Глава 10

Глава 10

Елена

Я проснулась от того, что кто-то накрывал меня вторым одеялом.

Открыла глаза — медленно, осторожно — и увидела спину. Широкую, знакомую спину в чёрном плаще с серебряной розой.

Деймон.

Герцог Деймон Люциус де Мариньи, Глава ордена Живой Розы, охотник на ведьм номер один в королевстве, укрывал меня одеялом.

Он замер, почувствовав, что я проснулась. Не обернулся. Просто застыл, как статуя, которую поймали на месте преступления — преступления под названием «проявление человечности».

— Холодно, — бросил он через плечо. — Не хватало ещё, чтобы ты заболела и сдохла до казни.

Какая забота. Прямо слёзы наворачиваются.

Он ушёл, даже не взглянув на меня. А я лежала под двумя одеялами, тёплая впервые за несколько дней, и пыталась понять, что происходит.

Лёд таял. Медленно. По капельке. Но таял.

Полночь открыл один глаз, посмотрел на меня с выражением кошачьей мудрости.

— Он принёс второе одеяло из своего багажа, — мурлыкнул он тихо. — Сам теперь будет мёрзнуть.

— Откуда знаешь? — я с недоверием посмотрела на кота, всё ещё держась за край одеяла.

— Видел, как он рылся в своём тюке, — кот фыркнул, пряча за насмешкой нежность. — Злился, будто одеяло само собралось сюда идти.

Я фыркнула, зарываясь лицом в одеяло, и думала о герцоге, который ненавидел ведьм, но мёрз по ночам, чтобы одна из них не замёрзла.

Утро встретило нас воем.

Не волчьим воем — хотя и это было бы неприятно. Нет, это был вой ветра, злого и ледяного, который врывался в лагерь, как пьяный на свадьбе — громко, агрессивно и совершенно некстати.

— Метель! — заорал кто-то из инквизиторов. — Снежная буря!

Я выбралась из-под одеял, удерживая оба на плечах, и уставилась на то, что творилось вокруг.

Снег. Тонны снега. Он падал так густо, что я не видела дальше вытянутой руки. Ветер выл, как стая голодных волков. Температура упала так резко, что мой выдох превращался в маленькое облачко пара.

— СЕДЬМОЕ! — крикнул Полночь, прижимая уши. — Седьмое бедствие!

Деймон продирался сквозь метель ко мне. Волосы в снегу, плащ развевается. Даже злой и замёрзший он выглядел как герой с обложки эпического фэнтези. Несправедливо.

— Останови это, — приказал он, не здороваясь.

— Доброе утро тебе тоже, — буркнула я.

— ОСТАНОВИ!

Я закатила глаза, встала. Инквизиторы уже тянулись к моим кандалам — автоматически, без приказа. Один из них — молодой — даже извинился:

— Прости, ведьма. Мы знаем, что ты устала, но...

— Всё нормально, — перебила я, протягивая руки.

Кандалы сняли. Магия проснулась — измученная, капризная, но готовая работать. Мы с ней уже сработались, как старая супружеская пара: я её просила, она ворчала, но делала.

Я закрыла глаза, подняла руки. Призвала тепло — не огонь, а именно тепло, мягкое, разливающееся, как глоток горячего чая в холодный день.

Оно растеклось по лагерю волной. Снег начал таять. Ветер стих. Метель рассеялась, как плохой сон.

Солнца, конечно, не появилось — в мире вечной ночи его не было триста лет — но хотя бы перестало быть чертовски холодно.

Я открыла глаза и обнаружила, что все — абсолютно все инквизиторы — смотрят на меня с благодарностью.

— Спасибо, — пробормотал один.

— Ты спасла нас от замерзания, — добавил другой.

Бородатый инквизитор, мой давний оппонент, подошёл и протянул флягу:

— Эль. Горячий. Я подогревал на костре. Выпей, пока не остыл.

Я взяла флягу, отпила. Эль был крепкий, горький, обжигающий — идеальный.

— Спасибо, — сказала я искренне.

— Это мы должны благодарить, — пробормотал он, отворачиваясь.

Деймон стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на эту картину с выражением человека, чей мир перевернулся вверх дном.

Его люди. Его инквизиторы. Его орден. Благодарили ведьму.

Мы выдвинулись через час. Настроение в отряде было... странным. Инквизиторы шутили между собой, один даже насвистывал. Атмосфера была почти дружелюбной.

Почти.

Потому что Деймон молчал. Ехал впереди, спина прямая, и ни разу не обернулся.

Мы проезжали мимо реки, когда увидели деревню. Маленькую, бедную деревушку на берегу. И проблему.

Река замёрзла.

