Глава 13

В воздухе стоит запах морозной земли и далёкого дыма – тот самый, что появляется в Эшфилде после заката, когда люди начинают топить камины. Выхожу на крыльцо резко, почти отталкивая дверь локтем, будто боюсь, что меня остановят. Сердце грохочет в ушах, как поезд, несущийся по рельсам слишком быстро.

Сейчас поздний вечер – за пределами крыльца уже почти ночь. Небо темнеет стремительно, фонари во дворе Генри бросают на снег длинные жёлтые полосы света. В голове шумит, будто кто-то включил радио на плохой частоте. Жду всего секунду, но она кажется вечностью – и вдруг фары заливают двор белым светом.

Машина Эндрю подъезжает плавно, почти бесшумно. Как будто он старался не напугать меня ещё больше. И всё равно внутри всё сжимается так, что дышать становится тяжело.

Делаю шаг вперёд – и облегчение накрывает резкой волной. Меня бросает в его сторону так быстро, что я сама удивляюсь этому порыву. Мне просто нужно добраться до его машины. До человека, который обещал помочь.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю дотронуться до ручки, и Эндрю выходит навстречу. Его лицо подсвечено фарами: спокойное, внимательное, чуть встревоженное. Он сразу подаётся ко мне, обнимая крепко, так крепко, что на секунду у меня перехватывает дыхание.

– Лили… – Его голос тёплый, низкий. – Что случилось?

Вцепляюсь в него пальцами, словно боясь провалиться в темноту позади.

– Всё… всё сразу, – тараторю я, слова срываются, путаются. – Дом. Звонки. Надписи. Разбитые окна. Краска. Я думала, что это Ник, я… я уверена. А потом… – Дыхание сбивается, грудь сжимается. – Потом я подумала, что если он совсем сходит с ума… мне нужно… кто-то, кто знает, что делать.

Эндрю проводит ладонью по моим волосам, осторожно, успокаивающе.

– Эй, эй, тихо, – шепчет он. – Ты в безопасности. Сейчас ты со мной.

Мне хочется провалиться в эти слова. Повиснуть на них, как на спасательном круге.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Давай по порядку. Ты уверена, что это Ник? Ты видела его? У тебя есть доказательства?

– Я… – Я нервно сглатываю. – Нет. То есть… я думала…

Эндрю мягко наклоняет голову.

– Я юрист, помнишь? – Его голос становится чуть твёрже. – Пока нет доказательств, никто не может заставить Ника поехать в участок. И Генри тоже. Но если мы найдём хоть что-то… хоть крупицу… обещаю, мы это используем. И тебя никто больше не тронет.

Киваю слишком быстро, словно боюсь, что он передумает.

Он открывает для меня переднюю дверь.

– Садись. Сначала отвезу тебя в город. Немного отвлечёмся. Там красиво – Рождество всё-таки.

Он улыбается. Я на секунду забываю, что мир вокруг меня рушится.

– Хорошо… – шепчу в ответ.

Мы едем по заснеженной дороге, и город встречает нас огнями. Эндрю держит руль одной рукой, второй едва заметно касаясь моей – как будто проверяет, здесь ли я. В центре площади шумно: гирлянды сияют, витрины мерцают, ходят люди с пакетами подарков.

– Хочешь горячий шоколад? – спрашивает Эндрю, наклоняясь чуть ближе.

– Да… наверное.

Он покупает мне тёплые варежки, мягкий шарф, какой-то милый брелок с камелией – белой, зимней. Пытаюсь возразить, но он только качает головой.

– Пожалуйста, не спорь. Тебе нужно хоть что-то хорошее сегодня.

Мы идём вдоль домов, и начинается лёгкий снег. Воздух становится чище, светлее. И вдруг замечаю над собой ветку. Омела.

Эндрю тоже поднимает взгляд.

– Знаешь традицию? – спрашивает он, и голос становится тише.

– Если стоишь под омелой… – Я сглатываю. – Нужно… поцеловаться?

Он чуть улыбается.

– Да.

Холодный воздух касается щёк. Дыхание смешивается с паром его дыхания. Его пальцы касаются моей щеки, тёплые, аккуратные. И прежде чем успеваю испугаться – он наклоняется ближе.

Поцелуй получается мягким. Нежным. Медленным. Тёплым. Будто всё вокруг нас исчезает.

Закрываю глаза – и на секунду чувствую себя в безопасности. Просто существую в этом мгновении.

Когда мы отстраняемся друг от друга, даже не знаю, что сказать. Внутри всё переворачивается.

Эндрю слегка улыбается и отходит к маленькому ларьку:

– Куплю горячий шоколад. Не уходи, ладно?

Киваю, оставаясь на месте, прижимая варежки к груди.

Телефон вибрирует. На экране – неизвестный номер.

