Глава 12

Снег наконец идёт по-настоящему.

Не те жидкие, грустные хлопья, что падали всю неделю, а большие – мягкие, тяжёлые, будто вырезанные из белой ткани. Они кружатся медленными спиралями, липнут к стеклу, падают на мостовую, на крыши машин, на фонари. Город дышит зимой. Настоящей. Той, из детства.

Стою посреди магазина – в тёплых носках, в свитере, с бумажным стаканом горячего пряного латте. Сегодня последний рабочий день перед Рождеством. И я – впервые за долгое время – счастлива.

Улыбаюсь сама себе, поправляю красную ленту на витрине, слегка напеваю под музыку. Магазин пахнет корицей, апельсиновой цедрой и новыми книгами. Свет гирлянды отражается в стекле. На улице ещё мало людей, только редкие фигуры в шарфах, идущие по тротуару.

И в этот момент – звонок.

Резкий. Ломающий настроение, как треск стекла.

Неизвестный номер.

Смотрю на экран, морщу лоб. Но внутри – тихо. Ничего не щёлкает, ничего не настораживает. Сталкер исчез уже давно.

Это… просто звонок.

Беру трубку.

– Алло? – голос звучит легко, даже радостно.

И в этот момент воздух вокруг густеет.

Страшный, искажённый фильтром голос произносит:

– Здравствуй, Лили.

Дёргаюсь так резко, что горячий кофе выплёскивается на пальцы. Стакан чуть не падает. Дыхание сбивается, будто меня толкнули в грудь.

– Ч-что? – выдыхаю я.

Голос не настоящий. Слишком чистый для человеческого. Механический.

Он выдыхает смешок – тихий, мерзкий, будто кто-то притрагивается холодными пальцами к моей шее.

И тут – будто чья-то рука разворачивает мою голову сама.

Смотрю в окно.

Буквально через дорогу, между двумя припорошёнными машинами – тёмная фигура в чёрном капюшоне. Стоит неподвижно. Телефон у уха. Лицо скрыто. Снег падает на плечи, но он не двигается.

Он смотрит на меня. Я чувствую это кожей.

– Не нужно делать такое лицо, – продолжает он тем же электронным голосом. – Я всего лишь скучал. Праздники, знаешь ли… время быть ближе.

Звенит в ушах. В горле – кислый вкус металла.

Мысли скачут, как испуганные птицы – одна за другой.

Это Ник. Это Ник. Кто ещё? Ник.

Гнев вспыхивает почти так же быстро, как страх.

– Ты… больной? – выкрикиваю я в трубку. – Ты что, издеваешься?! Ты с ума сошёл? Ты понимаешь, ЧТО ты делаешь?!

Фигура у машины чуть склоняет голову – будто слушает ребёнка, который капризничает.

Электронный голос – мягкий, почти ласковый:

– Вот это да. Вот это огонь. Ты такая… живая, когда злишься, Лили. Когда ты кричишь, у меня… – Пауза, слишком долгая, слишком холодная. – …покалывает в животе что-то вроде… удовольствия. Обожаю, когда ты такая.

У меня подгибаются колени.

– Не приближайся ко мне! – шепчу я.

Он усмехается.

– Я уже приблизился.

Фигура медленно, очень медленно кладёт телефон в карман. Не отводя взгляда от магазина.

Меня обдаёт жаром и холодом одновременно. Подбегаю к двери и дёргаю замок – щелчок. Закрыто. Ещё раз – щелчок. Закрыто-закрыто-закрыто.

Телефон снова звонит.

Руки дрожат так сильно, что я едва не роняю смартфон.

– Не вздумай… – начинаю я, но голос перебивает:

– Лили… – Время словно замедляется. – Ты правда думаешь, что если я захочу зайти, меня остановит дверь?

Задыхаюсь.

Настоящая паническая атака. Резкая, как удар током. Грудь стягивает болью. Руки немеют. Воздуха нет. В глазах – белые вспышки.

Жму на сброс и набираю Генри.

– Генри… – голос ломается. – Пожалуйста… приезжай… сейчас… кто-то стоит у магазина…

– Лили? Лили, дыши. Я уже выезжаю. Закройся изнутри. Не выходи.

Киваю, хотя он не видит. Замираю. Снова смотрю в окно.

Фигура исчезла.

Исчезла.

