Глава 25

Николай

— Я тебя предупреждал, — отрезал, не собираясь больше ничего обсуждать.

— Послушай, Ник…

Мико шёл следом. В глазах его пылал гнев, но он пытался держать себя в руках. Проклятый ублюдок. В другой день я отделал бы его так, что не узнала и мать родная. В другой, но не сегодня.

— Лучше тебе убраться, — остановился. Смерил его взглядом.

Мико поджал губы, ноздри его раздулись.

— И только попробуй хоть что-то вытворить, — предупредил я. Фератти слишком долго проработал на нас и знал куда больше, чем мне бы хотелось. Но если ему дорога шкура, предупреждение моё он воспримет всерьёз. А если нет… Винить в этом он сможет только самого себя.

— Избавишься от меня из-за какой-то дешёвой шлюхи? — процедил он.

Ярость была такой, что я едва не вышиб его мозги к чертям собачьим. Костяшки заныли от удара. Марчелло отлетел к стене, схватился за скулу и шакалом уставился на меня.

— Только раскрой ещё раз свою поганую пасть, — прорычал, схватив его за грудки. Приложил о стену головой. — Гнида, — ещё раз и отпустил, боясь, что, если не остановлюсь, прикончу нахрен здесь и сейчас.

Фератти вытер со скулы кровь, сплюнул под ноги.

— Она всё разрушила, — выдавил сипло.

— Разрушил всё ты, — сжал руку в кулак. Кожу саднило. Я должен был сразу догадаться… Стиснул челюсти и, кое-как совладав с желанием всё-таки прикончить эту тварь, пошёл прочь.

Да, мне стоило сразу догадаться, что к чему. Но когда Мико показал статью… Проклятье! Это было схоже с попаданием молнии в высушенное дерево. Полыхнуло мгновенно.

И только спустя несколько дней я, сидя у постели брата, стал понимать — не сходится. Линия на мониторе отсчитывала последние часы жизни Вика. Я смотрел на неё и воскрешал в памяти события прошлого — далекого и недавнего. За последнюю неделю Вик приходил в себя только дважды. С самого начала шансы у него были дерьмовые. Слишком дерьмовые, чтобы надеяться на лучшее. Погружённый в поганые мысли, я не сразу понял, что случилось. Только услышав, как участился размеренный писк приборов, поднял взгляд. Брат смотрел на меня, приподняв бледные веки. Губы его шевельнулись. Я вслушался в едва различимый шёпот.

— Покажи её, — просипел он едва слышно.

— Кого? — не понял. Нахмурился. До последнего Виктор сохранял относительную ясность рассудка, но…

— Её, — он сделал несколько глубоких вдохов. — Женщину. Ты же… Ты же думал о женщине.

Засранец. Он всегда считывал меня на раз два. Невесело усмехнувшись, я достал телефон и открыл то самое фото. Воздушный шар, утро и девочка-осень, прижимающаяся ко мне плечом.

— Хор… хорошенькая, — каждый звук давался Вику с трудом. Посмотрев на фотографию, он закрыл глаза и замолчал.

Хорошенькая… Я вгляделся в лицо Марин и, убрав телефон, крепко сжал руку Виктора. Почувствовал, как шевельнулись его пальцы в ответ. Авария была серьёзная. Нос машины превратился в лепёшку, но Виктор отделался сотрясением и парой сломанных рёбер. Так казалось сначала. Только уже через год стало ясно: сотрясение не прошло бесследно. Сперва он сел в инвалидное кресло, потом почти перестал контролировать руки…

— Её зовут Марин, — знал, что он меня слышит. — Вик… она осень.

— Осень, — пальцы снова шевельнулись. — Осень… пр… прян…

— Пряная осень, — подтвердил. Сильнее сжал руку брата. Больше он ничего не сказал, писк приборов стал таким же размеренным, как и раньше. Пряная осень — это были последние его слова. Спустя час линия на мониторе выпрямилась и превратилась в сплошную без изгибов. Без изгибов и без каких-либо шансов. Врач констатировал время смерти: шестнадцать пятьдесят три.

