, моя госпожа, – ответила Айрис. – Еще есть время. Теадора быстро оделась и поспешила наружу. Ветер стих, день выдался теплый и ясный. Между армейскими подразделениями сновали посыльные. Она схватила какого-то молодого янычара за край плаща и сказала: – Отведи меня к султану. Ее немедленно проводили к Мураду, который совещался со своими командирами. Все уже настолько привыкли видеть Теадору с султаном, что на ее появление почти не обратили внимания. Султан чуть приобнял ее одной рукой, продолжая развивать стратегию. Он сам с кавалерией и янычарами займет центральную позицию. Принц Баязет во главе недавно реорганизованных европейских войск выдвинется на правый фланг, а на левом фланге будет командовать азиатскими войсками принц Якуб. Когда офицеры ушли, Теадора пожелала своему сыну и Якубу удачи и благополучного возвращения. Оба молодых человека преклонили колени, и она их благословила. После этого супруги на несколько минут остались одни. – Закончилась ночь, и ветер утих, благодарение Аллаху, – заметил Мурад. – Почему ты меня не разбудил, перед тем как уйти? Я надеялась с тобой позавтракать. Кто-то из крестьян оставил для нас целую корзину свежих спелых персиков. Мурад улыбнулся: – Персики! Твоя слабость с давних пор, правда, голубка моя? Ну а будить тебя не стал, потому что знаю: последние приготовления к битве тебя всегда тревожат. – А что, если бы с тобой, не приведи Аллах, что-нибудь случилось? – сказала она с укоризной. – Нет, погибнуть в бою мне не суждено. Я всегда буду возвращаться: грязный, провонявший потом и кровью, – а ты будешь меня бранить, как наших детей, забывая о том, что невозможно оставаться чистым. Разве я не прав? Он бережно привлек ее к себе, и она почувствовала под своей щекой ровное, уверенное биение его сердца. – Тебя послушать, так я прямо дурочка. – Ничего подобного, не дурочка, а моя озорная девчонка, которая ворует из монастырского сада персики. Адора усмехнулась, немного смягчившись. – Почему ты вдруг об этом вспомнил? Но Мурад не ответил – загремели боевые трубы, и в шатер торопливо вошел оруженосец с нагрудной пластиной султана. Теадора онемевшими от волнения пальцами помогла ему застегнуть пряжки и подала меч. Оруженосец и его помощник стояли рядом, с шлемом, щитом и тяжелой булавой наготове. Султан обнял жену, поцеловал и, на мгновение задержав в объятиях, услышал ее шепот: – Мой господин, храни тебя Аллах, и благополучного возвращения. Мурад улыбнулся, разжал объятия и быстро вышел из шатра. Несколько мгновений Адора не трогалась с места, потом позвала верного друга: – Али Яхия! Иди сюда! Мы пойдем наблюдать за битвой. Из дальней комнаты шатра молча появился евнух, набросил госпоже на плечи легкую шелковую накидку, они вместе пересекли опустевший лагерь и поднялись на небольшой холм, обращенный на каменистую равнину, на поле Черных Дроздов. Внизу под ними в идеальном порядке друг напротив друга стояли армии пансербского альянса и Оттоманской империи. Адора видела, как Мурад дал сигнал к атаке, и авангард из двух тысяч лучников выпустил стрелы. Вражеские солдаты, казалось, единым движением, разом подняли щиты. Несколько человек упали. Затем солдаты расступились, пропуская вперед кавалерию. Сербы с дикими криками поскакали вперед и прорвали левый фланг турецкой армии, но на выручку Якубу пришел принц Баязет и массивным контрударом отразил врага. Сам он сражался как лев, со смертельной точностью нанося удары своей булавой. Наблюдая за битвой с холма, Теадора думала, что ее сын неуязвим: на расстоянии ей не было видно, что он получил несколько