Мигом хватаю сумку, дрожащими пальцами выключаю гирлянды, закрываю магазин и бегу через улицу – туда, где люди.

Булочная. Светлая, тёплая, пахнущая ванилью и маслом. Люди там говорят громко. Смех. Живой шум. Врываюсь внутрь так резко, что мужчина у витрины отшатывается.

– Мисс? Всё хорошо?

– Да… да… – выдыхаю я, вцепляясь в стойку.

Нет. Ничего не хорошо.

Пишу Генри, что я в булочной.

Жду. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Когда он входит – бросаюсь к нему, будто мне пять лет и я потерялась в супермаркете. Он крепко обнимает, ладонь на затылке, как у человека, который боится, что меня унесёт ветром.

– Пойдём.

Мы выходим к машине. Холодный воздух бьёт в лицо, будто ледяная рука.

Оглядываюсь каждые две секунды – на тени, на припаркованные машины, на мокрые следы на тротуаре, на подъездные дорожки. Каждый силуэт кажется слишком чёрным. Каждое движение – слишком резким.

Сердце колотится, будто пытаясь вырваться наружу.

Генри открывает передо мной дверцу:

– Лили, садись. Быстрее, детка.

Я почти падаю на сиденье пассажира, дверь хлопает, отрезая меня от улицы.

Машина трогается, снег поскрипывает под шинами.

– Дыши, – говорит Генри мягко. – Пожалуйста. Дыши глубже. Вдох… выдох…

Я трясу головой, тело дрожит.

– Там был человек, который следит за мной ещё со школы, Генри. Он стоял напротив магазина. Я знаю… я знаю, кто это был.

– Ты видела лицо? – спрашивает он спокойно, но сосредоточенно.

– Нет, но… но я слышала голос. Этот… отфильтрованный мерзкий голос! И он сказал… он сказал, что может войти в магазин, если захочет. Что его не остановит дверь. И… и как он говорил… ему будто… больше нравится, когда я боюсь. Это Ник, Генри. Это он. Пока его не было в городе – сталкера тоже не было.

Генри на секунду напрягает руки на руле. Сжимает так, что костяшки белеют.

– Лили. – Он бросает взгляд в мою сторону. – Ты уверена?

– Да! – почти кричу. – Кто ещё, Генри? Ну кто?! Всё… всё указывает на него!

Дыхание сбивается, я судорожно хватаю воздух, будто задыхаюсь от собственных мыслей.

– Он же… он же всё время был рядом. – Тычу пальцем в окно машины, будто там прямо сейчас стоит Ник. – Он появлялся тогда, когда никто другой не приходил. Всегда. Когда умерла бабушка – он был первым. Когда я в первую ночь не смогла уснуть – стоял под дверью.

Генри смотрит внимательно, но я уже не могу остановиться.

– Его невозможно было не заметить, – продолжаю я. – Он будто… ждал. Всегда. И помнишь? Помнишь тот день, когда я звонила тебе и просила приехать? Серая машина, Генри! Ник появился через две минуты под проливным ливнем, а одежда была сухая, Генри. Как будто… – голос дрожит. – …как будто он был там заранее. В машине! Ждал. Следил.

Пальцы дрожат, я сжимаю их в кулак.

– И эти звонки! Эти проклятые звонки с молчанием. Они начались после того, как Ник впервые заговорил со мной. После знакомства. Потом – исчезли, когда он уехал. Полностью. Целые месяцы тишины!

Генри напрягает плечи, будто внутренне признаёт: логика есть.

Но я продолжаю, потому что страх гонит слова вперёд, как буря гонит снег:

– И это сообщение! – я почти визжу от отчаяния. – «Ты красивая, когда плачешь». Слова сталкера. А Ник… – Я сглатываю ком в горле. – Ник был единственным, кто видел меня в таком состоянии.

Слёзы сами бегут по щекам.

– А теперь… – шепчу, почти без голоса. – Он стоит на улице. В тёмном капюшоне. И снова звонит. И снова молчит. И говорит, что может зайти, если захочет. Говорит, что ему нравится, когда я злюсь и боюсь. – Я закрываю рот дрожащей ладонью. – Это Ник, Генри. Ну кто ещё? Всё совпадает. Абсолютно всё.

– Лили… – Генри осторожно кладёт руку мне на плечо. – Ник – сложный парень. Да. Но сталкерство… угрозы… Это очень тяжёлые обвинения.

