Глава 18

Марина

— М-м-м, — тихонько застонала я сквозь сон, почувствовав прикосновение к плечу.

Попыталась удержать соскальзывающее одеяло, но не смогла и нехотя приоткрыла глаза. Колышущийся огонёк стоящей на тумбочке рядом с кроватью свечи был единственным источником света в погружённой во тьму комнате.

— Пора вставать, — Виктор сдёрнул одеяло с моих ног, когда я снова потянулась за ним.

— Зачем? — спросила сонно.

Убрала с лица волосы и посмотрела в совершенно тёмное окно. Ни намёка на рассвет. Ни единого проблеска. Если ему пришла в голову идея очередного шедевра, случилось это совсем не вовремя. Не знаю, откуда у него взялись силы, сама я едва могла держать глаза открытыми, не говоря уже о том, чтобы о чём-то думать.

— Может быть, мы отложим поход в твой подвал ещё хотя бы на пару часов? — я села на постели. Подтянула к себе ноги и, обхватив колени руками, опустила голову. Свеча источала всё тот же густой, искушающий запах шоколада и ванили. Сейчас он успокаивал, окружал теплом. Я всё-таки прикрыла глаза. Почувствовала, что Виктор поднялся, и поняла — нет, не можем.

В дверь комнаты негромко постучали. Я думала, Виктор откроет, но вместо этого он включил свет — несколько висящих по углам комнаты бра.

— Это твоя спальня? — спросила, осматриваясь.

Помимо широкой, с кованной спинкой и двумя причудливо изогнутыми столбиками в изножье постели, здесь было два кресла, в одном из которых он сидел вчера. Стеклянный, с отделкой из металла и дерева столик с висящим над ним панно из разноцветных лоскутов самых разных тканей. В углу на комоде я увидела оформленный в стиле ретро музыкальный центр, возле него — гору лежащих в хаосе дисков.

— Да, — Виктор откинул одеяло и встал. Четыре звезды, самая крупная из которых лучами касалась едва ли не самого паха, напоминали комету, и я против воли вспомнила, как ночью касалась её, как обрисовывала пальцами и кончиком языка. Марчелло зашёл в ванную и почти сразу вышел, оборачивая вокруг бёдер полотенце.

Только я, смирившись, собралась подняться, он всё-таки отворил дверь. В руках его оказался поднос. Подойдя, он опустил его на постель рядом со мной и, взяв чашку кофе, молча отпил.

— Почти романтично, — со вздохом, я взяла вторую. Вряд ли кофе был способен помочь мне проснуться, но попробовать всё-таки стоило.

На широкой тарелке рядом лежало несколько напоминающих пончики булочек. Судя по исходящему от них аромату, выпечены они были совсем недавно. Поставив чашку на поднос, Виктор взял один, гуще всех присыпанный сахарной пудрой, и подал мне. Тесто действительно было ещё тёплым. Пальцы наши соприкоснулись, но убирать руку он не спешил. Как и я.

— Пончики? — я всё-таки сделала это первой. — Опять банально.

Почти неуловимая, только слегка обозначившая ямочку улыбка тронула его губы. Дождавшись, пока я поднесу пончик ко рту и надкушу, он ответил:

— Зепполе,

Тесто было воздушным и очень нежным. Сразу же я ощутила на языке неповторимый вкус молочно-сливочного, чуть сладкого крема. На губах осталась сахарная пудра, и я поспешила слизать её. Виктор пристально смотрел на меня, будоража, одним этим взглядом возвращая во вчерашний вечер и ещё не подошедшую к концу ночь. Только что я казалась себе измотанной и пресыщенной, сейчас же снова чувствовала лёгкий трепет. Отпила немного кофе, пытаясь отогнать этот странный дурман.

— Их, как правило, делают с заварным кремом, мёдом или рикоттой. С рикоттой мне нравится больше всего, — он протянул руку и коснулся моей губы.

Я замерла с чашкой в одной руке и итальянским пончиком, название которого вылетело из головы, едва я почувствовала на губах пальцы Виктора. Он провёл по нижней, потом дотронулся до уголка рта. Коснулся подбородка — медленно, едва ощутимо.

