Глава 11

Просыпаюсь от того, что сердце резко подпрыгивает – будто кто-то вылил на меня ведро ледяной воды. Секунда полной темноты, паники – и я понимаю: проспала.

– Нет-нет-нет, – шепчу, вскакивая на кровати так резко, что телефон летит на пол.

Полоска холодного зимнего света пробивается сквозь шторы. Часы показывают почти девять. Девять ноль-ноль. Магазин должен был открыться в восемь тридцать.

– Давай, Лили, – бормочу себе, вслепую нащупывая джинсы, свитер, шарф, – не первый раз, и всё же ужас.

Шарф цепляется за ручку комода, я чуть не падаю лицом в пол, пальцы дрожат, потому что я ненавижу опаздывать. Особенно в магазин бабушки. Особенно сейчас.

Выбегаю в коридор, запрыгивая в ботинки буквально на ходу. Внизу – запах кофе, свежий хлеб, тихий гул радиоприёмника.

Генри сидит за столом, уже одетый: тёмное пальто, белоснежная рубашка, аккуратный шарф. Газета развёрнута, но он смотрит поверх страницы – прямо на меня, взъерошенную, красную, в нелепо намотанном шарфе.

– Доброе утро. – Он поднимает бровь. – Я уже начал думать, что ты решила взять выходной.

– Проспала, – выдыхаю я, держа руку на дверной ручке. – Я… ой, Генри… извини, побегу.

– Стой, – говорит он спокойно, поднимаясь. – Я всё равно собирался в город. Подвезу.

Моргаю так быстро, будто ресницы пытаются разогнать воздух.

– Правда? Ты уверен?

– Не хочу, чтобы ты ишачила по морозу на голодный желудок, – ворчит он, протягивая мне пакет. – Вот, пончики. И кофе. И шарф завяжи нормально – ты же не хочешь заболеть.

У меня почему-то теплеют глаза. Совсем немного. Генри – как дом. Надёжный, тихий, с запахом дерева и корицы.

– Спасибо, – шепчу, поднимаясь на носки и целуя его в щёку. Легко. Быстро. Непривычно.

Но его лицо… меняется.

На секунду он замирает, будто боится пошевелиться, чтобы не спугнуть момент. Смотрит на меня – как смотрят на что-то бесконечно дорогое, ускользающее, но всё же подаренное судьбой.

Это первая искорка настоящего тепла, которую я даю ему сама.

И ему это… важно. До боли.

– Пойдём, – улыбается он. Голос тихий, глухой, будто охрипший от эмоций.

Мы едем по утренним улицам – асфальт блестит от инея, машины редкие, воздух прозрачный, как стекло. По радио играют рождественские мелодии, и в салоне пахнет корицей – Генри всегда покупает в булочной эти ароматные пончики.

Он не задаёт лишних вопросов. Не лезет в душу.

И я вдруг ловлю себя на мысли: если бы у меня был ещё один дедушка – он был бы как Генри.

Возле магазина он останавливается у самого входа.

– Позвонишь, если нужно будет что-то? – спрашивает Генри.

– Позвоню. И… Генри?

– Да?

– Спасибо тебе. За всё.

Он просто кивает, но глаза слегка блестят.

Выскакиваю из машины – мороз кусает щёки, дыхание превращается в пар. Ключи дрожат в руках, пока бегу к двери.

И – замираю.

У входа стоит миссис Ливингстон. Роскошное длинное пальто, элегантная причёска, перчатки – она, как всегда, будто вышла из старого фильма.

Но моё внимание приковывает тот, кто стоит рядом с ней.

Мужчина. Молодой, лет двадцати четырёх. Высокий. В кашемировом пальто цвета тёплого молока, длинном, дорогом, идеально сидящем. Волосы светлые – настолько, что кажутся почти золотыми. Перчатки на руках. Шарф в светлую клетку. И глаза… Голубые. Чистые. Почти прозрачные.

Он выглядит так, будто вышел со страницы книги. Как золотой ретривер, если бы золотые ретриверы были мужчинами.

И он улыбается.

Та улыбка… Неуверенная, добрая, чуть смущённая – от которой в груди что-то тихо тает.

– Лилиан? – говорит миссис Ливингстон, делая шаг ко мне. – Как хорошо, что вы уже здесь. Моя сестра заболела, и я приехала в город раньше. И… решила показать нашему чудесному книжному магазинчику моего сына.

Мужчина протягивает мне руку:

– Эндрю Коллинз. Очень приятно, Лилиан.

Его голос – мягкий, низкий, обволакивающий. Пальцы тёплые. Взгляд… изучает, но с уважением, с интересом. Ненавязчиво.

– Лили, – поправляю я, и он улыбается немного шире, будто имя ему действительно понравилось.

Мы входим в магазин, и едва дверь закрывается за нами, Эндрю делает несколько медленных шагов вперёд – как будто боится спугнуть что-то хрупкое, волшебное. Его глаза бегут по гирляндам, свечам, деревянным полкам, украшенным мишурой, и я почти слышу, как внутри у него щёлкают воспоминания или детские эмоции.

– Здесь… невероятно, – произносит он чуть хрипловато, тихо, будто не уверен, что имеет право нарушать тишину. – Как будто я попал внутрь рождественской открытки.

Он улыбается, смущённо, искренне. И мне становится тепло – по-настоящему тепло – впервые за много месяцев.

– Эм… спасибо, – говорю я, поправляя локон, упавший на лицо. – Мы с бабушкой всегда так украшали…

Эндрю снова осматривается. В его взгляде – восторг, но не кричащий, а мягкий, тихий. Тот, что стоит дорого.

– Вы сделали это сами? – Он поднимает взгляд на гирлянду над витриной.

– Да. Каждый год мы украшали магазин вместе. С тех пор я просто… продолжаю.

Он оборачивается. Медленно. В его глазах появляется то самое выражение, от которого по коже бегут мурашки. Уважение? Тёплая мягкость.

– Это чувствуется, Лили, – произносит он с лёгким кивком. – Это место… оно живое.

Чувствую, как щеки моментально вспыхивают. Отворачиваюсь – будто рассматриваю свечи, хотя я их расставляла только вчера.