И сообщение:

«Понравился мой подарок?»

Меня окатывает холодом. В глазах темнеет. Сердце падает куда-то вниз. Оглядываюсь по сторонам. Люди ходят, смеются, разговаривают, но мне кажется, что каждый из них может быть им.

И в этот момент замечаю Эндрю. Он стоит у ларька. Кладёт телефон в карман. На секунду сердце обжигает тревогой, но Эндрю подходит ко мне – спокойный, тёплый – и я отбрасываю мысль.

– Что-то случилось? – спрашивает он, замечая мой бледный вид.

Бросаюсь к нему в объятия.

– Я… я не хочу возвращаться к Генри. И к Нику. Не хочу видеть Ника. Он… он мне противен.

Эндрю проводит ладонью по моей спине.

– Тогда поехали в мой старый дом. Там никто нас не найдёт.

– Ты… там один?

Он кивает.

– Мама ночует у сестры. Весь дом только наш.

Мне хочется верить. Мне нужно верить.

– Поехали, – выдыхаю я.

И мы едем.

Ночь сгущается так быстро, что кажется – кто-то укрывает небо над нами огромной чёрной тканью. Свет фар ещё держится, прорезает лес узким туннелем, но этот свет – как спичка в пещере: хрупкий, жалкий, почти бессильный. Ещё метр – и всё впереди снова утонет в мраке.

Дорога узкая, будто вытянутая нитка, которая может лопнуть в любой момент. По обе стороны – лес, слишком плотный, слишком тёмный, будто деревья двигаются и сближаются, подступая к машине.

Эндрю что-то напевает себе под нос. Мелодия мягкая, невнятная, но до меня доходит лишь вибрация его голоса – как дрон, как гул далёкого трансформатора. Мне кажется, что он напевает слишком тихо, слишком размеренно для человека, который едет ночью через этот проклятый лес. Слишком спокойно.

А у меня внутри – спазм.

С каждой минутой лес подступает ближе. Ветки тянут к дороге длинные чёрные пальцы, будто хотят поцарапать стёкла. Сижу, сжав руки на коленях, пытаясь дышать ровно, но сердце глухо бьётся в горле.

Руль в руках Эндрю будто живой. Его плечи расслаблены, движения плавные. Профиль подсвечен приборной панелью – идеальная линия скулы, мягкая тень под нижней губой, высокий лоб. Лицо настолько собранное и спокойное, что рядом с ним я чувствую себя дрожащей, маленькой, глупой. Как мокрый воробей, забившийся под крышу чужого дома

– Мы почти приехали, – бросает он, не отрывая взгляда от дороги.

Но едва он произносит это, машина вздрагивает, дёргается, будто под ней что-то вырвалось из-под земли, и останавливается. Секунда – и свет фар исчезает. Салон тонет в кромешной тьме.

– Чёрт, – выдыхает Эндрю. Голос всё ещё ровный, но в нём появляется напряжение. – Похоже… аккумулятор. Подожди минуту, Лили. Я посмотрю.

Он открывает дверь. Воздух снаружи холодный и влажный, он врывается в салон, как ледяной удар. Хлопает дверь, и тишина падает сверху, накрывая меня, как крышка гроба.

Я остаюсь одна.

В абсолютной, живой темноте.

Слышу только собственное дыхание. Оно рваное, слишком громкое. Пытаюсь выровнять его – и только хуже. Тишина будто затекает в уши, давит, становится вязкой. Сердце бьётся так шумно, что мне кажется, лес слышит его тоже.

– Эндрю?.. – шепчу я. – Ты… ты там?

Ответа нет.

Снова.

– Эндрю?.. – повторяю тише, почти как ребёнок.

Тьма остаётся тьмой.

И вдруг – резкий, отвратительный, хлёсткий УДАР в стекло моей двери.

Визжу. Не просто вскрикиваю – визжу так, будто смерть схватила меня за горло. Всё тело дёргается, колени ударяются о панель, пальцы цепляются за сиденье. Я вижу – или мне кажется, что вижу – тёмный размазанный силуэт.

Потом – второй удар.

Я успеваю различить форму.

Кролик. Мёртвый.

Окровавленный.

Его маленькое тело распластано по стеклу, оставляя красные, липкие следы, похожие на человеческие пальцы. Уши раскинуты, будто он пытался взлететь. Кровь тягучими нитями стекает вниз.

Кричу так, что дерет горло. Звука почти не слышу – уши заложены страхом.

Дверь с моей стороны распахивается.

Сквозь холод и черноту выхватываю лицо Эндрю – бледное от света его телефона, с широко раскрытыми глазами. Он стремительно наклоняется ко мне, хватая меня за плечи.

– Кролик! – я кричу так громко, что боль простреливает горло. – Там был кролик! Мёртвый кролик! Он ударился в окно, я видела! ВИДЕЛА!