— Пудра, — глядя мне в глаза. Слизал сахар с пальцев и опять дотронулся до моего лица. Стёр остатки сахара и, высвободив пончик у меня из руки, поднёс ко рту.

— Открывай шире, — гипнотизируя взглядом. Я и сама не поняла, как послушно сделала это — раскрыла рот и укусила. Виктор сделал то же.

— Пудра, — уже я коснулась его губ.

— Неправда, — он перехватил мою руку. Выдавил на пальцы творожный сыр и вымазал их сахаром. Поднёс ко рту и облизал — вначале все разом, а потом по одному.

Чашка у меня в руке покачнулась. Я неровно вдохнула. Виктор облизывал палец за пальцем — подушечки, сгибы. Раздвинул безымянный и средний и лизнул между ними. Вся я покрылась мурашками, между ног потянуло так, что я инстинктивно напрягла живот. Сжала ручку чашки, самой себе приказывая опомниться, но сделать этого не получалось. Виктор дошёл до мизинца. Как и с остальных, слизал сыр, прикусил кончик и подул на него, потом между пальцами. Отпустил мою руку.

— Да, с рикоттой мне нравится больше всего, — голос его стал чуть сиплым, совсем низким. — Теперь точно.

Он подал мне второй пончик, немного более плотный на вид.

— На сегодня, думаю, хватит, — я поспешно спрятала руку между коленок. Поднесла к губам чашку с кофе, всё ещё чувствуя слабую дрожь.

— Тебе нужно как следует позавтракать, — положил пончик мне прямо на бедро. Этот с мёдом, — небрежная усмешка. — Зепполе с мёдом тоже превосходны, Марин.

— Я поверю тебе на слово, — ответила, боясь даже представить, насколько могут быть «великолепны» итальянские пончики с мёдом, если от тех, что были с сыром, вся я так и горела огнём.

Уголок губ Вика снова дёрнулся. Взяв с подноса свой кофе, он встал и повторил:

— Тебе нужно позавтракать. На это у тебя есть порядка пятнадцати минут, — опять пристальный взгляд и прикосновение к губам. — Пудра, — стёр и слизал со своего пальца. — Ешь. Я пока приму душ.

Сказав это, он ушёл в ванную. Спустя несколько секунд из-за прикрытой двери донёсся шум воды. Я прикоснулась к своим губам. И правда пудра. Взяла пончик и, задумчиво посмотрев на него, всё-таки откусила. Мёд… Горький кофе и сладкий мёд.

Поднялась и подошла к раскрытому окну, за которым всё ещё смыкалась темнота. Мёд… А внутри меня самой рвущиеся в небо языки пламени.

В мастерскую он меня не повёл. Выйдя из ванной, я нашла на постели пакет с одеждой и без слов поняла, чего он хочет. Стоило взять в руки короткие шорты и простую белую майку с небольшой, сделанной из страз аппликацией, в голову сразу закрались сомнения в том, что поднял он меня посреди ночи, чтобы воплотить в жизнь одну из своих гениальных творческих идей.

Фарами освещая ведущую к воротам дорожку, красный спорткар тронулся с места. Я пристегнулась. Опустила стекло, впуская в салон свежесть ночи.

— Куда мы? — как только мы оказались за пределами территории, обернулась к Виктору.

Он бросил рядом с сиденьем полупустую пачку. Так же, как и я, открыл окно со своей стороны и, подкурив, всё-таки ответил:

— Смотреть Италию.

Ехали мы около часа. Не знаю, сколько было времени, когда я уснула, и сколько, когда он меня разбудил. Нас по-прежнему окружала темнота, сквозь которую мы неслись вперёд. Ни на один из своих последующих вопросов, касающихся того, куда именно мы едем, ответа я не получила. Пришлось смириться и ждать.

— Можешь сказать хотя бы, долго нам ещё? — когда мы в очередной раз куда-то свернули, всё-таки осведомилась я, не особенно на что-то надеясь.

— Могу, — Виктор немного сбросил скорость.

