Глава 10

Снег ещё не лёг по-настоящему, но воздух уже пахнет зимой. Он хрусткий, чистый, с тонкой примесью хвои, пряностей, апельсиновой цедры и чего-то неуловимо детского – как будто весь город затаил дыхание в ожидании чуда.

Стою у витрины и цепляю к верхнему углу старую гирлянду с тёплым жёлтым светом. Пальцы немного мёрзнут – стекло холодит, металл крючков обжигает, но это приятный холод. Правильный. Под ногами шуршит распоротая коробка с надписью «Christmas»: мишура, мятые бумажные звёзды, несколько облупившихся игрушек, связка коричных палочек и высушенные кружочки апельсина, которые мы с бабушкой каждую зиму развешивали на лентах.

Из маленькой колонки на прилавке тихо играет инструментальная «Have Yourself a Merry Little Christmas». Без слов – только фортепиано и чуть-чуть скрипки. И всё равно я слышу: let your heart be light… Слышу бабушкин голос поверх музыки – низкий, слегка хрипловатый:

«Лилиан, подвесь звезду повыше. Нет, ещё выше!»

Уголки губ сами собой поднимаются. В груди чуть тянет – привычная боль, но не такая острая, как была в начале лета. Словно шрам, который ноет на погоду, но больше не рвётся кровью.

Отступаю назад, щурюсь, оцениваю витрину: гирлянда мягко отражается в стекле, на подставке – три книги о Рождестве, рядом – наша старенькая жестяная банка из-под печенья, куда я кладу конфеты для детей. Чуть левее – миниатюрная ёлка в металлическом ведёрке, усыпанная крошечными деревянными сердечками.

Неплохо. Почти как в те годы, когда бабушка клала ладони мне на плечи и говорила: «Ну вот, Лилиан. Теперь можно встречать Рождество. Остальное как-нибудь выдержим».

Теперь «остальное» выглядит иначе.

Я живу у Генри. Гостевая комната так и называется – «комната Лили», хотя он ни разу не произнёс это вслух. Кейси уехала в кампус и теперь приезжает редкими, шумными набегами: с чемоданом, смехом, пересказами лекций и крошками от печенья на диване. Дом стал тише. Чем-то напоминает меня: вроде всё на месте, всё работает, всё «правильно», но внутри – пустота, которой раньше не было.

Каждое утро я еду в магазин, вечером возвращаюсь. Генри иногда подвозит меня, иногда хожу пешком или добираюсь автобусом. Мы выработали осторожный, бережный режим общения: он не лезет с расспросами, я не играю в героя, просто говорю, если совсем плохо. По вечерам мы иногда пьём чай, и он рассказывает истории про бабушку. Я слушаю.

А вот Ника в этой конфигурации больше нет.

После той ссоры в магазине он исчез. Сначала просто перестал заходить в магазин. Я боялась, что он вернётся. Прислушивалась к реву мотора каждый раз, когда мимо проезжал мотоцикл. Дёргалась, когда колокольчик над дверью звенел слишком резко. Пальцы сами тянулись к телефону – проверить, не написал ли.

Он не писал.

Однажды Генри вскользь сказал за ужином:

– Ник уехал к матери. В Вермонт.

Он произнёс это так спокойно, будто речь шла о какой-то нейтральной новости.

– Звонил? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Нет, – Генри посмотрел поверх очков. – Но он взрослый. Разберётся.

Я кивнула и сделала вид, что меня это не касается.

С тех пор прошли месяцы. Листья успели пожелтеть, осыпаться, дожди сменились голым холодом и ранними сумерками. Ник так и не объявился.

И самое странное – вместе с ним исчез сталкер.

Тот, кто звонил и дышал в трубку. Писал письма без обратного адреса. Знал, что я делаю, с кем говорю, куда хожу.

Сначала я считала дни. Первую неделю после последнего звонка подпрыгивала от каждого неизвестного номера. Дважды доходила до полицейского участка – стояла на противоположной стороне дороги, смотрела на вывеску и разворачивалась.

Потом прошло две недели. Три. Месяц.

Тишина.

Никаких конвертов. Никаких СМС. Никаких «я знаю, где ты».