– О! – Он вдруг замечает полку слева. – Вот это…

Эндрю берёт одну книгу. Потом вторую. И третью. На лице появляется та самая улыбка человека, который нашёл что-то дорогое.

– Вы знаете, что это одно из лучших изданий «Маленьких женщин»? – спрашивает он, поднимая книгу аккуратно, почти нежно. – Та самая мягкая бумага, которую уже не делают. Я в своё время искал её в трёх штатах.

Моргаю – приятно удивлённая.

– Правда? Мы с бабушкой выменяли это издание у одного коллекционера… на три коробки старых открыток.

Его глаза вспыхивают весёлой искрой.

– Вы совершили сделку столетия, Лили.

Он берёт ещё одну книгу:

– А это… Сандерсон? Вы читаете фэнтези?

– Время от времени, – признаюсь, чувствуя, как уголки губ предательски поднимаются. – У меня есть слабость к хорошей магии и хорошим персонажам.

Эндрю тихо смеётся.

– Тогда… – он берёт с полки том 1 «Песни Ахилла», – мне кажется, у нас больше общего, чем я думал.

Смеюсь неловко и по-девичьи. Так, как уже давно не смеялась.

– Вы много читаете, – замечаю я.

Он пожимает плечами, слегка смущённо.

– Я вырос в доме, где книги были вместо телевизора. Моя мать считает, что любая проблема решается либо чаем, либо хорошо подобранной историей.

– Это… мило, – выдыхаю я.

Эндрю опускает взгляд, чуть краснеет и тихо улыбается – такой улыбкой, от которой внутри что-то мягко и сладко тает.

– А вот это… – он неожиданно вытаскивает «Таинственный сад». – Моя первая любовь. В литературном смысле. Я тогда понял, что такие места существуют и такие люди… тоже.

Парень поднимает взгляд на меня. И на миг замирает. Смотрит внимательно, но без напора. Будто сравнивает меня с книгой. С чем-то очень ценным.

– Вы похожи, знаете? – произносит Эндрю тихо. – На тех, кто умеет оживлять пространство вокруг. Даже если сами этого не замечают.

И я… теряю воздух. Сердце поднимается выше, чем нужно. И падает. И поднимается снова. Он впервые заставляет меня почувствовать, что в мире остались люди, которые умеют быть мягкими.

– Спасибо… – шепчу в ответ, почти неслышно. – Это… очень приятно.

Эндрю кивает и ставит книги обратно – аккуратно, как будто кладёт хрупкие вещи. И вдруг произносит:

– Мы с вами знакомы с детства, Лили.

Моргаю.

– Простите… что?

Он смеётся тихо, мягко, почти смущённо:

– Я приезжал в Эшфилд, когда был мальчишкой. Мне было тринадцать. Вам… кажется, семь. Мы сидели вон там, – он показывает на кресло у окна, – и вы заставили меня читать вслух «Маленького принца». Сказали, что я неправильно понял смысл.

Моё сердце делает странный кувырок. Память словно плывёт… раздвигается…

– Вы… – шепчу я. – Вы тот мальчик, который боялся лиса?

– Лис был пугающий, – соглашается он и улыбается так, что меня обдаёт теплом.

Смеюсь.

Это звучит легко, звонко, почти по-детски – и непривычно для меня самой. Мы разговариваем… долго. Намного дольше, чем уместно при первой встрече. Но никто из нас не пытается остановиться.

Эндрю оказывается не просто начитанным – нет, это было бы слишком простым словом. Он знает точно те же книги, что и я. Не модные новинки, не список бестселлеров – а те, что мы с бабушкой покупали в маленькой лавке на окраине Портленда, когда ездили туда на каникулы. Книги, которыми делились только вдвоём. Тонкие авторы. Незаметные шедевры. Истории, о которых знают лишь странные романтичные люди, вроде нас.

– Вы серьёзно читали вот это? – шепчу я, едва касаясь пальцем редкого томика.

– Не просто читал, – улыбается он смущённо, касаясь корешка той же книги. – Однажды потерял её в поезде. И ехал четыре часа обратно, чтобы вернуть её… хотя мог просто купить новую.

– Почему? – мягко уточняю.

– Знаете, некоторые истории не терпят замены, – кивает Эндрю, и взгляд становится теплее.

Сердце трепещет странно, тихо. Мы смотрим друг на друга.

Миссис Ливингстон всё это время стоит чуть в стороне – у стойки с открытками. Я даже забыла о ней. Она держит в руках набор рождественских открыток и рассматривает их так, будто на самом деле рассматривает нас. Иногда отводит взгляд, чтобы не смущать, иногда улыбается чему-то своему. Она не вмешивается – но слушает. И внутри меня на секунду появляется лёгкая паника: а вдруг я выгляжу глупо? Наивно? Слишком увлечённо?

Но миссис Ливингстон смотрит так, что эта паника исчезает. В её глазах – одобрение.

Она аккуратно кладёт открытки на прилавок, чуть кашляет, деликатно привлекая наше внимание – и всё же никак не перебивая поток разговора.

– Эндрю, дорогой, – произносит она спокойно, – нам скоро нужно ехать к тёте Мэй. Она ждёт нас к обеду.

Эндрю будто не слышит. Он продолжает смотреть на меня, словно что-то важное ещё не договорено.

– Да-да, мама… одну минуту, – отвечает он, не отрываясь от моего лица.

Она мягко улыбается. Видно, что она привыкла к его медлительным, тёплым реакциям. И, кажется… радуется им.

– Я подожду у машины, – произносит миссис Ливингстон тихо и идёт к двери. Открывает её, и колокольчик звенит серебристо-чисто. – Только не задерживайся надолго, пожалуйста. Дороги может занести снегом.

– Хорошо, – кивает Эндрю, всё ещё оставаясь рядом со мной.

Она исчезает за дверью, а мы остаёмся одни – в мягком полумраке гирлянд, среди запахов корицы, книг и зимы, которая всё ближе.

И в этот миг мне вдруг совершенно не хочется, чтобы он уходил.

Эндрю проводит рукой по тому самому «Таинственному саду», будто не может оторваться.