Эндрю на секунду замирает – но не так, как замирает человек, внезапно испуганный. Нет. Его реакция… ровная. Слишком ровная. Будто он слышит это не впервые. Будто заранее знал, что я скажу именно это.

Он медленно поднимает ладони – открытые, пустые – и наклоняется ближе. Его тень скользит по моим ногам в слабом свете, пробивающемся из приоткрытого капота.

– Лили… – его голос такой мягкий, словно он укладывает меня в постель. – Тихо. Дыши. Всё хорошо. Я здесь.

– Нет! – Я тру ладонями лицо, пытаясь стряхнуть липкий страх. – Нет, всё не хорошо! Он ударился прямо в окно, я слышала! Я видела кровь, Эндрю, видела!

Он подходит ещё ближе, его лицо оказывается почти в упор. Фары не работают – но отражённый от снега свет делает его черты резче: губы бледные, глаза блестят, как мокрый камень.

– Лили, – произносит он почти шёпотом, – посмотри на меня.

Я, задыхаясь, поднимаю взгляд.

– Здесь нет кролика.

– Как это нет?! – Я хватаю дверцу, дрожу, дёргаюсь. – Я видела! Он ударился в стекло, Эндрю! Ты должен был услышать!

Он медленно, очень медленно берет мою ладонь в свою – и этим движением будто выкачивает весь воздух вокруг.

– Давай ещё раз, – говорит он тем же тоном, каким успокаивают больного ребёнка. – Лили. Здесь. Не. Было. Кролика.

У меня дрожат пальцы.

– Но… я…

Он наклоняется чуть ближе, его тёплое дыхание касается моего виска, и я чувствую, как подбородок начинает дрожать ещё сильнее.

– Ты очень испугалась, – продолжает он мягко-мягко. – После того, что случилось с твоим домом… неудивительно. Но ты видишь – смотри. – Он указывает на стекло. – Оно чистое. Никаких следов. Ни крови. Ничего.

Я медленно-медленно перевожу взгляд. Стекло действительно чистое. Без единого пятнышка.

Сердце уходит куда-то вниз. Хватаюсь за край сиденья – иначе упаду.

– Но… – слова рвутся, ломаются, как тонкий лёд. – Но я… видела…

Эндрю, аккуратно касаясь, проводит пальцами по моим волосам.

– Страх играет с восприятием, – шепчет он. – У тебя слишком много стресса. Слишком много боли. Иногда мозг рисует то, чего нет. Это нормально. Ты не сходишь с ума. Ты просто… устала.

Мой пульс скачет так, будто сейчас прорвётся через кожу.

– Думаешь, я… придумала?.. – спрашиваю детским голосом.

Он смотрит прямо в глаза. Слишком внимательно.

– Нет. Я думаю, что ты устала. И что тебе нужно, чтобы кто-то держал тебя.

Он обнимает меня. Так уверенно, что моё сопротивление ломается, как тонкая ветка под снегом. И на секунду мне кажется… кажется, что и вправду усталость могла сыграть со мной жестокую шутку. Что страх сделал из тени – зверя. Из хруста льда – удар. Из пятна света – кровь.

Что если… не было никакого кролика?

Но под этой мыслью шевелится что-то тонкое, едва ощутимое – тревога. Как игла под кожей.

Эндрю гладит меня по спине.

– Всё хорошо, Лили. Я защищу тебя от всего мира. Обещаю.

Его слова укутывают меня теплом. Но под этим теплом – что-то слишком горячее. Почти обжигающее.

Он касается моих губ так мягко, будто спрашивает разрешения. Но через секунду поцелуй становится глубже. Настойчивее. Его рука скользит к моей талии, притягивает ближе. Слишком близко.

– Эндрю… – выдыхаю я, чувствуя, как его пальцы крепче сжимаются на моей талии.

Он будто не слышит. Поцелуи становятся жёстче. Губы жарче. Его дыхание горячее, тяжёлое, рваное.

Я отстраняюсь – точнее, пытаюсь.

– Эндрю, погоди…

Он замирает.

На секунду – всего секунду – его лицо становится другим: хищным, раздражённым, похожим на маску зверя, у которого отняли добычу.

Но это выражение исчезает так же быстро, как и появляется.

Он накрывает это взглядом – мягким, виноватым, почти ласковым.

– Прости, – шепчет. – Я… увлёкся. Ты такая… – он глотает слово, будто выбирает более правильное. – Удивительная. Не хотел тебя напугать.

Медленно выдыхаю.

– Всё… хорошо. Просто… я испугалась.

Он улыбается – мягко, идеально.

– Конечно. Поедем домой, ладно?

Телефон вибрирует.

На экране высвечивается – Ник.

Грудь сжимается.

– Да что тебе нужно?! – срываюсь я и сбрасываю звонок.

