глава одинадцатая

Шекспировские страсти и византийские законы

Кабинет принца Эдуарда в Мальборо-хаусе был окутан сизым дымом крепкой гаванской сигары. Берти сидел в глубоком кресле, разглядывая племянника сквозь золотистое сияние бокала с хересом. На столе лежали чертежи «Виккерса» и меморандумы Форин-офиса, но сейчас их вытеснила тема куда более взрывоопасная, чем любые пороховые погреба.

— Ты настроен решительно, мой мальчик, — произнес Эдуард, и в его голосе смешивались восхищение и тревога. — Виктория тоже. Я не видел её такой... живой с тех пор, как она была ребенком. Но давай смотреть правде в глаза: что скажет Ники? Он так и не прислал официальной бумаги с императорской печатью.

Георгий встал, застегнул пуговицу сюртука и посмотрел дяде прямо в глаза.

— Я приехал сюда не как турист и не как дипломат, дядя. Я приехал как мужчина, который знает цену своей жизни. Я хочу официально просить руки вашей дочери, Ваше Высочество.

Принц Уэльский тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Матушка-королева согласна, — признал он. — Она видит в тебе ту сталь, которой не хватает нынешним европейским принцам. Ты — прекрасная партия для Виктории, и, видит Бог, я был бы счастлив видеть её в России рядом с тобой. Но я еще не король, Георгий. А у тебя нет согласия императора. Ты предлагаешь мне прыгнуть в пропасть без страховки.

— Но обручение может состояться? — Георгий подался вперед. — Здесь, в Лондоне. Тайное или частное, но связывающее нас обязательством, которое нельзя будет разорвать.

Берти задумчиво постучал пальцами по столу.

— Да, вполне. Обручение — это еще не венчание, это декларация намерений. Но ты понимаешь, что этим ты навлекаешь на себя ярость Николая? По вашим законам и традициям, обручение — это торжественный акт, который происходит перед самой свадьбой, когда невеста уже приняла православие и получила титул великой княгини. Ты хочешь перепрыгнуть через три ступени сразу.

— Религия — это вопрос политики, а сердце — вопрос жизни, — вздохнул Георгий.

— Ради Виктории я бы и магометанство принял, дядя Берти! Лишь бы она была моей, а наши страны перестали точить ножи друг на друга.

Эдуард поперхнулся хересом и разразился громовым хохотом, от которого задрожали хрустальные подвески на люстре.

— Ого! Ваш пыл достоин Шекспира, Жорж! — принц вытер слезы выступившие от смеха. — Слава Богу, что об этом не слышит ваш обер-прокурор Синода . Его бы хватил удар на месте. Принять ислам ради английской принцессы... Боюсь, в Петербурге это сочли бы за объявление войны небесам!

Когда смех утих, Берти стал серьезным. Он понимал, что за этой бравадой скрывается железная воля человека, который не намерен отступать.

— Послушай меня, — Эдуард понизил голос. — Я дам тебе это обручение. В моей частной часовне, завтра вечером. Без прессы, без официальных нот. Но мы пригласим свидетелем лорда Солсбери. Пусть британское правительство увидит, что наш союз скреплен не только подписями на меморандумах по Персии, но и кровными узами.

— Это именно то, что мне нужно, — кивнул Георгий.

— Но будь готов, — добавил Берти, поднимая палец. — Когда ты вернешься на «Полтаве» в Кронштадт и Ники узнает, что его Наследник обручился с англичанкой-протестанткой без его воли... шторма в Ла-Манше покажутся тебе легким бризом по сравнению с тем, что устроят тебе в Царском Селе.

— Я пережил Абас Туман, дядя. Я переживу и гнев брата. У него есть дочери, а у меня — правда и поддержка величайшей империи мира.

Разговор в кабинете закончился крепким рукопожатием. Двое мужчин — один будущий король, другой Наследник — заключили сделку, которая выходила далеко за рамки семейного союза.

Георгий идет на прямой конфликт с законом Империи.Обручение делает невозможным откат переговоров по флоту и Персии. Британия не выдаст «своего» зятя.«Магометанство» было шуткой, но оно показало Эдуарду, что Георгий — игрок новой формации, для которого прагматизм и страсть выше догм.

Выходя из кабинета, Георгий столкнулся в коридоре с Викторией. Она ждала, прижав руки к груди. Он просто улыбнулся ей — и она всё поняла по его глазам.

— Завтра, Тория, — прошептал он. — Завтра мы станем единым целым. И пусть весь мир попробует нас разлучить.