– Я… – он начинает и осекается. Затем неуверенно выдыхает. – Честно? Мне совсем не хочется уходить. Я чувствую себя… – Он ищет слово, наморщив лоб. – Будто я вернулся домой. В то место, где когда-то что-то важное оставил.

– Может быть… – шепчу я, – вы действительно тут что-то оставили.

Он поднимает глаза. В них – удивление. И что-то похожее на воспоминание.

– Да, – произносит он тихо, чуть улыбнувшись уголком губ. – Кажется… да.

Кровь в моих жилах будто становится теплее.

– Но мне правда пора, – наконец выдыхает Эндрю. Но так, будто извиняется.

Ищу слова, пытаясь не показывать, как сильно мне не хочется, чтобы он ушёл.

– Вы… можете зайти завтра, – произношу нерешительно. – Если будете в городе.

Эндрю улыбается так ярко, так тепло – что во мне что-то щёлкает.

– Зайду, – говорит он. – Обязательно.

И медленно уходит к двери. Останавливается на пороге, на секунду оборачивается – взгляд мягкий, чуть неуверенный, будто спрашивает разрешения появиться снова.

Киваю.

И будто этот маленький жест выключает в нём сомнение – Эндрю улыбается шире, теплее, искреннее.

– Сейчас как раз рождественские ярмарки открылись… Может, сходим вместе? – говорит он мягко, чуть неуверенно, будто проверяет почву под ногами. – Просто прогуляемся.

Он на секунду замолкает, потом добавляет тише:

– Часов в шесть. Если вы… не против, конечно.

– Я… буду ждать, – шепчу в ответ.

И это правда. Мне уже хочется, чтобы наступил вечер.

Он чуть склоняет голову, словно запоминая выражение моего лица, затем делает шаг в сторону двери. Лёгкий звон колокольчика. Зимний воздух врывается в магазин. Эндрю, укутанный в кашемировое пальто, на секунду оглядывается, будто проверяя, не передумала ли я.

И я снова киваю. Улыбка – на грани глупой. Тепло – на грани опасного. Сердце – на грани нового начала.

Он идёт к машине.

К серой машине.

В одно мгновение тело пронзает холод, как будто ледяная рука сжала позвоночник. Пальцы немеют. Дыхание сбивается.

Серая машина.

Та самая, что маячила у моего дома. Та самая, что стояла на повороте возле магазина. Та самая, из которой кто-то когда-то смотрел прямо на меня.

Мир проваливается настолько резко, что приходится вцепиться в край прилавка.

Нет. Нет. Нет.

Эндрю шагает ближе к машине. А я не могу отвести взгляд. Грудная клетка будто сжимается стальной петлёй.

Но потом…

Он нажимает кнопку. Фары мигают. Машина открывается.

Обычный семейный седан. Чистый салон. Обычная матовая краска. Простые диски. И главное – стёкла прозрачные, без плёнки, без затемнения, без намёка на ту самую тьму, что я помню.

Таких машин – сотни. Тысячи. Каждый третий водитель в Америке ездит на похожей.

Дышу.

Один вдох. Второй. Третий.

Эндрю садится за руль, что-то говорит матери, которая уже сидит внутри – видно только кончик её шарфа. Затем они плавно выезжают на дорогу… и исчезают за поворотом.

И только тогда я замечаю, что у меня дрожат руки.

– Ох… – выдыхаю, прикладывая ладони к лицу. – Я схожу с ума.

Страх отпускает медленно. Но вместе с ним приходит другое – волнение. Сильное. Как будто внутри меня живёт маленькая птица, которая только что расправила крылья.

Хватаю телефон. Тут же набираю Софи.

Гудок. Второй. Третий.

На пятом она отвечает так резко, будто сорвала трубку на бегу:

– ЛИЛИ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?!

– Соф, тихо-тихо! Я в порядке!

– Не ври мне, – задыхается она. – Я выбежала с пары. Говори быстро – всё нормально?!

– Да! То есть… да. Абсолютно. Ничего плохого. Просто… просто… я должна рассказать тебе. Немедленно.

Софи делает шумный вдох.

– Ладно. Выкладывай всё.

– Я встретила… – начинаю и запинаюсь. Глупо. Но внутри будто салют из снежинок. – Соф, я встретила такого парня…

Она не даёт мне договорить:

– СКОЛЬКО ЕМУ ЛЕТ?

– Где-то двадцать четыре.

– ПРЕКРАСНО. ДАЛЬШЕ.

– Он… ну… идеальный.

– Так. Имя! Где встретила?! Нормальные ли у него зубы?! Он моет руки?! Глаза какие?!

– Соф, можно по порядку?!

– НЕЛЬЗЯ! ГОВОРИ ВСЁ!

Выдыхаю, чувствую, как улыбаюсь слишком широко, как школьница.

– Эндрю, – шепчу. – Он сын миссис Ливингстон.

Секунда тишины.

И Софи орёт так, что я отдёргиваю телефон от уха:

– ТЫ ВСТРЕТИЛА МИСТЕРА БИНГЛИ!!!

Фыркаю:

– Соф…

– НЕТ, ЛИЛИ, МОЛЧИ! – она воодушевлена до истерики. – ВСЕ В ЭШФИЛДЕ, КРОМЕ ТЕБЯ, ЗНАЛИ, ЧТО У МИССИС ЛИВИНГСТОН ЕСТЬ КРАСАВЧИК-СЫН!

Смеюсь. Чуть не падаю на стул за прилавком.

– Ты преувеличиваешь.

– Я НИКОГДА НЕ ПРЕУВЕЛИЧИВАЮ! – кричит Соф. – Расскажи какой он!

– Соф, он… Он восхитительный. И добрый. И начитанный. И…

– ИДЕАЛЬНЫЙ, – заключает она. – У его матери в Принстоне огромный дом. Целый особняк! Её сын учился в Лондоне. Отец всё знает о их семье, потому что они дружили в молодости.

– Соф…

– ОН ТЕБЯ ПРИГЛАСИЛ?!! – визжит она.

Чувствую, как щеки начинают гореть:

– Да.

– Куда?

– На рождественскую ярмарку.

Софии истерически взвизгивает:

– ТЫ ЕМУ ПОНРАВИЛАСЬ!

– Соф, ты смешная.