Эндрю смотрит на телефон, и уголок его губ чуть, едва заметно дёргается.

– Хочешь, выброшу его в окно? – спрашивает он легко, полушутя.

И вдруг это действительно звучит как идеальное решение.

– Да… – выдыхаю я. – Отличная идея.

Эндрю ненадолго отстраняется – так резко, что холодный воздух мгновенно заполняет пространство там, где секунду назад была его ладонь. Кажется, будто из меня выдернули какой-то невидимый провод, и по телу пробегает дрожь – не только от холода.

Эндрю делает несколько шагов назад, его силуэт выхватывает слабый отражённый свет – тёмная фигура на фоне бесконечной зимней ночи. Казалось бы, обычное движение: закрыть капот, проверить что-то под машиной. Но в его пластике есть что-то слишком спокойное. Слишком выверенное.

Он наклоняется к капоту – плавно, почти лениво. Снег скрипит под его ботинками короткими резкими нотами. Пальцы скользят по металлическому краю. Его профиль – острый, строгий, будто вырезанный из стекла: ровная линия челюсти, лёгкая ямочка на подбородке, губы собранные, тонкие.

Капот падает с глухим звуком. Эндрю вытирает ладони друг о друга, будто стряхивает невидимую пыль.

Садится на место водителя. Дверь хлопает, и мир снова сжимается до размеров салона.

– Ну что, попробуем ещё раз, – произносит он так спокойно, будто никаких криков несколько минут назад не было.

Поворачивает ключ.

Мотор фыркает – старчески, хрипло. Вибрация пробегает по полу, поднимается по моим ногам.

Второй рывок.

Третий.

Двигатель вздрагивает, будто просыпается от кошмарного сна – и вдруг оживает.

Вспышка света разрезает темноту, как удар молнии, на мгновение делая всё вокруг – деревья, снег, дорогу – плоскими, картонными. И только Эндрю выглядит объёмным. Настоящим. Слишком настоящим.

Он поворачивается ко мне – ровно настолько, чтобы я увидела его улыбку. Она вежливая, мягкая, как у врача, сообщающего пациенту, что операция прошла успешно.

Машина плавно разворачивается, колёса цепляют снег, оставляя глубокие следы. И мы въезжаем в ночь.

Узкая дорога стелется под фарами как лента – блестящая, ледяная. Лес поглощает всё: звук двигателя, стук моего сердца. Стволы деревьев мелькают справа и слева, словно сотни наблюдающих фигур.

Я смотрю на Эндрю.

Не могу не смотреть.

Свет фар подчеркивает его профиль: чёткая линия носа, высокий лоб, скулы – острые, как лезвие. Он красивый. Настолько красивый, что рядом с ним я чувствую себя… глупой? Маленькой? Беспомощной? Его уверенность – как плотный воздух. Давит. Заполняет всё.

И всё же… внутри что-то шевелится. Слишком много эмоций в груди: страх, облегчение, благодарность, смятение. И среди них – неопределённость. Будто маленькие бабочки бьются внутри, но они не про любовь. Они про тревогу.

Но я не понимаю этого.

Продолжаю разглядывать его, ищу что-то неправильное в лице. Неуверенность. Тень сомнения. Но вижу только идеальность. Слишком ровные жесты. Слишком гладкие слова. Слишком безупречная реакция на любой мой испуг.

Он замечает мой взгляд.

– Всё хорошо? – спрашивает мягко.

Слишком мягко.

– Да… – вздыхаю я, хотя самой не верится.

Дорога уходит вперёд, и на мгновение кажется, что мы летим в пустоту.

Внезапно – вибрация. Телефон в моей руке светится, словно горячий уголь.

Ник.

Сообщение:

«Где ты? Скажи! Умоляю».

Меня пронзает злость – резкая, как щёлкнувшая ветка.

– Оставь меня в покое! – шиплю я и сразу же смахиваю уведомление.

Эндрю замечает это боковым зрением.

– Упрямый парень, – произносит он словно невзначай.

– Это уже просто… навязчивость! – выдыхаю я. – Я не хочу его слышать.

– Заблокируй его, – полуулыбка тянет его губы. – Могу помочь.

Но в темноте его глаза блестят странно – слишком внимательные, слишком заинтересованные.

И всё же… сейчас это звучит как освобождение.

– Отличная идея, – отвечаю я.

Он хмыкает, удовлетворённо, почти незаметно – будто поставил очередную галочку.

Машина катится по дороге всё глубже в ночь. Воздух в салоне густой. Тёплый. И всё равно мне холодно.

Эндрю протягивает руку, легко касается моих пальцев.

– Всё будет хорошо, Лили.

И я киваю.

Хотя внутри бушует что-то беспокойное.

Что-то, чему я пока не могу дать название.