До этого стрелка спидометра редко оказывалась ниже отметки в сотню. Поначалу сердце замирало, но прошло совсем немного времени, и скорость начала приносить удовольствие. Потому что… Да потому что Виктор Марчелло, чтоб его, вёл свой красный спорткар с черной лошадью-легендой так же искусно, как и занимался сексом.

— Мы уже на месте, — теперь мы ехали неспешно.

Я присмотрелась к темноте за стеклом, но всё, что смогла разобрать — какую-то постройку вдалеке.

— Не туда смотришь, — он взглядом указал в другую сторону. Поначалу глазам своим не поверила.

— Мы что… — от вырисовывающегося на фоне тёмного неба огромного воздушного шара нас отделяло не больше сотни метров. Вспыхнувшая горелка позволила мне различить очертания корзины и силуэты стоящих возле неё людей. — Мы полетим…

— Выходи, — остановив машину, приказал Виктор. Посмотрел на меня и добавил: — Ты хотела посмотреть Италию, Марин. Я обещал, что покажу тебе её. И я покажу.

Это было так же странно и почти нереально, как и всё происходящее с момента, когда я впервые посмотрела Виктору в глаза. С момента, когда впервые почувствовала на плечах его руки.

— Разве нельзя было посмотреть Италию хотя бы немного попозже? — обернулась к Виктору, когда он, встав у меня за плечом, положил руку на край корзины рядом с моей. — Всё равно ничего не видно.

Не прогретый солнцем воздух был холодный. Лёгкий порыв ветра вынудил меня поёжиться и плотнее укутаться в джинсовку. Виктор подошёл ещё немного ближе, и расстояния между нами не осталось. За всё время, пока мы поднимались в воздух, управляющий шаром мужчина не произнёс ни слова. Только поздоровался, когда мы подъехали, а после превратился в тень. Единственное, что невзначай напоминало о нём — шум газовой горелки, порой доносящийся до меня сквозь рассеянные мысли.

— Смотри туда, — тёплое дыхание Виктора контрастом с прохладой ветерка коснулось моих волос. Он приподнял руку и указал в сторону.

Я вгляделась в линию горизонта, пытаясь различить хоть что-нибудь. Недовольно вздохнула и…

Словно бы по волшебству небо стало светлее. Рука Виктора опустилась поверх моей, вторая — с другой стороны. Шар медленно плыл в воздухе, а я стояла, укрытая им от ветра, и смотрела, как первые лучи восходящего солнца серебрят полоску виднеющейся вдали воды. Рассвет… Золотисто-розовый солнечный шар персиком выкатывался из ниоткуда, открывая мне Средиземное море, полоску пляжа, луга и поля. От красоты этой я почти не могла дышать. Делала вдох и забывала, что нужно выдохнуть.

— Это и есть настоящая Италия, — спустя несколько минут молчания, проговорил Виктор.

— Она прекрасна, — прошептала я.

Голос дрожал от подступивших к глазам слёз. Откуда они, я и сама не могла взять в толк. Этот момент, это розовеющее небо, трава и ладонь Виктора поверх моей: справиться мне было не под силу.

— Боже, как она прекрасна, — повторила, оборачиваясь на него, лихорадочно вглядываясь в его лицо.

Он стёр слезинку с моей щеки. Приподнял мою голову за подбородок и мягко дотронулся губами до губ. Сбивчиво выдохнув, я прикрыла глаза, наслаждаясь неспешным поцелуем. Не проникая в мой рот, он ласкал губы, а персиковое солнце поднималось выше и выше.

— Смотри, Марин, — отпустил и кивком указал на небо. — Запоминай.

Сглотнув вставший в горле ком, я встала лицом к рассвету. Перья лёгких облаков были почти прозрачными, а поля золотистыми, зелёными. Италия была для меня чем угодно: страной, неизменно ассоциирующейся с модой, родиной восхитительных сыров и благородных вин, хранительницей векового культурного наследия. Я могла представить её какой угодно, но только не такой, какой показал мне её Виктор Марчелло. Мужчина, рушащий границы реального, мужчина, давший мне понять — реальность в действительности — это и есть всего лишь установленные каждым для самого себя границы.