– А он тебе понравился?

– Я… – вздыхаю. – Я не знаю. Просто… он был как… как…

На том конце – тишина.

– Знаешь… – говорит Софи уже мягко. – Ты заслуживаешь лучший вариант из всех возможных. Правда. После всего. И если он такой… Лил, может быть, это то самое хорошее, что наконец пришло к тебе. То, что должно прийти.

Сердце замирает – от её слов, от хрупкой надежды, которая медленно расправляет крылья.

Соф продолжает:

– Главное… – Пауза. – Повеселись, Лили! Выпей глинтвейн! Потанцуй. Возвращайся к жизни.

Медленно, почти незаметно киваю. Хотя она меня не видит.

– Да, – шепчу. – Наверное… ты права.

И впервые за много месяцев действительно чувствую: может быть, что-то хорошее меня всё же ждёт.

Вечер тянется как жвачка.

Стрелка часов ползёт к шести неприлично медленно. С каждой минутой в груди становится всё теснее. Пальцы сами пересчитывают сдачу, переставляют книги, выравнивают стопку открыток. Вокруг полный порядок, а внутри – сплошная суматоха.

Без десяти шесть в магазине пусто. Свет гирлянд отражается в стекле витрины, как маленькие звёзды.

Колокольчик молчит. Телефон молчит. Только сердце стучит.

Без пяти шесть.

Меняю табличку «open» на «closed», но дверь пока не запираю. Шарф лежит на стуле, пальто – на крючке в подсобке, перчатки – в кармане. Всё на месте, кроме спокойствия.

Ровно в шесть кто-то мягко стучит по стеклу костяшками пальцев.

Дёргаюсь так, что чуть не роняю связку ключей. Поднимаю глаза.

У витрины – Эндрю.

В длинном молочном пальто, без шарфа, виднеется только аккуратный тёплый свитер под воротом. Волосы чуть растрёпаны от ветра, щёки порозовели от холода. На губах – тёплая улыбка. Та самая, которая делает дыхание коротким.

Он поднимает руку, чуть смешно, как ребёнок, машет ею.

Отвечаю тем же, чувствуя, как пальцы предательски дрожат.

Показываю жестом: «Минутка». Он кивает.

Возвращаюсь за стойку. Почему-то всё, что обычно делается автоматически, теперь превращается в сложное уравнение. Беру наличность из кассы, закрываю её, убираю в сейф. Проставляю на планшете конец смены. Выключаю лампу над витриной, оставляя только гирлянды и торшер у дивана. Каждый щелчок выключателя звучит громче, чем надо.

Ключи скользят в ладони, как живые. Дыхание приходится выравнивать почти сознательно.

Подхожу к двери. Сердце бьётся где-то в горле.

Открываю.

Зимний воздух сразу врывается внутрь – холодный, пахнущий мокрым снегом, дымом от каминов, далёким жареным сахаром с ярмарочной площади.

– Привет, – говорит Эндрю, слегка наклоняя голову. В глазах – тёплые искорки. – Надеюсь, не слишком нагло, что я пришёл за три минуты до закрытия. Просто… не хотелось заставлять тебя ждать.

– Совсем нет. – Губы сами растягиваются в улыбке.

Эндрю заглядывает внутрь, на секунду задерживает взгляд на гирляндах, книжных стеллажах, свечах.

– С каждой минутой он выглядит всё волшебнее, – тихо произносит он. – Но сегодня у него заслуженный выходной.

– Только вечерний, – отвечаю я. – Завтра снова будем спасать мир от скуки.

Эндрю смеётся – мягко, чуть хрипловато.

– Тогда сегодня у мира есть шанс спасти тебя от работы, – замечает он. – Готова к приключению масштаба рождественской ярмарки?

– Звучит… пугающе серьёзно, – отвечаю. – Но, кажется, да.

Он делает шаг в сторону, оставляя мне пространство. Пальто слегка шуршит, когда парень аккуратно отходит от дверей.

– Могу помочь с… – его взгляд падает на мой шарф и сумку, – с чем-нибудь?

– Если подержишь мои нервы, будет идеально, – вырывается прежде, чем успеваю остановиться.

Эндрю улыбается, чуть опускает подбородок.

– Готов взять их в долгосрочную аренду, – отвечает он. – Но начнём с того, что просто подержу тебе дверь.

Он действительно просто держит дверь, пока я выхожу на улицу и опускаю жалюзи. Пальто пахнет чем-то тёплым и дорогим – кедром, мускатом, лёгкой ноткой цитрусовых. Запах немного кружит голову.

Замок щёлкает. Магазин погружается в полумрак. Гирлянды ещё горят.

– Готова? – спрашивает он тихо.

Киваю.

Мы идём рядом – его шаг широкий, уверенный, но Эндрю чуть замедляется, подстраиваясь под мой. Снег всё ещё не лёг плотным ковром, но воздух уже пахнет зимой, и дыхание вырывается белыми облачками.

– Как прошёл день? – спрашивает он, ненавязчиво, просто интересуясь. – Много читателей заглядывало?

– Больше, чем обычно, – отвечаю я. – Все ищут подарки.

– Хорошая книга – универсальный подарок, – улыбается Эндрю. – Особенно в декабре.

– Ты говоришь, как человек, который тратит половину зарплаты в книжных лавках.

Он делает вид, что задумался.

– Если честно, боюсь считать проценты, – признаётся парень. – Мама уверена, что без вмешательства профессионала я скоро утону в стопках книг и однажды меня найдут в библиотеке, засыпанным романами.

Смеюсь. Смех выходит немного звонче, чем планировалось.

– Не самая худшая смерть, – замечаю я.

– Согласен, – серьёзно кивает Эндрю. – Топ-3: заснуть в библиотеке, утонуть в горячем шоколаде и умереть от смеха на рождественской ярмарке. Прямо сейчас мы можем приблизиться к двум из трёх.

– Тогда ты явно умеешь планировать, – отвечаю я.

Мы подходим к парковке.

Та самая серая машина стоит в третьем ряду. Днём она казалась обычной. Сейчас, в свете фонарей, выглядит чуть мягче: свет отражается от мокрого капота, стекло блестит, салон кажется тёплым.