– А что, по-твоему, это было?!

Генри вздыхает тяжело, будто несёт на плечах чужую гору.

– Лили… иногда то, что кажется очевидным… не всегда правда.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

– Генри, я не выдумываю. Я чувствовала… знала, что в Никe есть что-то… опасное. Что-то… неправильное. С самого начала. Он… он был грубым. Он всегда появлялся не вовремя, вёл себя так, будто… будто я его собственность. И когда я оттолкнула его – он исчез. А теперь… это.

Генри не отвечает сразу. Машина въезжает на пригородную дорогу, снегопад сгущается, фары высвечивают белые вихревые сполохи.

Тишина висит между нами, как натянутая струна.

И тут снова звонит телефон.

Я вздрагиваю так, что ремень режет плечо.

Генри протягивает руку:

– Дай. Я отвечу.

– Нет… – Руки дрожат. – Я сама.

Нажимаю «принять».

– Алло…?

– Мисс Холлоуэй? – голос строгий, мужской. – Говорит шериф Харвуд. Нам нужно, чтобы вы немедленно прибыли к своему дому.

Мир замирает.

Проваливается вниз.

Генри смотрит на меня, брови поднимаются.

– Что случилось? – спрашивает он у телефона вместо меня.

– Похоже, – голос шерифа сухой, деловой, – что в дом мисс Холлоуэй кто-то проник. Возможно – мародёры. Наши люди там. Но нам нужно ваше присутствие для протокола.

У меня вырывается всхлип. Почти детский.

– Нет… пожалуйста… – Я закрываю рот рукой. – Не мой дом… пожалуйста…

Генри сжимает мою ладонь.

– Мы едем, – отвечает он за нас обоих. – Уже едем.

Телефон гаснет.

Оседаю на сиденье, как будто меня выключили. Плечи дрожат, дыхание рвётся. Всё звучит глухо, как через воду.

– Лили… – Генри берёт меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. – Слушай меня. Мы справимся. Хорошо? Ты не одна. Я с тобой. Что бы там ни было – мы справимся.

Киваю, хотя сама себе не верю.

А внутри только один голос: «Это Ник. Это он».

Генри прибавляет скорость. Машина мчится через снегопад. И я впервые в жизни боюсь не просто за дом.

Я боюсь за себя.

Машина Генри гонит по обледенелой дороге. Дворники ритмично шлёпают по стеклу, отбрасывая в стороны тяжёлые хлопья снега. Сижу, вцепившись руками в ремень, как будто он может удержать меня от безумия.

Сердце больно стучит в груди.

Генри ведёт машину молча, но его взгляд постоянно соскальзывает на меня – беспокойный, напряжённый.

Когда мы сворачиваем на мою улицу, вижу мигающие огни патрульных машин. Красные и синие вспышки режут снег, как ножи. Воздух уже пахнет металлом и тревогой.

Две машины полиции. Пикап шерифа. Соседи стоят на тротуаре, прикрывая рты ладонями. Кто-то снимает на телефон.

Меня затошнило.

– Останови! – кричу я и, не дожидаясь полной остановки, выбрасываюсь из машины.

Снег сыплет в глаза. Ноги скользят по льду. Сердце бьётся где-то в горле.

– Лилиан! – окликает Генри, но он не успевает – я уже бегу.

Шериф Харвуд стоит у лужайки, руки в перчатках, на плечах – снежная пелена. Высокий, широкоплечий, лет под пятьдесят. Увидев меня, он сразу идёт навстречу.

– Мисс Холлоуэй, остановитесь. Не заходите, – говорит он мягко, но твёрдо.

– Это мой дом! Что… что произошло?! – голос хрипит, я едва сама себя слышу.

Харвуд кивает молодому офицеру, тот открывает мне проход под сигнальной лентой.

– Понимаю, – говорит шериф. – Но нам нужно, чтобы вы подтвердили несколько моментов как владелец. И… приготовьтесь. Зрелище неприятное.

Снег хлещет в лицо короткими, колющими иголками. Капюшон слетает с головы – я не замечаю. Дыхание горячее, рваное. На секунду кажется, что сердце зажато в металлический обруч.

Шериф стоит прямо у ленты – тёмная фигура среди белизны. Снег оседает на его плечах ровным, холодным слоем, который он даже не стряхивает.