Я услышала тихий хлопок и, посмотрев на Виктора, увидела в его руках бутылку вина. Хотела спросить, не слишком ли рано. Куда уместнее сейчас был бы термос с кофе, чаем или, на худой конец, какао. Хотела. Но так и не спросила, потому что сама поняла — не слишком.

— За Италию, — взяв у него бокал, сказала тихо и сделала глоток. Белое, прохладное, оно раскрылось на языке подобно восходящему солнцу. Виктор приобнял меня и прижал к себе, я откинула голову на его плечо. Поднесла бокал к губам, отпила вино и сделала вдох, из-под опущенных ресниц наблюдая за началом нового дня.

— Что было бы, если бы я не надела на банкет твоё платье? — вопрос этот прозвучал сам собой. Всё это время я ни разу не задавала его даже себе. Но сейчас чувствовала лёгкий запах дыма, исходящий от пиджака Виктора, запах его туалетной воды и понимала, что хочу знать ответ.

— Дело не в том, что это платье моё.

— А в чём? — крутанулась в его руках. Ладонь моя опустилась на его грудь, его лежали на моей талии. — Почему оно не участвовало в показе коллекции? Несколько моделей ведь заменили в последний момент, верно?

— Верно, — глядя сверху вниз прямо в глаза. — Оно для меня значит больше, чем другие. Так что, — он усмехнулся уголком губ. Усмешка показалась мне странной — какой-то… мрачной, наполненной горечью.

Вик забрал у меня пустой бокал.

— Для того, чтобы обратить на себя моё внимание, ты сделала правильный выбор. Попадание точно в цель.

Промолчав, что выбор этот сделала в большей части Кристина, я с непониманием качнула головой.

— Но почему оно значит для тебя больше других?

— Так вышло. Для меня оно что-то вроде… символа.

Выпустив меня, Виктор поставил бокал в корзинку рядом со своим. Как я ни пыталась понять его, сделать это у меня не получалось. Я чувствовала себя так, будто ответ лежит на поверхности, а я не вижу его. Пытаюсь увидеть и не вижу.

— Символа чего?

— Эпохи, — он взял меня за руку. Опять посмотрел в глаза и улыбнулся — уже не мрачно, но всё так же с оттенком грусти: — Эпохи, Марин.

Прежде, чем я успела спросить что-то еще, он обхватил мой затылок и накрыл рот. По тому, каким на этот раз был его поцелуй: настырным, откровенным, мне стало ясно — тема закрыта.

Проведя ладонью по его груди, по плечу, обхватила за шею. Если другого он мне всё равно не оставил, что же… Смяв ягодицу, Виктор прижался ко мне бёдрами, и я ощутила выпирающий бугор. Тихонько застонала ему в губы и оттолкнула, вовремя вспомнив про поднявшую нас на эту высоту тень.

Он отступил на шаг. Напоследок намотал на палец локон волос и, потихоньку дёрнув, отпустил. Посмотрел на «капитана» нашего своеобразного воздушного крейсера и, достав мобильный, подал ему.

— Утро с этой женщиной не должно пройти бесследно, — проговорил он.

Вернулся и, обняв, прижал к себе. Я прильнула к его боку, посмотрела в камеру. Хотелось закрыть глаза. Просто закрыть глаза и отпечатать этот же кадр в своём сознании.

— Красивая фотография, — мужчина вернул телефон Виктору. — Пожалуй, лучшая из всех, что мне доводилось видеть.

— Уверен, что лучшая, — Марчелло мельком глянул на дисплей. Убрал телефон обратно в карман. Молча присел у корзинки.

— В Италии много красивых женщин, — теперь он протянул мне оба бокала и, разлив вино, забрал один себе, — но в тебе есть что-то такое… — качнул головой. — Россия удивительная страна.

— Почему ты так любишь Россию?

— В детстве мы с братом часто там бывали. Ездили вместе с мамой к бабушке.

— Твоя мама русская? — моё удивление вызывало у него улыбку. Я наконец сложила очевидное: его почти идеальный русский, обороты речи, разобраться в которых было довольно сложно, даже русское имя. — Виктор… — я тоже улыбнулась. — Это мама назвала тебя Виктором.

— Да. Они с отцом сошлись на том, что раз уж фамилия у нас итальянская, имена детям даёт она.