Сердце всё равно делает короткий судорожный удар.

Эндрю замечает мой короткий взгляд, но не задаёт вопросов. Просто открывает мне пассажирскую дверь.

– Прошу, – тихо говорит он.

Сажусь. Салон тёплый, пахнет тем же кедром и чем-то сладким. На панели аккуратно лежит перчатка матери, на заднем сиденье – плед в клетку.

Сколько таких же машин стоит сейчас перед супермаркетами, кинотеатрами, церквями? Сотни. Тысячи.

Страх, поднявшийся было внутри, медленно оседает.

Эндрю садится за руль, пристёгивается, только потом заводит машину. Обращает внимание на то, пристегнулась ли я тоже. Фары мягко вырезают из темноты дорогу.

– Не против, если включу музыку? – спрашивает он.

– Если там не хэви-метал, то нет, – отвечаю я.

– Представляешь, как это было бы красиво – первая декабрьская ярмарка под гитарный вой? – улыбается Эндрю. – Но ты в безопасности, обещаю. Там всего лишь старый добрый джаз.

Он нажимает на кнопку. В салоне всплывает тихий голос Фрэнка Синатры, который поёт про снег, колокольчики и чудо в маленьком городке. Дорога перед нами подсвечена гирляндами фонарей, словно кто-то нарисовал маршрут специально для этого вечера.

Едем не долго – десять-пятнадцать минут. Свет становится ярче, людей – больше. Вдалеке уже слышен шум ярмарки: звон, смех, обрывки музыки, запах жареных орехов и глинтвейна проникают в салон ещё до того, как машина останавливается.

Эндрю паркуется чуть в стороне от главной площади, чтобы не застрять в хаосе.

– Готова погрузиться в атмосферу тотального рождественского безумия? – спрашивает он, глуша двигатель.

– С опаской, но да, – отвечаю я.

Выйдя из машины, сразу вдыхаю морозный воздух. Он обжигает лёгкие, но в хорошем смысле – как крепкий сидр. Гирлянды повешены от фонаря к фонарю, над улицей, над киосками, над сценой. В центре площади стоит огромная ёлка, украшенная белыми огнями и красными шарами, на макушке – звезда.

По мостовой идут люди с бумажными стаканами горячего сидра, с ватой на палочках, с пакетами из местных магазинов. Воздух звенит от смеха.

Эндрю ненавязчиво подставляет локоть.

– Можно? – уточняет он.

Перевожу взгляд с ёлки на него. Локоть кажется самой логичной опорой в этом всём.

– Можно, – отвечаю я.

Касаюсь его руки. Ткань пальто шероховатая, но под ней чувствуется тепло.

– Слушай… – начинает Эндрю, делая первый шаг по направлению к ярмарке. – Мы весь день общались как очень воспитанные люди. Может, сегодня – для разнообразия – будем на «ты»?

Поворачиваю к нему голову, прикусывая губу.

– А ты точно не маньяк, который заманивает меня на ярмарку, чтобы похитить? – Вопросительно приподнимаю бровь.

Эндрю делает вид, что серьёзно думает.

– Если бы был маньяком, выбрал бы место поспокойнее, – отвечает он. – Здесь слишком много свидетелей. Неподходящий антураж.

Смеюсь. Напряжение чуть отпускает плечи.

– Ладно, – киваю. – Договорились. На «ты».

Его улыбка становится чуть шире, мягче.

– Тогда, Лили, – он произносит моё имя как что-то особенно важное, – торжественно обещаю: список моих преступлений ограничится тем, что я куплю слишком много сладкого и, возможно, попрошу тебя потанцевать.

– Это не преступление, – возражаю я.

– Посмотрим, что ты скажешь после третьего стакана сидра, – подмигивает Эндрю.

Мы вливаемся в поток людей. Откуда-то справа доносится запах карамелизированных орехов, слева – дым от жаровен, где жарят сосиски. Где-то впереди слышен хор – детские голоса поют «Silent Night».

– Предлагаю стратегический план, – говорит Эндрю. – Сначала – согреваемся чем-нибудь горячим. Потом – планомерно обходим все киоски, чтобы ты могла критически оценить качество рождественского мерча. В конце – танец. Или два. Или десять. Как тебе такой сценарий?

– Звучит, как идеальный контракт, – отвечаю я. – Пункт про горячее – самый важный.

– Тогда – туда, – он кивает в сторону палатки с вывеской «APPLE CIDER & COCOA».

Очередь движется быстро. Пока мы стоим, Эндрю краем глаза наблюдает за мной – ненавязчиво, просто отмечая реакции.

– Ты больше по шоколаду или по сидру? Как относишься к маршмеллоу? На сколько процентов веришь в рождественские чудеса?

– Шоколад люблю… но сейчас хочется сидра, – отвечаю я. – Маршмеллоу – приятные. А в чудеса… – замолкаю на секунду, глядя на ёлку. – Процентов на тридцать. Остальные семьдесят – это работа людей, которые сильно стараются.

– Ты удивительно честная, – задумчиво произносит он. – И в меру скептичная. Это… радует.

– А ты? – спрашиваю я. – У тебя какой процент веры?

Парень чуть склоняет голову.

– Думаю, пятьдесят на пятьдесят, – отвечает он. – Половина – чудеса. Половина – люди, которые в них верят.

– Удобная позиция, – замечаю я. – Чтобы в случае провала винить вселенную.

– А вот и нет, – возражает он. – Если чудо не случилось, значит, я недостаточно старался. Вселенная тут ни при чём.

Подходит наша очередь. Эндрю делает заказ:

– Один горячий яблочный сидр с корицей, один – без гвоздики, если можно, – бросает взгляд на меня, уточняя взглядом, не ошибся ли. – И… без маршмеллоу.

– Как ты… – начинаю я.

– Ты морщилась каждый раз, когда кто-то заказывал сидр с маршмеллоу, – поясняет он спокойно.

– Ты шпион? – прищуриваюсь я.

– Юрист, – смеётся Эндрю. – Разница не всегда очевидна.

Сидр обжигает пальцы через стенки бумажного стакана, но это приятное тепло. Пар поднимается вверх, в воздухе пахнет корицей, гвоздикой из соседних стаканов и карамелью.