– Мисс Холлоуэй, прошу, – повторяет он чуть жёстче, но не повышает голос. Так говорят люди, которые видели слишком много истерик.

Я уже возле ленты.

– Это мой дом, – шепчу я. Губы онемели от холода. – Мой… дом…

– Проходите. Но… – Он смотрит так, будто хочет сказать больше. – Держитесь рядом.

Киваю. Не потому что хочу – потому что не могу говорить.

Генри стоит в нескольких шагах от нас. Серый палантин на его плечах пропитан снегом. Он выглядит так, будто стремительно старел всё время, что мы ехали сюда. Его губы дрожат – от холода или от страха за меня.

Не могу смотреть в его сторону. Я должна войти.

Успеваю сделать шаг в дом – и мир проваливается под ноги.

Запах бьёт в нос сразу. Не запах – удар. Сладко-тухлый, густой, как мокрая шерсть, перемешанная с железом и чем-то приторным. Горло сжимается. Внутри поднимается тёплая жёлтая волна, и я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть лицом в этот кошмар.

Шериф Харвуд стоит позади, словно боится тоже переступить порог. Он тихо, почти виновато произносит:

– Я предупреждал.

Стены, которые ещё месяц назад я сама мыла до блеска, – светлые, ровные, бежевые – теперь выглядят чёрными.

Каждый сантиметр – исполосован, измазан, перекрыт кричащими пятнами аэрозольной краски. Под ногами валяются десятки баллончиков: красные, чёрные, синие. Они раскатываются в стороны, будто пустые гильзы после стрельбы. Нога задевает один – он дребезжит, будто смеётся.

Слова, огромные, рваные, грязные, заполняют стены так плотно, что я почти слышу, как кто-то дышал прямо в поверхность, выводя каждую букву.

«ЛИЛИ»

«ЛИЛИ ЦЕЛИКОМ МОЯ»

«ТЫ ДОЛЖНА БЫТЬ МОЕЙ»

«СМОТРИ, ЧТО ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ»

«ТЫ ВСЁ РАВНО НЕ УЙДЁШЬ»

Потолок тоже исписан. Кривые дуги, брызги, мазки, хаотичные, но почему-то… осмысленные. Как будто это не безумие – это сообщение.

В груди щёлкает.

– Мамочка… – Губы дрожат, и я слышу свой голос так, будто он идёт издалека.

Пол – будто взорвался. Горшки с растениями перевёрнуты. В одном – корни наружу, как вывернутые вены. Земля толстым, влажным слоем липнет к ботинкам. Диван засыпан ею так, будто здесь хоронили что-то.

Подушки вспороты. Пух летает в воздухе, оседает на волосах. Кажется, что даже он обуглен.

Книги… мои книги… разорваны. Страницы, как мёртвые белые птицы, разбросаны всюду. Некоторые из них заляпаны грязью. На одной – чёткий отпечаток пальцев, размазанный по стихотворению о любви.

Но главное – на журнальном столике.

Чёрные, съеденные огнём круги. Пепел, который осыпается, едва я делаю шаг. Гарью пахнет так резко, будто пожар случился десять минут назад.

Шериф тихо:

– Мы нашли несколько точек возгорания. Он тушил их сам. Похоже… это было намеренно. Чтобы испортить, а не чтобы сжечь.

Становится холодно. Нет ничего страшнее человека, который делает больно медленно.

Думаю, что не готова. Но ноги уже идут сами.

Холодильник стоит приоткрытый. Внутри – тепловатый воздух, вонючий, как прелое молоко. Пакеты разорваны. Сливочное масло размазано по стенкам, яйца стекли на полку, смешавшись в комок жизни, которой больше нет.

На столе – ведро краски. Ярко-красной. Половина её – вылита. Столешница будто ранена.

И я вижу следы ладоней. Пальцы. Отпечатки. Он размазывал краску руками. Он… рисовал. Наслаждался процессом.

Краска стекает на пол, как кровь.

К ней липнет земля. Мука, рассыпанная из разорванного пакета. Запахи – молоко, уксус, грязь, краска – смешались в тошнотворный коктейль.

– Генри… – шепчу я. – Он делал это…

Генри кладёт ладонь мне на спину. Я чувствую, как он сам дрожит.

– Лилиан. Пойдём…

Но у меня уже нет сил держаться. Хребет будто растворился.