И где-то между второй и третьей неделей страх начал размываться. Осторожность – тоже. Сначала я перестала проверять замок по три раза. Потом убрала кружку с подоконника. Потом перестала записывать в блокнот все номера с пометкой «не брать».

Теперь – просто живу.

Иногда, когда особенно устаю, внутри появляется тихое, рациональное: «Ну конечно. Всё сходится. Звонки начались, когда Ник появился. Исчезли, когда он уехал. Всё просто. Страшно – но просто. Он это делал. Ему надоело. Он уехал. Тебе больше ничего не угрожает».

Мне проще верить в это, чем в то, что где-то ещё есть кто-то, кто держит меня под микроскопом. Проще злиться на одного конкретного человека, которого я уже сама выгнала из своей жизни, чем на невидимую тень.

Так и появляется расслабленность, которую я не замечаю. Я чуть позже закрываю магазин. Дольше стою у двери, когда кто-то задерживается. Начинаю забывать включать сигнализацию вовремя. Иногда выхожу из дома без перцового баллончика в кармане и вспоминаю только у магазина, пожимаю плечами: да ладно, здесь же Эшфилд, не Нью-Йорк.

Я почти перестала оглядываться.

Почти.

Телефон на прилавке вибрирует так резко, что я дёргаюсь и нечаянно утыкаюсь пальцами в еловую веточку, отчего иголки больно впиваются в кожу.

– Прекрасно, – шепчу я, отдёргивая руку и поднося палец к губам.

На экране высвечивается «Неизвестный номер». Сердце на секунду замирает, но потом логика поднимает голову: это может быть кто угодно – от рекламщиков до Генри, который забыл зарядить свой старый смартфон и звонит с городского. Я делаю вдох, вытираю ладонь о джинсы и провожу пальцем по экрану.

– Алло?

– Мисс Холлоуэй, – сухой, знакомый, слишком уверенный в себе голос. – Это Гэвин Мортон.

Внутри всё расслабляется и одновременно неприятно сжимается. Не сталкер. Но тоже… не подарок.

– Доброе утро, мистер Мортон. – Я выпрямляюсь, машинально поправляя свитер, будто он меня видит.

– Утро давно прошло, – ворчит он. На фоне слышится жужжание принтера и чей-то смех – он явно звонит из офиса. – Итак. Я заглядывал к вашему заведению вчера. Было закрыто.

Придвигаю к себе блокнот с маленькими еловыми веточками на обложке – чисто рефлекторно, будто щит.

– В понедельник у нас был сокращённый день, – отвечаю ему. – Я развешивала рождественские украшения. В остальные дни магазин работает по графику, как указано на дверях.

Гэвин фыркает.

– Ваш график, мисс Холлоуэй, не приносит ожидаемой отдачи всему зданию. – Его любимое слово – «отдача». – Я смотрю отчёты по трафику: ваши соседи работают активнее. Вы – наименее прибыльная единица на этом углу. Люди хотят кофе, фастфуд и быструю покупку. Бумажные книги – это старомодно.

– Я исправно плачу аренду, – мягко напоминаю я. – С задержками больше нет проблем. Счета тоже закрываю вовремя.

Его молчание становится тяжелее, чем любой монолог.

– В этом-то и беда, – наконец произносит он. – Формально придраться не к чему. Наш драгоценный контракт составлен так, что в среднесрочной перспективе мне дешевле терпеть вас, чем судиться.

В горле на секунду пересыхает. Я сглатываю.

– Магазин – часть истории этого здания, – спокойно говорю я. – И, судя по тому, сколько людей готовы покупать книги, часть истории города.

– Город любит легенды, – отмахивается Мортон. – Но любит и прибыль. Я просто… напоминаю вам, что как ваш арендодатель, я недоволен текущим положением дел. Это не угроза. Это… дружеское предупреждение.

Его «дружеское» звучит как «я бы с удовольствием вас вышвырнул, но пока не могу».

– Поняла, – говорю я. – Я работаю над тем, чтобы привлечь больше клиентов. Рождественские вечера, акции, подписи на книгах местных авторов. К Рождеству поток всегда увеличивается.

– Надеюсь, – сухо отвечает он. Потом, чуть мягче, добавляет: – Вы очень упрямая девушка, мисс Холлоуэй.

– Это семейное, – вырывается у меня, прежде чем успеваю прикусить язык.