Делаем первый глоток примерно одновременно.

– Осторожно, – говорит парень, но поздно.

Обжигаю язык, выдавая себя тихим смешком. Эндрю тут же протягивает свободную руку:

– Дай руку.

– Зачем? – удивляюсь я.

– Проверю, – серьёзно отвечает он.

Кладу свою ладонь в его. Пальцы у него тёплые, уверенные. Не сжимает сильно – просто держит несколько секунд.

– Пульс есть, – констатирует парень. – Значит, всё в порядке.

– Спасибо, доктор, – фыркаю я.

Он не спешит отпускать. Только когда делаем ещё шаг вперёд, мягко размыкает пальцы, чтобы не пролить сидр.

Площадь постепенно превращается в один большой светящийся организм. Дети бегают вокруг ёлки, кто-то фоткается в огромной рамке с надписью «Ashfield Holiday Market», над сценой мигают лампочки.

Слева – киоск с домашними свечами, справа – стол с новогодними открытками ручной работы. Эндрю подходит к каждой палатке так, словно его действительно интересует каждый мелкий орнамент.

– Смотри. – Он наклоняется ко мне, показывая деревянную игрушку в виде маленького домика. – Считай, пробная версия твоего книжного. Только ещё более уютная.

– Такой домик вешают на ёлку, – отвечаю я.

Он бросает на меня короткий внимательный взгляд.

– Куплю себе, чтобы вспоминать твой магазин.

Горло на секунду перехватывает. Киваю.

Слова звучат так просто, а внутри откликаются неожиданно глубоко.

Телефон в кармане вибрирует.

«Генри» на экране.

– Извини, – шепчу я. – Нужно ответить.

Эндрю кивает:

– Конечно. Я пока поохаю над рождественскими носками. – Он показывает на киоск с шерстяными вещами и отходит на пару шагов, оставляя мне пространство.

Нажимаю зелёную кнопку.

– Да? – голос выходит тише обычного.

– Лилиан? – Генри звучит спокойнее, чем, наверное, чувствует себя. – Всё в порядке? Уже поздно, а ты не… не пришла.

– Со мной всё хорошо. – Я улыбаюсь, глядя на ёлку. – На ярмарке. С… другом.

Короткая пауза на том конце. Слышу лёгкий вздох.

– С другом, – повторяет он. – Ты… далеко от центра?

– Нет, прямо на главной площади. Людей много, светло, шумно. Абсолютно безопасно, Генри.

– Я могу заехать, если понадобится, – говорит он. – Или забрать тебя потом.

– Не нужно, – мягко отвечаю я. – Меня отвезут.

– Отвезут, – повторяет Генри так, как будто примеряет это слово. – Хорошо. Только… если задержишься, напиши, ладно?

– Обязательно, – обещаю я. – И… спасибо, что звонишь.

– Для этого и существуют старые друзья бабушки, – тихо отвечает он. – Веселись. Ты это заслужила.

Телефон снова тёплый в ладони, но уже от слов.

Поднимаю глаза. Эндрю стоит у киоска с носками и перчатками, держит в руках пару шерстяных варежек с оленьими мордочками и смотрит на меня.

– Всё хорошо? – спрашивает он, когда подхожу ближе.

– Генри, – отвечаю я. – Переживает, как положено человеку, который однажды пообещал моей бабушке «присматривать за мной».

Эндрю улыбается, чуть наклонив голову.

– Значит, у тебя есть земной ангел-хранитель, – замечает он. – Это… успокаивает.

– Ты тоже переживаешь? – Я поднимаю бровь.

– Должен признаться, немного, – честно отвечает он. – Первый раз в жизни пригласил девушку на ярмарку в городе, где её знают все. Чувствую ответственность за репутацию.

Не могу удержаться от смеха.

– Пока всё идёт идеально, – успокаиваю его. – Ты даже заказал сидр без гвоздики. Это почти подвиг.

– О, я ещё не начинал блистать, – притворно пафосно отвечает Эндрю. – Подожди, пока мы не доберёмся до танцев.

Музыка возле сцены становится громче. Маленький оркестр играет старые рождественские мелодии в джазовой обработке. Люди уже выходят на импровизированную площадку перед ёлкой – кто-то просто кружится, кто-то пританцовывает на месте.

– Так. – Эндрю допивает сидр, бросает стакан в ближайшую урну. – По плану у нас… что там? «Глупый романтический танец под рождественскую музыку». Готова?

– Сразу? – удивляюсь я. – А морально подготовиться?

– Ты уже морально подготовилась, раз не убежала, – улыбается он. – Остальное – детали.

Отпиваю последний глоток сидра, освобождая руки.

– Можно? – тихо спрашивает Эндрю, протягивая ладонь.

Сердце делает кульбит.

Я беру его за руку.

Эндрю ведёт меня к площади перед сценой. Народ чуть расступается, но многие танцуют тесно, кто-то прыгает, кто-то просто притоптывает. Над головами – гирлянды, над ними – тёмное декабрьское небо.

Оркестр внезапно переходит на узнаваемые первые аккорды – духовые, рояль, ударные. Весёлая, дерзкая, до боли знакомая мелодия.

«Can’t Take My Eyes Off You».

Толпа встречает её одобрительным гулом. Кто-то радостно свистит, кто-то сразу начинает подпевать.

– Кажется, нам повезло, – улыбается Эндрю.

Он кладёт одну руку мне на талию – не слишком близко, давая пространство, – вторая всё ещё ждёт мою ладонь.

Касаюсь его пальцев.

Мир сужается до круга из огней над нашей головой и людей вокруг.

Первые строки песни подхватывает оркестр, и вдруг Эндрю вполголоса, почти неслышно, начинает подпевать, попадая в ритм:

– You’re just too good to be true… – Его голос тёплый, низкий, чуть хрипловатый. – Can’t take my eyes off you…

У меня вырывается смешок, и ноги сами начинают двигаться под ритм. Это не медленный танец, где нужно считать шаги. Это живое, подвижное движение – полшага вперёд, лёгкий поворот, полуоборот, снова ближе. Парень ведёт легко, играючи, как будто это не первый наш танец, а сотый.