Толстый, неестественно гладкий лёд затянул реку вместе с прорубями. Новую пробивали топорами, но она зарастала на глазах. К утру запас питьевой воды почти иссяк; люди стояли у берега с пустыми вёдрами.

— Восьмое, — мрачно мяукнул Полночь.

Староста деревни — древний старикашка с палкой — заковылял к нам, упал на колени перед Деймоном:

— Милорд! Помогите! Река — наша жизнь! Без неё мы умрём!

Деймон спешился. Посмотрел на реку. На меня. Вздохнул.

— Ведьма, — позвал он устало. — Твоя работа.

Даже не «сделай это, или я тебя убью». Просто «твоя работа». Как будто я была не узницей, а... коллегой?

Инквизиторы сняли кандалы без напоминания. Я подошла к реке, положила руки на лёд.

— Оттаять, — прошептала я. — Вернуться к жизни.

Магия просочилась под лёд и нашла запертую воду. Я грела узкую полосу у деревенского причала, одновременно расплетая чары, которые снова смыкали проруби.

Лёд затрещал. Через десять минут у причала плескалась свободная вода, и первый рыбак уже спускал ведро. Весь речной лёд таять не стал — я сняла проклятие, а не отменила зиму.

Деревенские кричали от радости. Старик целовал мои руки, плача. Женщины кланялись. Дети смотрели на меня с обожанием.

— Ангел! — кричал кто-то. — Она ангел!

Я обернулась к Деймону. Он стоял, опёршись на меч, и смотрел на меня взглядом, который я не могла расшифровать.

— Восемь, — произнёс он тихо. — Восемь бедствий. Восемь раз ты спасала.

— Считаешь? — не удержалась я.

— Я всё считаю, ведьма. — Он шагнул ближе. — Каждое доброе дело. Каждую спасённую жизнь. Каждую... — он запнулся, — ...каждую причину усомниться.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза. Между нами было два метра, целая пропасть убеждений и ненависти.

Но что-то изменилось.

— Почему ты это делаешь? — спросил он хрипло. — Почему спасаешь людей, которые хотят тебя убить?

— Потому что это правильно, — ответила я просто. — И потому что я не та Моргана, которую вы все знали. Я... другая.

— Кто ты?

Я улыбнулась — грустно, устало.

— Редактор из другого мира, застрявшая в теле ведьмы. Пытаюсь выжить. Пытаюсь спасти мир, который случайно полюбила.

Он смотрел на меня долго. Потом развернулся, ушёл к лошади.

Но я видела. Видела, как дрогнули его плечи. Как сжались кулаки.

Лёд трещал. По чуть-чуть. Но трещал.

Ночью мы разбили лагерь у старой мельницы. Инквизиторы приготовили ужин — тушёное мясо с овощами, хлеб, даже вино нашлось у кого-то.

Мне дали полную порцию. Посадили у костра. Даже не привязали к дереву — просто попросили не убегать.

— Куда я убегу? — фыркнула я. — От двадцати вооружённых мужчин? На своих двоих? Ночью?

— Вот и мы так подумали, — усмехнулся молодой инквизитор.

Полночь жевал рыбу, которую ему специально поджарили. Кот в раю.

Деймон сидел в стороне, как обычно. Не ел. Просто смотрел в огонь и думал свои тяжёлые мысли.

Бородатый инквизитор подсел ко мне, откашлялся:

— Ведьма... Моргана... как тебя правильно называть?

— Для вас — Моргана, — сказала я, после короткого колебания. — Но я уже говорила: в своём мире меня зовут Лена.

Он хмыкнул.

— Хорошо, Моргана. Я хотел извиниться. За то, как обращался. За то, что не верил. Мы... мы думали, что все ведьмы злые. Что магия — это грех. Нас так учили.

— Магия — это инструмент, — сказала я мягко. — Как меч. Можно спасать. Можно убивать. Зависит от того, кто держит.

Он кивнул, задумавшись.

— А святая Оксания... она правда демон?

Я посмотрела на него — на честное, открытое лицо человека, который всю жизнь верил в добро.

— Да, — ответила я. — Она обманывает вас триста лет. Собирает души. Хочет открыть портал в Бездну.

— Сколько душ ей осталось собрать? — спросил он, разом перестав жевать.

— Одну. До шести сотен шестидесяти шести, — ответила я, чувствуя, как холодеют пальцы.

Он побледнел.

— Кто последний? — он побледнел ещё сильнее.

Я посмотрела на Деймона, сидящего у края лагеря. На его гордую спину, напряжённые плечи, сжатые кулаки.

— Того, кто больше всего любит свет, — прошептала я. — Жертвенной души, отданной добровольно.