На том конце зависает пауза. Потом он коротко, почти искренне усмехается.

– Возможно. В любом случае, я буду смотреть на цифры. Приятных праздников.

Звонок обрывается. Я какое-то время смотрю на чёрный экран, слышу, как внутри постепенно отпускает напряжение, и только потом замечаю, что пальцы всё это время сжимали ручку так сильно, что она оставила след на коже.

– И вам… – договариваю в пустоту.

Никаких писем о «реструктуризации здания». Никаких официальных уведомлений. Только ворчание и его периодические визиты, когда он заходит, обводит взглядом полки, замечает пыль и книги без ценников и оставляет сухое: «Как старомодно».

Бабушка оставила мне контракт, который сложно обойти. Дала право на это помещение на несколько лет вперёд. Я цепляюсь за эти строчки, как за поручень. Плачу аренду вовремя. Делаю витрину красивее, чем в прошлом году. Устраиваю читательские вечера. У меня нет юристов, нет денег на судебные тяжбы, зато есть гирлянда, чай и люди, которые всё ещё заходят ко мне отогреться.

Иногда этого достаточно, чтобы верить: всё будет нормально.

Иногда.

На фоне тихого шума улицы играет «La Vie En Rose» в исполнении Луи Армстронга. Песня струится из колонки, будто обнимает пространство, заполняя его золотистым туманом. Она медленно обволакивает полки, свечи, стопки книг, рождественские игрушки… и меня.

Каждая нота ложится куда-то глубоко – туда, где давно холодно. Где я сама себе боюсь признаться, что жду тепла. Даже если оно приходит от старой джазовой песни.

На секунду мне кажется, что всё вокруг замедляется. Как будто время решило сделать вдох. Как будто магазин вдохнул вместе со мной.

Колокольчик над дверью звенит, и я подскакиваю, чуть не роняя коробку с мишурой. В зал врывается порция холодного воздуха и запах мокрых шарфов.

– Лилиан, милая. – Миссис Хоуп, пахнущая ванилью и маслом, протискивается внутрь с бумажным пакетом. Щёки красные от ветра, на шарфе – снежная пыль. – Ты уже украшать начала, какая умница! Держи. Это тебе.

Она ставит пакет на прилавок. Там – ещё тёплые булочки прижимаются друг к другу как маленькие подушки. Запах поднимается мгновенно, накрывает всё.

– Вы очень добры, – улыбаюсь я.

– Кто-то же должен тебя баловать, раз твоя бабушка наверху и не может спуститься, – отвечает миссис Хоуп и внезапно обнимает меня. Крепко, по-домашнему. Утыкаюсь лицом ей в плечо, чувствую мягкую ткань пальто, морщины кожи под ладонью. Глаза щиплет.

– Мы с мужем сегодня как раз говорили, – продолжает она, отстраняясь, – представь, Элеонор каждый год спорила со мной, где лучше вешать гирлянду. Конечно, она была права. Всегда была. Ты очень на неё похожа, Лили.

Киваю, потому что говорить не могу.

Следом заходит мистер Кларк – в своём неизменном сером пальто и шляпе, с газетой под мышкой.

– Добрый день, мисс Холлоуэй, – произносит он с церемониальным наклоном головы. – У вас ещё есть тот сборник рождественских рассказов? Жена решила, что в этом году будет читать вслух внукам. Хочет приучить их к правильным сюжетам, не к этим вашим… – он машет рукой в сторону витрины, где аккуратно стоят яркие подростковые романы, – супергероям.

Вытаскиваю нужную книгу, и он, задумчиво всматриваясь в обложку, вдруг добавляет:

– И ещё. Не сдавайтесь. – Говорит так просто, как «передайте соль». – Этот магазин нам нужен больше, чем вам кажется.

Потом приходит миссис Вэстбрук, выбирает «что-нибудь с Рождеством, но без соплей». Девочка-подросток с розовыми наушниками берёт фэнтези, которое я сама обожаю, и с сияющими глазами спрашивает, будет ли продолжение. Парень останавливается у полки с философией, берёт толстый том и шепчет: «Рождество – лучшее время, чтобы пытаться разобраться в себе, да?»

Улыбаюсь, как может улыбаться тот, кто держит в руках чужие истории, а свою ещё не разобрал.