Мы делаем небольшой круг, он чуть раскручивает меня, и я почти вылетаю из его рук на вытянутой руке, а потом мягко возвращаюсь обратно. Пальто чуть закручивается вокруг коленей, воздух режет щёки холодом, но внутри горячо.

– Ты… хорошо двигаешься, – успеваю выдохнуть между поворотами.

– Спасибо моей бабушке, – смеётся Эндрю, не сбиваясь с шага. – Она считала, что каждый приличный юноша обязан танцевать.

На припев оркестр взрывается духовой секцией. Эндрю делает шаг назад, чуть сильнее закручивает меня, и я смеюсь вслух, уже не пытаясь выглядеть сдержанно. Он снова подхватывает строчку, на этот раз чуть громче, чем нужно:

– I love you, baby… – Он делает вид, будто поёт в микрофон. – And if it’s quite all right…

– Перестань, – я задыхаюсь от смеха. – На нас смотрят.

– Пусть смотрят, – легко парирует он, подхватывая меня за талию, когда я чуть не спотыкаюсь на повороте. – Это же ярмарка. Тут положено вести себя немного безумно.

Движения быстрые, но не хаотичные. Эндрю явно знает ритм: в момент, когда музыка на секунду сбивается, он чуть замедляется, затем вновь ускоряется на битах, как будто репетировал.

Я пару раз наступаю ему на носок ботинка.

– Чёрт, – шепчу. – Прости!

Он фыркает:

– Если я после этого вечера уеду без пары синяков, ярмарка официально провалена.

И снова подпевает:

– I need you, baby… to warm a lonely night… – В этот момент его рука держит мою талию чуть крепче, но не навязчиво – просто чтобы не потерять меня в этом круге людей и света.

Чувствую, как смех, холод и музыка перемешиваются внутри в одну странную лёгкость. Пальцы теплые, щёки горячие, дыхание сбивается, но в хорошем смысле – от веселья, не от тревоги.

Кто-то рядом хлопает в ладоши в ритм. Пара слева пытается повторять наши движения и сбивается. Маленькая девочка в красной шапке подпрыгивает на месте, держа маму за руку. Кто-то свистит на проигрыше, кто-то подпевает почти всем куплетам.

Ещё один оборот. Ещё полшага вперёд. Наши взгляды встречаются – и на секунду всё вокруг будто размывается. Только музыка, огни и его губы, шепчущие строчку:

– Can’t take my eyes off you…

– Ты точно не шпион? – спрашиваю я, когда мы на долю секунды оказываемся почти лицом к лицу.

– Сейчас – нет, – улыбается он уголком губ. – Сейчас я всего лишь парень, который отчаянно старается не упасть и не опозориться перед девушкой, которая ему очень нравится.

Слова, сказанные так просто и ровно, попадают в грудь точнее, чем любые признания. Горе внутри не исчезает, но вдруг отступает на шаг назад, как будто ему тоже приходится расступиться вместе с толпой.

Музыка идёт к финалу. Оркестр даёт последний яркий аккорд, духовые тянут долгую ноту, кто-то свистит, кто-то аплодирует.

Щёки горят, глаза смеются сами.

Эндрю всё ещё держит меня за руку. Пальцы чуть дрожат – от холода или от этого смешного, почти подросткового счастья – не разобрать.

– Ты превосходно справился, – выдыхаю я.

Он чуть склоняет голову, всё ещё улыбается:

– Это был мой максимальный уровень, – честно признаётся парень. – Но, судя по тому, что ты всё ещё стоишь, а не лежишь на земле, я не так уж и плох.

– Ты… очень даже неплох, – отвечаю я.

Он смеётся – легко, открыто, как человек, который сейчас находится ровно там, где хочет быть. И рядом с той, с кем хочет быть.

Его рука на талии держит не крепко, но уверенно. Дистанция – ровно настолько, чтобы было комфортно. Но сердце всё равно стучит чуть быстрее.

Люди вокруг смеются, вращаются, кто-то пытается повторять па из старых фильмов, у кого-то получается, у кого-то не очень. Над нами звенят гирлянды, на сцене саксофонист закрывает глаза.

Телефон в кармане вибрирует снова. На секунду внутренне вздрагиваю.

– Можешь не отвечать, – тихо говорит Эндрю, почувствовав, как я напряглась. – Там Генри? – угадывает он.

– Вероятно, – выдыхаю я. – Проверяет мой уровень безопасности.

– Тогда можешь просто потом написать ему, что парню даже не удалось наступить тебе на ноги.

Из груди вырывается смех. Напряжение снова отступает.

Оркестр переходит на более бодрую мелодию, дети выскакивают вперёд, начинают прыгать в такт.

Ещё пару секунд стоим слишком близко. Потом Эндрю медленно отпускает мою руку, но взгляд не отводит.

– Как самочувствие? – спрашивает он мягко. – Не перегрузил первым же танцем?

– Нормальное, – улыбаюсь я. – Даже… очень.

– Хорошо, – облегчённо выдыхает парень. – Тогда, может, прогуляемся к тому киоску? – Он кивает в сторону палатки с маленькими музыкальными шкатулками. – Чувствую, что моя миссия «купить тебе что-нибудь очень рождественское и слегка бессмысленное» ещё не выполнена.

– Это законный ритуал? – интересуюсь я.

– Абсолютно, – уверенно отвечает эндрю. – Без него вечер не засчитается. А я хочу, чтобы засчитался.

Идём между рядами. Он иногда чуть наклоняется ко мне, чтобы что-то сказать, и тёплое дыхание касается уха.

– Смотри. – Он берёт с прилавка маленькую шкатулку с выгравированной на крышке ёлкой. – Делай ставки: «Jingle Bells» или «We Wish You a Merry Christmas»?

– Слишком очевидно. – Я качаю головой. – Пусть будет «Silent Night».

– Принимается. – Он заводит механизм.

Шкатулка действительно начинает играть «Silent Night» – чуть фальшиво, как и положено таким штукам.

– Впечатлён, – произносит Эндрю. – Это сверхспособность?

– Профессиональная деформация, – улыбаюсь я.

Эндрю смотрит на меня так, будто это не просто забавный факт, а что-то очень важное.