— Пошла отсюда! — рявкнул я.

Барбара не отставала. Шла за мной и, повиливая хвостом, время от времени тихонько поскуливала.

Я осмотрел мастерскую. Как и во всём доме здесь было тихо. Склеп. Всё тут теперь напоминало склеп. Сжав горлышко бутылки, я подошёл к манекену и свернул его. Бобо тявкнула.

— Пошла! — развернулся к ней. — Что тебе не понятно?!

Сочувствие в собачьих глазах резануло по живому. Я отвернулся. Отхлебнул из бутылки и поставил её на стол рядом с открытой коробкой, внутри которой на чёрном бархате лежал усыпанный камнями тюльпан. Достал из кармана флешку и положил рядом.

— Месяц закончился, Марин, — усмехнулся. — Месяц…

Уже хотел закрыть крышку, но передумал. Снова достал тюльпан, вспоминая, как увидел её впервые на том банкете. Всего месяц… Лучшим ли он был за всю мою жизнь или худшим, уже хрен поймешь. Да и зачем. Сукин сын Мико. Понятия не имею, как давно он отслеживал мои вызовы. Установленную на телефон шпионскую программу я нашёл только потому, что, сложив всё, стал догадываться, чего искать. Н-да… Именно он предложил мне вернуть Марин компьютер, именно он стал первым, кто нашёл статью и тем, благодаря кому тираж оказался уничтожен. Прогадал он в одном — у Марин не было снимка. Он был только у меня.

Первым, что попалось под руку, была пустая пачка. И как на зло, больше ни единого клочка бумаги.

— Ты всё ещё здесь, — написав несколько строк на пачке, глянул на притихшую догиню. Та шевельнула ухом, насторожилась. Я тоже услышал стук. Наскоро закончил с посланием.

— Так лучше, верно? — снова к собаке.

Марин, брат… Бобо осталась единственной, чьё общество я ещё мог терпеть. Хотя ей бы тоже не помешало убраться.

Когда я вышел, курьер уже ждал. Вручил ему коробку и, отправив восвояси, вернулся в мастерскую. Новый глоток. Марин…Сев в кресло, представил её, стоящую на подиуме в красном шёлке. Пряная осень. Щёлкнул зажигалкой, вырывая огонёк. Новый глоток…

Ничего не осталось: ни осени, ни прошлого, ни будущего. Такая же ровная полоса, как и та, что тянулась по монитору, только на сей раз принадлежала она мне. Что было и что осталось? Сделав затяжку, я прищурился и обвёл комнату взглядом сквозь дым. Когда-то у нас было всё… Когда-то…

Щелчок. Пламя танцевало, обжигало пальцы. Я поймал его ладонью и поморщился. Когда-то жизнь казалось нам бесконечным. Когда-то всё было впереди. Когда-то… Новый глоток. Поднял зажигалку, и вместо образа Марин остался только огонёк.

Марин, Марин, Марин… Всё моё нутро жаждало её. Марин. Раствориться бы в ней. Встав, я дошёл до двери.

— Чёрт… — привалился к косяку, тряхнул башкой, разгоняя туман. В ладонь мне ткнулся мокрый нос. Бобо…

— Пошла, — сквозь зубы. По пальцам прошёлся тёплый язык. — Отвали, — попробовал отмахнуться, но паршивая псина не отставала.

— Марин! — рявкнул и рвано засмеялся. Нет у меня Марин. Только танцующий огонёк. Щелчок. — Ты не Марин, — глядя на пламя. — Ты не Марин, — рявкнул и швырнул зажигалку на ковёр.

Пламя лизнуло ворс, зарезвилось, а я смотрел, как оно, голодное, крадётся всё дальше и дальше, подкрадывается к столу. Откинул голову на стену и закрыл глаза, представив, как ветер играет с каштановыми волосами, как солнце отражается в зелени глаз, как я касаюсь её тёплой кожи. Глоток коньяка… Нихрена не похоже на её губы. Нихрена.