И тогда я вижу то, что ломает меня окончательно.

Под батареей – четыре голубя. Мёртвые. Скрученные вместе, будто кто-то хотел сделать из них узел. На некоторых – ровные, аккуратные надрезы.

Чёрные глаза смотрят в никуда.

Сердце падает куда-то в горло. Ладонь сама закрывает рот.

Я не плачу. Это больше, чем плач. Это тишина внутри, разорванная в клочья.

– Он… оставил их мне… – выдыхаю я. – Почему… зачем…

И тогда вижу последнюю точку безумия.

Большие, рваные буквы, написанные… не краской.

Цвет слишком тёмный. Оттенок – густой. Рельеф – липкий.

Кровь.

«ВИЖУ ТЕБЯ, ЛИЛИ»

Слово «тебя» написано дважды. Первое – зачёркнуто, будто он передумал. Второе – крупнее, увереннее.

Колени подгибаются. Генри успевает подхватить, притягивает меня к себе, его голос срывается:

– Всё. Всё, хватит… Лили, милая… хватит…

Держусь за него, как за последнюю связку с реальностью.

Шериф стоит рядом, блокнот в руках.

– Мисс Холлоуэй. Нам нужно провести протокол. Понимаю… но прошу, соберитесь.

Я не могу смотреть ему в глаза. Они добрые. И от этого больнее.

– Мы проверили подвал и чердак. Нарушитель ушёл. Окна вскрыты ломиком – орудие мы нашли. Криминалист уже фиксирует ущерб.

Я почти не слышу.

Он продолжает:

– Нам нужно ваше официальное заявление: проникновение, угрозы, возможные подозреваемые. Были ли раньше звонки? Сообщения? Письма?

Качаюсь на месте. Мир расплывается.

– Были.

Генри вздрагивает:

– Лили…

– Были! – мой голос срывается. – И я знаю, кто это.

Шериф произносит осторожно:

– Можете назвать.

Поднимаю взгляд. Из горла вырывается сухое:

– Николас Картрайт.

Генри будто получает удар. Спина сгибается, пальцы вжимаются в бёдра.

– Лили… нет…

– Он приходил без звонка! Звонил! Он смотрел на меня в окне! Он… он преследовал меня!

Шериф записывает. Нейтрально. Чернила ложатся на бумагу, как приговор.

– Мы проверим его алиби. Камеры. Отпечатки. Следы обуви.

Генри берёт мою руку в свои ладони.

– Лили… Ник не святой. Но он бы не сделал… – он обводит рукой разрушенный дом, – это.

Смотрю прямо ему в глаза.

– Ты не видел, как он смотрел на меня в тот день.

Генри выдыхает:

– Боюсь, что ты ошибаешься.

– На сегодня… вы здесь больше не нужны, мисс Холлоуэй, – произносит шериф спокойно.

Моргаю, пытаясь сфокусироваться на его лице.

– Как это – не нужны? Это мой дом.

– Именно поэтому, – мягко отвечает Харвуд – Сейчас это место преступления. Нам нужно закончить осмотр, собрать улики, всё задокументировать. Как только закончим, свяжемся с вами. – Он чуть склоняет голову набок: – И… серьёзно подумайте насчёт адвоката. Того, кто поможет со страховкой, оценкой ущерба. И с вашей безопасностью тоже.

Механически киваю.

Генри кладёт руку мне на плечо.

– Я отвезу её, шериф.

– Конечно. – Харвуд закрывает блокнот. – Мисс Холлоуэй, если вспомните любые детали, даже, на первый взгляд, незначительные – звоните. В любое время.

Слова пролетают мимо. Я только киваю снова, потому что так, кажется, положено.

Мы выходим.

Свежий воздух пахнет дымом и химией – где-то рядом всё ещё обрабатывают улицу реагентами. Под ботинками хрустит снег, перемешанный с грязью. Чувствую, как подкашиваются ноги. Генри подхватывает меня под локоть, ведёт к машине.

Как только дверь захлопывается, вжимаюсь в сиденье. Держалась до этого момента – перед шерифом, перед чужими глазами. Сейчас – не надо. Сейчас можно развалиться на части.

Слёзы приходят рывком. Сначала тихие, потом уже со всхлипами, которые невозможно удержать. Плечи трясёт.