– Знаешь, – произносит он тихо, – мне нравится, как ты говоришь про магазин. Даже когда говоришь, что он тяжёлый, сложный, страшный. Всё равно… в голосе звучит что-то, что не даёт тебе его бросить.

– Это называется упрямство, – фыркаю я.

– Я бы назвал это верностью, – возражает он мягко.

Слова будто трогают какое-то очень нежное место внутри. Приходится отвлечься.

– И на сколько процентов ты веришь в чудеса сейчас? – спрашиваю я.

Эндрю делает вид, что прикидывает.

– Думаю, сегодня коэффициент вырос до… шестидесяти, – отвечает он. – Остальные сорок всё ещё на стороне настойчивости.

Телефон снова вибрирует. На этот раз смотрю.

Сообщение от Генри: «Всё в порядке? Тебя не нужно забирать?»

Пальцы быстро набирают ответ: «Всё хорошо. С другом. Он отвезёт. Обещаю написать, когда буду выезжать».

Отправляю. Эндрю в это время расплачивается за шкатулку, даже не спрашивая, согласна ли я на покупку.

– Это тебе, – говорит он просто, передавая коробочку. – Чтобы в магазине было ещё одно маленькое чудо с фальшивой мелодией.

– Ты только что пополнил нашу коллекцию бессмысленных, но трогательных вещей, – улыбаюсь я. – Бабушка была бы в восторге.

– Если она слышит – надеюсь, тоже считает, что это был неплохой ход, – улыбается он.

Сумерки постепенно сгущаются. Гирлянды кажутся ярче, лица людей – теплее. Пальцы немного замерзают, но внутри – наоборот, становится горячо.

Мы ходим от киоска к киоску, пробуем маленькие кусочки печенья, обсуждаем, какие рождественские фильмы переоценены, а какие – недооценены, спорим о том, уместны ли хорроры в декабре (Эндрю за, я против), рассказываем друг другу мелочи: любимые книги детства, забавные рождественские провалы.

В какой-то момент парень признаётся:

– В девятом классе вышел на сцену в школьной постановке «A Christmas Carol» и забыл все реплики. – Он недовольно морщится. – Вот так умерла моя актёрская карьера.

– А теперь ты очень убедительно изображаешь идеального парня в кашемировом пальто, – подшучиваю я.

Он смеётся, но в глазах на секунду вспыхивает что-то серьёзное.

– Скажи, если буду перебарщивать.

Как раз наоборот. Но вслух это произнести пока страшно.

Музыка снова замедляется. Люди постепенно начинают расходиться – самым маленьким уже пора домой, подростки сбиваются в шумные компании, взрослые задерживаются у киосков с вином.

Эндрю смотрит на часы, потом на меня.

– Как ты? Не устала? – спрашивает он. – Могу отвезти тебя домой прямо сейчас. Или можем ещё немного погулять.

– Ещё чуть-чуть, – тихо прошу я. – Если ты не против.

– Я только за, – отвечает Эндрю.

Ещё один медленный круг вокруг площади. Ёлка, киоски, хор, в котором дети поют уже не так стройно, как в начале вечера. У кого-то ломается голос, кто-то сбивается с текста, но всё равно звучит красиво.

Где-то посередине этого круга накатывает странное ощущение: всё это ненадолго. И магазин, и ярмарка, и этот вечер, и это чувство лёгкости. Всё как снег, который не хочет ложиться – кружится, кружится и тает на тёплом асфальте.

Становится немного грустно, но это приятная грусть. Как в конце хорошей книги, когда хочется задержаться на последней странице.

Эндрю будто чувствует, что внутри что-то поменялось. Не задаёт вопросов. Просто чуть крепче берёт под локоть.

– Поехали, – говорит он позже, мягко. – Пока не превратились в ледяные статуи.

Дорога назад кажется короче. Музыка играет та же – рождественские стандарты, но теперь они накладываются на впечатления от ярмарки, танца, сидра, его смеха.

Когда машина подъезжает к дому Генри, в груди появляется лёгкое ноющее чувство. Как будто не хочется, чтобы вечер заканчивался.

Эндрю глушит двигатель, поворачивается ко мне.

– Спасибо, что пошла со мной, – говорит он тихо. – И… – делает паузу, подбирая слова, – мне было очень хорошо с тобой.

Пальцы теребят шкатулку в руках. В горле пересыхает.

– Мне тоже, – выдыхаю я. – Это… было похоже на… глоток воздуха. После долгого… подвала.

Эндрю долго смотрит на меня. Взгляд тёплый, внимательный, без тени давления.

– Если захочешь повторить, – мягко говорит он, – я буду только рад. Просто… знай, что рядом есть человек, который с удовольствием выпьет с тобой ещё один сидр. Или десять.

Улыбка выходит чуть дрожащей.

– Договорились, – киваю я.

Рука тянется к дверной ручке, но внутри что-то просит ещё на секунду задержаться.

Эндрю, будто чувствуя это, не делает резких движений. Только в конце, когда я уже собираюсь выйти, тихо добавляет:

– Спокойной ночи, Лили.

– Спокойной ночи, Эндрю, – отвечаю я.

Выбираюсь из машины. Холодный воздух обдаёт лицо. Машина плавно отъезжает.

Стою у калитки, пока свет фар не исчезает за поворотом.

Только потом захожу в дом. Пальто скидываю на вешалку, шкатулка остаётся в руке. Генри выглядывает из кухни, в очках, с чашкой чая.

– Ну?.

Уголки губ сами тянутся вверх.

– Всё в порядке, – отвечаю я спокойно. – И… кажется, даже чуть больше, чем в порядке.

Генри кивает, будто ожидал именно такого ответа.

– Тогда добро пожаловать домой, – говорит он. – Расскажешь завтра. Если захочешь.

Комната наполняется мягким теплом. Шкатулку ставлю на прикроватную тумбочку. Завожу. «Silent Night» звучит тихо-тихо, чуть фальшиво, но от этого мелодия только роднее.

Впервые за долгое время я засыпаю не с тяжёлым камнем в груди, а с ощущением, что мир, может быть, всё ещё умеет удивлять. И что где-то там, среди гирлянд, сидра и декабрьского воздуха, началось что-то новое.