небольших ран. Исход битвы до сих пор оставался неясным. Пролетали часы, а турки все еще оборонялись. Вдруг на сербской стороне внезапно поднялся страшный шум, раздались крики – это Вук Бранкович отвел с поля битвы своих воинов – двенадцать тысяч человек. Это катастрофически ослабило оставшиеся силы пансербского альянса, их ряды дрогнули, сломались, и армия обратилась в бегство. Турецкие солдаты с победными воплями бросились за ними. Мурад был прав: сербы не способны сохранять единство даже в самых тяжелых обстоятельствах. Султан покинул поле боя, уже нисколько не сомневаясь в победе. Теадора и Али Яхия поспешили вниз по склону холма ему навстречу, а когда они втроем вернулись в лагерь, навстречу хозяину выбежали и рабы, взяли его оружие и доспехи и усадили, чтобы снять с него сапоги. Тут же ему был подан таз с теплой водой, в которую добавили ароматические масла, и султан омыл лицо и руки. – Вот видишь, – с усмешкой сказал Мурад Теадоре, – я был прав: погибнуть в бою не моя судьба. – Слава Аллаху! – прошептала она, села на низкий табурет у его ног и положила голову на колено. Он машинально погладил ее по голове, но тут раб принес миску с персиками и поставил возле его локтя. Мурад предложил персик Адоре и взял один себе, но откусить не успел: в шатер вошел его адъютант, распростерся у его ног и доложил: – Мой господин, там дезертир из вражеской армии просит встречи с тобой. Говорит, что он зять князя Лазаря. Теадора возмутилась: – Битва утомила тебя! Скажи этому князьку, что примешь его завтра. Мурад только хотел было последовать ее совету, но подумал, что это, возможно, Вук Бранкович, и со вздохом сказал: – Я приму его, и покончим с этим, а потом сможем побыть несколько спокойных часов наедине, прежде чем ко мне придут с докладами генералы. Адора встала и скрылась в глубине шатра. Адъютант вышел и быстро вернулся с богато одетым молодым человеком. Посетитель в знак почтения преклонил колени перед сидевшим Мурадом. – Кто ты? – требовательно спросил султан, увидев, что это не Бранкович. – Я Милош Обравич, нечестивый пес! – воскликнул молодой человек и, взмахнув рукой, прыгнул вперед. Теадора с криком выбежала из-за занавески и бросилась к мужу, стражники и адъютант тоже среагировали мгновенно, но было поздно. Милош Обравич дважды вонзил кинжал султану в грудь с такой силой, что лезвие вышло из спины. В шатер влетели янычары, схватили убийцу, распластали и отрубили ему голову, залив его кровью ковры. Не замечая ничего вокруг, Адора обхватила мужа руками и зарыдала. Лицо Мурада стало мертвенно бледным, в глазах быстро угасал свет, но он попытался заговорить: – Прости… жестокости. Адора… я тебя люблю. – Я знаю, любовь моя, я знаю! Не говори, не трать силы! Лекарь сейчас придет. О боже! Теадору бил озноб. Почему так холодно? На его лице мелькнула печальная улыбка, он покачал головой и еле слышно попросил: – Голубка, поцелуй меня на прощание. Она наклонила к нему мокрое от слез лицо и коснулась его холодеющих губ своими. – Персики… ты пахнешь персиками. Он обмяк в ее объятиях, откинулся назад и затих, но черные глаза остались открытыми, устремив невидящий взгляд в пространство. На мгновение Теадоре показалось, что ее сердце сейчас остановится и Бог милосердно позволит ей последовать за мужем, но потом она словно со стороны услышала собственный голос: – Султан умер. Сообщите принцу… нет, султану Баязету, но только ему! Пока никто ничего не должен знать. Вперед выступил капитан янычар. – А принц Якуб? – Позаботьтесь об этом сами! – приказала Теадора. – Не ждите распоряжения от