– Эй, – тихо говорит Генри, разворачиваясь ко мне. – Лили. Смотри на меня.

Я не смотрю. Ладони закрывают лицо. Пальцы пахнут чем-то сладким и резким – то ли от моих духов, то ли от латекса перчаток полицейских.

– Она… – Мой голос срывается. – Она там всё делала сама, понимаешь? Каждый уголок. Каждую полку. Каждый шкафчик. И теперь… это всё… мусор.

Генри медлит секунду, потом аккуратно разворачивает мои руки, убирает их с лица. Большие ладони тёплые, пальцы чуть дрожат.

– Ты не виновата, – говорит он твёрдо. – Слышишь? Ты. Не. Виновата. Виноват тот, кто это сделал.

– Я пустила его в свою жизнь, – выдыхаю я.

– Лили. – В голосе Генри появляется сталь. – Хватит. Ты не обязана брать на себя ответственность за поступки психопата.

Стискиваю зубы.

– Не психопата. Ника.

Генри закрывает глаза на долю секунды, будто считает до трёх.

– Мы уже говорили об этом. Ты сейчас на эмоциях.

– Да! – я почти кричу. – На эмоциях! Потому что мой дом превратили в декорацию к фильму о серийном маньяке! И всё началось, как только он появился в моей жизни. До Ника всё было… нормально. Более-менее. А потом – звонки. Машина под окнами. СМС. Его дурацкие «я случайно оказался рядом». Его вечное «я просто хотел помочь»!

Генри сжимает руль так, что белеют костяшки.

– Лили, он… – Генри замолкает, меняет интонацию. – Ник не святой. Я не стану говорить, что он идеальный парень. Но я знаю, как он относится к людям, которых любит. К Кейси. Ко мне. Думаю… к тебе тоже. Он бы не стал заходить так далеко.

– Ты видел, как он смотрел на меня в тот вечер у магазина? – спрашиваю я тихо. – Как будто я – его вещь. Его идея. Его… зависимость. Ты не был там. Не видел. – Голос дрожит, но я не останавливаюсь. – Он всё время появлялся из ниоткуда. Знал, когда я выхожу. Где буду. Я думала – это просто совпадения. Потом – забота. А теперь вижу, что это контроль. И этот голос… Этот смех. Это «обожаю, когда ты злишься»… Это же он, Генри. Это всё он!

Генри долго молчит. Только дворники скребут по лобовому стеклу, размазывая снег.

– Мне кажется, ты соединяешь слишком много точек, – наконец говорит он. – И дорисовываешь там, где пусто.

– А мне кажется, ты не хочешь даже подумать, что твой племянник может быть… таким. Ты защищаешь его, потому что он – семья. А я кто? Просто внучка женщины, которую ты когда-то любил.

Эти слова ранят его. Вижу, как чуть дёргается уголок губ, как напрягается линия плеч.

– Это нечестно, – тихо говорит он. – Ни по отношению ко мне, ни по отношению к нему.

– Нечестно – то, что сейчас творится в моём доме, – шепчу я.

В салоне пахнет холодным воздухом, бензином и чем-то сладким. Всё это вдруг кажется чужим.

– Отвези меня к себе, пожалуйста, – говорю глухо. – Я не хочу больше смотреть на это.

Генри заводит мотор.

Мы едем какое-то время в тишине. Снег летит навстречу, как шумовая завеса, отрезающая нас от всего остального мира. Прижимаюсь виском к холодному стеклу, ощущаю, как к щекам снова липнут мокрые пряди волос.

Где-то на середине дороги выдыхаю:

– Позвони ему.

– Кому? – Генри переключает передачу, не сразу понимая, о чем речь.

– Нику. – Слова даются тяжело. – Если это он… он сейчас в городе. Я это чувствую. Позвони. Узнай, где он.

Генри сжимает губы.

– Лили…

– Пожалуйста, – перебиваю я. – Или ты боишься услышать правду?

Он бросает на меня короткий взгляд – усталый, злой и одновременно полный заботы. Затем, не отвечая, паркуется у обочины, вытаскивает телефон.

Я задерживаю дыхание.

Гудки идут недолго.

– Алло, – раздаётся в салоне знакомый голос. Сонный, ленивый, с привычной хрипотцой.

У меня холодеют пальцы.

– Ник, это Генри, – говорит он ровно. – Где ты?