— А брат? У тебя есть брат?

— Есть, — он задумчиво посмотрел на линию горизонта. Расставив ноги на ширину плеч, сделал глоток вина.

Ветер подул сильнее, заиграл с волосами, прошёлся по голым ногам, и я опять поёжилась. Виктор же, казалось, ничего не заметил. Так и смотрел как будто бы в никуда, цедя вино.

— Виктор, — негромко позвала я, так и не дождавшись продолжения.

Он перевёл взгляд на меня. Ухватил за пуговицу джинсовки и подтянул ближе, скрывая от ветерка.

— Моя семья живёт в пригороде Милана. Не так далеко от меня.

Я тихонько засмеялась, уже даже не удивляясь, что ответ его прозвучал раньше, чем я успела задать вопрос.

— Это было логично, — погладив возле бедерной косточки, он кончиками пальцев забрался под джинсовку, а потом и под майку.

— Что? — накрыла его руку своей.

— Спросить об этом, — расстегнул нижнюю пуговичку джинсовки, потом ещё одну. Прохладный воздух коснулся живота, и я попыталась запротестовать, но Виктор сломил моё сопротивление махом — просто стиснул кисть в своей так, что я прикусила губу. Быстро разделался с оставшимися пуговицами и буквально впечатал меня в себя грудью. Несколько капель вина выплеснулись из бокала и упали мне на руку, но почувствовала я это как будто с задержкой в несколько секунд. Как будто всё, что я чувствовала кроме твёрдого бугра, упирающегося в низ моего живота, кроме взгляда Виктора на губах и его тепла было временем, огибающим нас своим размеренным течением.

— Мне нужно будет уехать на несколько дней, — теперь он поглаживал меня под курткой по пояснице. — Осень… — выше вдоль позвоночника и на ягодицы. Отпил вино и тронул мои волосы, висок, скулу. — Ты пряная, как осень. У тебя пряный запах. И вкус, — очертил губы по контуру. Только я знала, что он имеет в виду совсем не поцелуи. Вернее, поцелуи, но…

Между ног заныло так, как будто бы он касался не моего рта, а там, внизу. Как будто опять поглаживал меня по влажным лепесткам плоти, только слегка проникая внутрь. Резко сжав затылок, он накрыл мой рот поцелуем, проник языком.

— Я уеду на несколько дней, Марин, — просипел он мне на ухо, поддел носом мочку, прихватил зубами. — А когда вернусь… Когда вернусь, я снова попробую тебя, — от его глухого шёпота желание вспыхнуло мгновенно. Ноющее чувство между ног, внизу живота, усилилось до такой степени, что на секунду мне показалось, что корзинка накренилась. Не корзинка — мой собственный горизонт.

Я ухватилась за полу пиджака Виктора, а он продолжил всё так же хрипло:

— Я бы сделал это прямо сейчас, но… — стиснул волосы сильнее. — Боюсь, бедолага, который развлекается с горелкой, забудет, что должен держать эту штуковину в воздухе. Хочу, как следует, проголодаться, — потянул меня назад. Взгляд его прожигал, глаза блестели раскалённым серебром. — И хочу, чтобы ты тоже проголодалась, Марин.

Только когда бокал со звоном разбился у моих ног, я поняла, что выпустила его. В уголке губ Виктора появилась дьявольская усмешка. Он отпустил мои волосы и обмакнул пальцы в своё вино. Смочил мои губы. Стекло зазвенело снова, но, в отличие от меня, он сделал это специально. Отпустил, а потом сгрёб меня в охапку и задом прижал к краю корзины, заставляя отклониться назад.

— Расправь руки, — приказал он. — Расправь, Марин.

Смятение, страх и его взгляд… Я мотнула головой, но он продолжал смотреть. Молча. Смотреть и удерживать меня над пустотой. Должно быть, я тоже обезумела, потому что в следующий миг, подобно птице, развела руки в стороны. Он наклонил меня ниже.

— Закрой глаза, — просипел.

Я покорно опустила веки и… Его губы, его рот, его огонь с лёгким привкусом впитавшего солнечные лучи винограда. Моё собственное желание и он, упирающийся в меня.