моего сына: я не хочу возлагать на него это решение. Принц Якуб не должен вернуться. – Слушаю и повинуюсь, ваше высочество. – Али Яхия! – Да, госпожа? – До прихода моего сына в этот шатер никто не должен входить. Скажи всем, что султан после трудной битвы отдыхает с женой и его нельзя беспокоить. – Все будет сделано так, как скажет моя госпожа. Оставшись одна, все еще обнимая, словно баюкая, обмякшее тело, она бережно закрыла ему глаза. Он казался спокойным, расслабленным, словно просто спал. Слезы капали на его тело, но она не издала ни звука. В шатре было жарко, и до нее доносился аромат персиков. Адора вспомнила его последние слова: «Персики… ты пахнешь персиками». Их история началась с персиков, украденных из сада при монастыре Святой Екатерины, а закончилась в пахнущем персиками шатре на поле Черных Дроздов под Косовом. До конца этого дня Теадора Византийская сидела на полу в шатре султана, не выпуская из объятий мертвое тело мужа. И пока она так сидела, в ее оцепеневшем мозгу проплывали воспоминания о годах, прожитых с Мурадом. У них не всегда все было так гладко, как в последние годы. Он не всегда понимал страстную умную женщину, ради обладания которой готов был сдвинуть горы, а ей редко удавалось скрывать в себе ту, кем она в действительности была, но всегда, с самой первой минуты, между ними была любовь, даже тогда, когда они яростно воевали друг с другом. «Это счастье – встретить такую любовь, Божье благословение», – подумала Теадора и вдруг поняла, что не знает, как теперь жить. Баязет ее уважает, но вряд ли любит… скорее он вообще не умеет любить. Зубидье ни до нее, ни до собственных сыновей нет дела. «Ах, Мурад, Мурад! Зачем ты меня оставил? Я снова осталась одна». Она беззвучно плакала, изливая свою скорбь, и раскачивалась из стороны в сторону, обнимая свою драгоценную ношу. В таком состоянии ее и застал Баязет: лицо распухло от слез, и покрылось пятнами, халат испачкан высохшей и почерневшей кровью, волосы свисают безжизненными прядями. Юношу захлестнула жалость. Он никогда не видел мать такой, ему, еще не познавшему любовь, были непонятны ее чувства. – Мама. Теадора подняла на сына потухший взгляд. – Да, мой господин? Баязета поразило ее спокойствие, ее выдержка и самообладание перед лицом трагедии. – Мама, пора его отпустить. Баязет протянул ей руку, и Теадора тихо сказала: – Он хотел, чтобы его похоронили в Бурсе. – Значит, так и будет, – сказал Баязет. Она медленно выпустила из рук тело Мурада и позволила сыну помочь ей встать. Баязет вывел ее из шатра, и Теадора спросила: – Якуб? – Мой единокровный брат погиб в бою, как мне сказали, и будет похоронен со всеми почестями вместе со своим отцом. Он был храбрым солдатом и достойным человеком. – Это хорошо, – проговорила Теадора. – Султан может быть только один. – Мама, я уже отомстил за отца. Почти все сербское дворянство уничтожено. Я оставил в живых только одного из сыновей князя Лазаря. Сербы больше не представляют для нас угрозы, и будет лучше, если их губернатором станет один из них. Мне понадобятся их войска, чтобы защищать от венгров долину Дуная. – Кого из сыновей князя Лазаря ты оставил и на каких условиях с ним договорился? – Это Стефан Булковиц. Ему всего шестнадцать лет. Он будет платить нам дань – шестьдесят пять процентов ежегодного дохода от сербских серебряных рудников, – а кроме того, предоставлять мне сербские войска и командовать ими тогда и там, когда и где мне понадобится. – Молодец, сын, ты все правильно сделал, – похвалила Теадора. – Это еще не все. У Стефана Булковица есть сестра, ее