Короткая пауза.

– Как это – где? – лениво откликается Ник. – Дома.

Генри хмурится.

– Уточни, пожалуйста.

– У тебя, дядя, – голос Ника становится раздражённым. – У меня есть другой дом? Я приехал сегодня. С каких это пор мне нужно подавать письменное заявление, чтобы вернуться в родной дом?

В висках начинает стучать.

Он. В городе. Был здесь, когда ломали мой дом. Когда писали на стене «вижу тебя, Лили». Когда разливали краску по стенам.

Генри переводит взгляд на меня – как будто проверяет, не ослышался ли.

– Ты не говорил, что вернёшься, – медленно произносит он.

– Не знал точно, – отрезает Ник. – Всё равно на каникулах собирался. Что случилось? Почему голос такой… напряжённый?

Впиваюсь ногтями в ладони, чтобы не вырвать у Генри телефон и не заорать прямо в трубку. «Что случилось?! Ты серьёзно?!»

– Потом объясню, – говорит Генри. – Мы едем. Будь дома.

– Я никуда и не собирался, – бурчит Ник. – Жду.

Связь обрывается. В салоне повисает тяжёлая тишина.

Генри медленно ставит телефон в держатель. Его пальцы чуть дрожат – совсем чуть, но я замечаю.

У меня внутри всё кипит.

Мы въезжаем во двор Генри – жёлтый свет из окон, снег ложится на ступени, не успевая растаять. Машина едва притормаживает, как я вылетаю наружу, хлопая дверью так, что стекло звенит.

– Лили! Подожди! – Генри торопится за мной, но он старше, медленнее передвигается по снегу, а я бегу так, будто у меня горит земля под ногами.

Не чувствую холода. Не чувствую ног. В груди – один сплошной огонь.

Врываюсь в дом, распахиваю дверь так, что петли протестующе скрипят. Через секунду мои ботинки уже на ковре, снег тает под подошвами, заливает водой деревянный пол. Я не раздеваюсь. Не могу. Мне нужно видеть его. Сейчас.

– Лили, стоп! – Генри пытается схватить меня за локоть. – Давай… поговорим спокойно. Пожалуйста. Не надо так…

– Поздно, – выдыхаю я. – Слишком поздно.

Иду по коридору к комнате Ника, и шаги стучат так громко, будто я иду по пустому амбару. Дверь его комнаты в конце – она приоткрыта. Свет полосой падает в коридор.

Генри опять произносит:

– Лили, не стоит вот так… давай сначала…

Но я уже толкаю дверь.

С размаху.

Она ударяется о стену так, что звук разрывает дом пополам.

Ник стоит посреди комнаты.

Голый торс. Только брюки. В руках – тёмная толстовка, которую он, судя по положению рук, пытался надеть.

Он застывает.

Словно кто-то нажал кнопку «пауза».

Глаза расширяются. Зелёные, чуть прищуренные от яркого света лампы. Капля воды скатывается с его ключицы – видно, что он только что вышел из душа. Волосы влажные, растрёпанные.

Выглядит усталым. Замершим. Абсолютно неподготовленным к тому, что я ворвусь в его комнату.

– Лили?.. – голос хриплый, озадаченный. – Ты… что ты делаешь…

– ЧТО Я ДЕЛАЮ?! – голос срывается на крик. Я не узнаю себя. – Ты спрашиваешь, что Я делаю?!

Ник моргает. Секунда. Вторая.

– Что произошло? – Он поворачивается ко мне, всё ещё держа толстовку в руках, будто не зная, стоит ли её надеть или она помешает ему защищаться. – С тобой что-то случилось? Ты плакала? Почему ты…

– Не притворяйся! – кричу я. Голос дрожит. Снег тает на моих волосах, вода стекает по шее. – Не делай вид, что не понимаешь! Ты же… – я задыхаюсь, – следишь за мной!

Ник будто получает удар.

Настоящий.

Глаза расширяются ещё сильнее. Он делает шаг ко мне – инстинктивно, по-человечески, чтобы понять, помочь, что-то сказать, – но я отступаю назад так резко, что спотыкаюсь о ковёр.

Его лицо меняется. Замирает. Потом – чуть хмурится. Поднимает руки ладонями вперёд, как будто я – раненое животное, которое может броситься.

– Стоп. Стой. Что? – он еле выговаривает. – Я… Лили, о чём ты говоришь?