Инквизитор проследил за моим взглядом. Понял.

— Герцог, — выдохнул он. — Она хочет душу герцога.

Я молча кивнула. Произнести это вслух было слишком страшно.

Он встал, подошёл к другим инквизиторам. Зашептались. Передали друг другу. Все разом посмотрели на Деймона.

А потом подошли к нему. Окружили.

Деймон поднялся, рука метнулась к мечу:

— Что?

— Милорд, — начал старый инквизитор. — Мы должны поговорить.

— О чём? — герцог нахмурился, явно ожидая неповиновения.

— О святой Оксании. О ведьме. О душах. — Пауза. — О вас.

И они рассказали ему. Всё. Что я говорила. Что они видели. Восемь бедствий. Восемь спасений. Слова дракона. Сомнения.

Деймон слушал молча. Лицо каменное. Но я видела, как дрожат руки.

— Вы предаёте орден, — произнёс он наконец.

— Мы спасаем его, милорд, — возразил молодой инквизитор. — И вас. Если Оксания получит вашу душу...

— Она считалась святой задолго до нашего рождения, — возразил он, но голос уже не держался ровно.

— Тогда почему она не останавливает бедствия?! — выкрикнул бородатый. — Почему молчит, пока ведьма спасает людей?! Почему не явилась сама, чтобы помочь?!

Молчание.

Деймон смотрел на своих людей — людей, которым доверял, с которыми сражался, которых вёл в бой.

И они смотрели на него с верой. С надеждой. С мольбой.

— Я не знаю, — признался он тихо. — Не знаю, кому верить. Не знаю, что правда, а что ложь. Не знаю... — голос сломался, — ...кто я такой, если всё, во что я верил — ложь.

Инквизиторы переглянулись. Потом старый подошёл, положил руку на плечо герцога.

— Вы — хороший человек, милорд. Который хочет защищать невинных. И если ведьма невинна... вы защитите её. Потому что такой вы.

Деймон смотрел на него долго. Потом кивнул — коротко, резко.

— Расходитесь. Спать. Завтра долгий день.

Инквизиторы разошлись. А Деймон стоял у костра, смотрел в огонь, и я видела, как по его лицу текут слёзы.

Тихие. Горькие. Слёзы человека, чей мир рушится.

Я подошла — медленно, осторожно, как к раненому зверю.

— Деймон...

— Не говори, — прошептал он. — Ни слова. Просто... дай мне помолчать.

Я села рядом. Не касаясь. Просто рядом. Два человека у костра, каждый со своими ранами, каждый с грузом прошлого.

Мы молчали долго.

Потом он заговорил — тихо, в огонь:

— Мне было двадцать, когда погибла моя невеста, Элис, — заговорил он с трудом. — Оксания сказала, что видела убийство в видении. Я поверил. Поклялся мстить и двенадцать лет отдавал приказы о казнях. Десятки приговоров. Каждый считал справедливым.

Он закрыл лицо рукой, но голос не удержал.

— Я помню их имена. Теперь придётся выяснить, что я сделал с их жизнями.

— А теперь ты можешь пересмотреть эти дела? — спросила я осторожно.

— Теперь не знаю. — Он повернулся ко мне. Лицо мокрое от слёз, глаза красные. — Что если я убивал невинных? Что если Оксания лгала? Что если... что если я чудовище?

Я посмотрела на него — на этого гордого, сломленного мужчину.

— Тебя обманули, — сказала я, с трудом выдерживая его взгляд. — Но это не возвращает тех, кого ты убил. И не делает невиновными людей, которые исполняли приказы.

— Я отдавал приказы, — сказал он глухо, не пытаясь отвести взгляд.

— Теперь ты можешь остановиться. Проверить дела, освободить тех, кто ещё жив. — Я коснулась его руки. — Я не стану утешать тебя ложью. Но хочу увидеть, что ты сделаешь с правдой.

Он вздрогнул. Посмотрел на мою руку на своей.

— И ты всё-таки сидишь рядом? — спросил он с горьким недоверием.

— Хочу увидеть, что будет дальше, — ответила я. — Одеяло ты принёс без приказа. Значит, можешь поступать иначе.

Он рассмеялся — тихо, грустно.

— Проклятый кот.

— Чудесный кот, — поправил Полночь откуда-то из темноты.

Мы сидели у костра, не говоря больше ни слова. Просто сидели. Рука на руке. Тепло на холоде. Свет во тьме.

Я вспомнила улыбку Оксании и зябко повела плечами. Если она заметит эту перемену, нам обоим придётся дорого заплатить.

Потому что лёд вокруг сердца герцога таял. И это было опаснее любой магии.