зовут Деспина. Я возьму ее в жены. – Дочь князя Лазаря? Кузину Тамары? Ты с ума сошел? Хочешь жениться на родственнице убийцы твоего отца? – Мама, мне нужен альянс! Зубидья связывает меня с Азией, но есть еще и Европа! Сербы больше не причинят нам неприятностей, и Деспина послужит моей цели. Отец одобрил бы этот брак. – Не смей упоминать отца! Его тело еще не остыло, а ты собираешься венчаться с отродьем его убийцы! Баязет попытался успокоить мать, но Теадора отстранилась от него. – Боже правый! Наверное, я проклята! Твой отец меня любил, а вы: ты сам, твоя жена, дети – нет. Ты женишься на кузине Тамары, и опять я буду одинока. – Мама, прошу: просто познакомься с этой девушкой. Если она тебе не понравится, я на ней не женюсь. Ты прекрасно разбираешься в людях, и я доверяю твоему суждению. Если ты сочтешь, что Деспина мне не подходит, я буду искать другую европейскую девушку. После сегодняшней битвы многие вдовы христианских дворян будут счастливы умилостивить меня, предложив своих дочерей-девственниц. Князь Лазарь был женат дважды. Его младших детей – сына Стефана и дочь Деспину, которой сейчас четырнадцать, – родила его вторая жена, дворянка из Македонии. Девушка оказалась энергичной, но не надменной, и Теадора признала, что у нее открытый и приятный характер. Внешне она тоже ей очень понравилась: тонкие черты лица, длинные золотисто-каштановые волосы, светлая кожа, тонкая талия, округлые бедра, средний рост. Теадора ожидала, что почувствует неприязнь к девушке, но этого не случилось: Деспина ей понравилась. Поначалу девушка стеснялась Теадоры, но по мере того как обретала уверенность, становилось ясно, что она очень сочувствует вдове султана в ее потере. – Ты ведь и сама потеряла близких, – сказала Теадора. На лицо девушки набежала тень. – Да, я любила отца: он всегда был ко мне добр, в моей жизни не будет другого такого человека, однако Бог даровал мне утешение в этом горе – послал любовь к вашему сыну. Пусть и в качестве лишь его второй жены постараюсь сделать его счастливым. Глубоко тронутая, Теадора обняла девушку. – Дитя мое, я думаю, это моего сына Бог одарил. К огромной радости Теадоры, между молодыми людьми вспыхнула настоящая любовь. Поскольку в обеих семьях был траур, свадьбу отпраздновали скромно и тихо. Баязет большую часть времени проводил с женой и был счастлив. Меньше чем через год Деспина подарила ему сына, его назвали Мухаммедом. Затем Баязет снова ушел на войну. Теадора отнеслась к этому с одобрением: ведь Мурад оставил после себя планы завоеваний, записанные на нескольких пергаментных свитках, – и претворять их в жизнь предстояло Баязету. Деспина понимала, что Теадоре отчаянно необходимо кого-то любить, и проявляла мудрость и великодушие, удивительные для ее юного возраста. Кроме того, девушка полностью доверяла свекрови во всем, что касалось воспитания будущих правителей, поэтому предпочла отойти в сторону, предоставив заботу о своем сыне ей. Деспина сосредоточила всю свою энергию на Баязете, а Теадора целиком посвятила себя Мухаммеду. Глядя на подвижные черные глаза и высокий лоб малыша, Теадора видела перед собой Мурада. У нее опять появился смысл в жизни. Так, как при Мураде, больше уже никогда не будет, но эта новая жизнь давала Теадоре многое. Она вспоминала пророчество: «И Мухаммед возьмет Константинополь», – и молилась, чтобы этим Мухаммедом стал ее внук. Теадора Византийская воспряла: у нее опять было множество планов и надежда на будущее. Она не желала прослыть вдовой, почитаемой, но совершенно никчемной, и предпочитала оставаться в гуще событий.