– НЕ ВРИ МНЕ! – голос срывается. Слёзы обжигают глаза, но я не моргаю. – Пока тебя не было – ВСЁ было спокойно! Ни звонков! Ни писем! Ни машин у дома! НИЧЕГО! И как только ты появляешься – начинается это! Сталкер стоит напротив магазина! Дом уничтожен! И ты… ты ЗДЕСЬ! В ЭТОТ ДЕНЬ!

Он моргает. Дважды. Очень медленно поднимает руку и проводит ладонью по мокрым волосам.

– Лили… – выдыхает он. – Ты серьёзно думаешь… что это я?

Сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони.

– А кто ещё, Ник?! Кто ещё?!

Ник приподнимает брови – от потрясения, не от дерзости.

Он выглядит… потерянным. Не злым. А ошеломлённым. Как будто ему сказали, что он ночью убил человека, но он этого не помнит.

– Лили… – Он качает головой, медленно, будто каждое движение причиняет ему боль. – Я… я даже не знал, что ты… что у тебя такой… чёрт… – Он проводит рукой по лицу. – Когда я уехал… я думал, ты меня просто ненавидишь, но… следить?! Звонки?! Лили, я НИЧЕГО об этом не знаю.

– Ты лжец, – выдыхаю я. Голос колет изнутри. – Я видела серую машину. Слышала голос. Ты знал, где я. Когда я… – голос срывается, – когда я плакала, ты сказал… что тебе это нравится. Что я… должна быть твоей.

Ник замирает, как будто пытается осознать услышанное.

Он медленно надевает толстовку, не сводя с меня глаз. Движения резкие, нервные. Плечи напрягаются.

– Лили… – говорит он уже тише. – Я не тронул бы тебя. НИКОГДА. Ты… – Он сглатывает. – И я бы не стал… это… твой дом? Его… спалили? Кто-то… был внутри?

Зажмуриваюсь на секунду, чтобы не видеть его лицо.

Генри сзади делает шаг вперёд.

– Ник, – произносит он резко. Голос непривычно твёрдый. – Ты должен дать объяснения. И лучше – честные.

Ник переводит взгляд на дядю.

– Я только что приехал, – говорит он. – Серьёзно. Только. Что. Приехал. Хотите – проверяйте камеры на трассе. Хотите – проверяйте телефон. Я ничего не делал.

Он смотрит на меня.

И в его взгляде – не злость.

А… боль.

– Ты правда так думаешь обо мне? – тихо спрашивает Ник.

Я не успеваю ответить.

Генри мягко берёт меня под локоть.

– Лили, – говорит он тихо, – пойдём. Пожалуйста. Дай мне поговорить с ним. Один на один. Ты… слишком на нервах.

Мне хочется кричать: «Я не на нервах! Я права!» Но голоса уже нет.

Генри осторожно выводит меня в коридор. Его пальцы тёплые. Лицо напряжённое, но доброе.

– Пожалуйста, иди к себе. В комнату. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Я поговорю с Ником. Если он… если в его словах будет хоть что-то подозрительное… я сам отвезу его в участок.

Горло сжимается.

Киваю.

Мне нечем дышать.

Захлопываю за собой дверь гостевой. Приваливаюсь к ней спиной. Воздух рвётся в грудь болезненно, неровно. Мир качается.

Ищу сумку.

Она лежит на стуле. Хватаю её так резко, будто в ней кислород. Пальцы роются, цепляются за бумаги, чек, ручку, упаковку салфеток, пока наконец не нахожу визитку. Белая. С тиснением. «Эндрю Коллинз».

Надпись ровная, аккуратная. Как и он сам.

Набираю номер, едва попадая по экрану дрожащими пальцами.

Гудок.

Второй.

Он поднимает сразу, будто держал телефон в руках.

– Лили? – Голос удивлённый, мягкий, чуть взволнованный. – Рад тебя слышать. Всё хорошо?

И я ломаюсь.

Словно кто-то дотронулся до тонкого льда, и он треснул.

– Эндрю… – шепчу я еле слышно, – мне… нужна твоя помощь…

Он выдыхает:

– Где ты?

Слова тихие. Но в них – такой отклик, такое участие, будто он стоял в дверях и ждал, пока я позвоню.

– Скажи, где ты. Я приеду немедленно.