Иногда, когда волна клиентов схлынет, я ловлю взглядом чью-то фигуру. Высокий силуэт в куртке. Тёмный капюшон. За дверью проезжает серая машина, оставляя запах бензина. Сердце на секунду подпрыгивает… и тут же возвращается на место.

Это не он.

Не Ник.

И со временем организм привыкает. Перестаёт реагировать так остро. Мозг выдыхает: видишь? Всё. Закончилась эта история. Ты выкинула его из жизни – и вместе с ним ушло всё странное. Всё логично.

Ближе к вечеру магазин наполняется мягким золотистым светом. За окнами рано темнеет, редкие прохожие спешат домой, уткнувшись носами в шарфы. Зажигаю свечу на прилавке – красную, с тонким запахом яблока и корицы. Пламя дрожит, отражаясь в стекле, как маленькая звезда.

Ставлю в центр стола книги о Рождестве, рядом – тарелку с печеньем, которое принесла миссис Хоуп, и небольшую карточку с надписью от руки: «Угощайтесь».

По залу бродит тёплый густой запах: шоколад, корица, чай, старые страницы. Поправляю ёлочку, убираю пальцем крошку от печенья с обложки, ловлю себя на том, что в какой-то момент просто… дышу. Не думаю, не анализирую, не прокручиваю сцены, не сравниваю себя с прошлой версией себя. Просто стою в своём магазине, среди своих книг, и дышу.

– Лили? – голос, раздавшийся от двери, выводит меня из задумчивости.

Поднимаю голову. В проёме стоит Генри – в своём неизменном пальто, с шарфом, перекинутым через плечо, и пакетом из супермаркета в руке. На носу – запотевшие очки.

– У тебя через двадцать минут закрытие, – напоминает он. – Я заберу тебя, когда закончим с последним клиентом. Вечером дороги скользкие.

– Хорошо, – улыбаюсь я. – У нас ещё распродажа рождественских сказок, может, кто-то успеет выхватить последнюю.

Он оглядывает зал, кивает, оценивая гирлянды и ёлочку, и вдруг говорит:

– Элеонор бы тобой гордилась.

– Надеюсь, – отвечаю тихо.

Он остаётся сидеть в углу, достаёт из пакета какой-то документ, листает, иногда поглядывая в мою сторону поверх очков. Его присутствие – как тяжёлая дубовая мебель: надёжно, устойчиво, не надо проверять, выдержит ли.

Последний клиент уходит, звенит колокольчик, затем на минуту всё стихает. Выключаю музыку, гашу свечу, жду, пока фитилёк перестанет тлеть. Беру тряпку, машинально протираю прилавок, собираю крошки в ладонь, выбрасываю. Проверяю кассу. Чуть больше, чем в обычный вторник. Гэвин был бы доволен. Или хотя бы чуть менее раздражён.

Витрина смотрит на улицу мягким, тёплым прямоугольником. В моём отражении – усталость и что-то ещё. Нечто похожее на… жизнь.

Закрываю жалюзи, поворачиваю ключ в замке. Щелчок звучит спокойно, как точка в конце страницы, а не как запор в камере.

Выходим вдвоём. Генри на автомате проверяет дверь, дёргает её за ручку – и вместо того, чтобы раздражаться, я улыбаюсь: теперь паранойей по поводу замков болеет он, а не я. Мы идём к машине, и я ловлю себя на том, что не оглядываюсь. Не вслушиваюсь в шорохи за спиной. Просто иду, чувствуя, как под ногами хрустит тонкая корка инея.

Где-то далеко, за крышей соседнего дома, вспыхивает первая рождественская гирлянда. Кто-то включает огни раньше всех – как всегда. В небе нет снега, только промозглый серый холод, но мне кажется, что всё равно пахнет праздником.

Прячу руки в карманы, глубже вжимаю подбородок в шарф и думаю: «Кажется, худшее позади. Звонки закончились. Письма – тоже. Аренда оплачена. Магазин жив. Я справляюсь. Я смогла».

И даже если где-то в самых глубоких слоях сознания тихий голос шепчет: не расслабляйся совсем, – я делаю вид, что не слышу.

Слишком устала бояться.

И слишком хочу просто жить, не оглядываясь через плечо.