Часть 21

Я выбежала из здания аэропорта с каким-то ужасающим чувством, поселившимся внутри. Пустившим свои корни так глубоко, что его было уже не вырвать. Но в тот момент, когда я садилась рядом с Петровой и истерично командовала ей: «Бежим!», ещё не понимала, насколько это ощущение всеобъемлюще и цепко.

Майя молчала. Просто вырулила с парковки на шоссе, уставилась на дорогу и на этом… всё. И я была ей за это благодарна, хотя изнутри меня разрывало на части желание кричать во всю силу лёгких.

Всё, что сказала Диме — было малой частью от того, что чувствовала на самом деле. Но я знала — меня не хватит на большее. Я просто не смогу ему обозначить всего, что чувствую. И что чувствовала с того самого момента, когда узнала о его чёртовой анкете. Да и нужно ли это было в принципе? Сейчас я этого не понимала. Просто впивалась в равнодушный пластик ручки на дверце Петровского Опеля и не понимала. Ровным счётом ничего. Знала лишь, что ощущаю кое-что ещё. Мысли Элен. Несуществующей, выдуманной мною Элен, в которую так быстро поверил мой муж. Мне было её жаль… Жаль её чувств, стремлений и желаний. Я осознавала, что она и была мною, а я — ею, но сейчас, когда уставилась в окно, за которым пробегал однообразный пейзаж, не могла избавиться от мысли, что Элен реальна. Словно она была какой-то частью меня, и вот теперь должна была исчезнуть. И я сама являлась той, кто её предал.

Господи, какая же глупость! Похоже, у меня появилась острая потребность сходить к психологу. А лучше сразу к психиатру.

— Ну? — наконец нарушила тишину Майя, когда мы уже подъехали к моему дому.

— Не могу сейчас об этом, — выдавила я из себя.

— Понятно. Значит, не трогаю вообще.

Петрова припарковалась возле моего подъезда и я пулей выскочила из машины, бросив напоследок короткое «созвонимся». Хотя, напрочь не могла представить, что в ближайшее время буду способна не только выйти на контакт с подругой, но и поделиться с нею самым сокровенным. А ведь Майе наверняка интересны обстоятельства нашей с мужем беседы, и она, чёрт бы всё побрал, имеет права их знать.

— Понял, — коротко кивнула Петрова, и это было последним, что я услышала прежде чем помчаться к двери в подъезд.

Я не знала, что меня ждёт дальше. Вообще не представляла. Была расфокусирована настолько, что все жизненные ориентиры, направленные на моё будущее, летели в тартарары. Но всё же у меня имелся тот вопрос, который был важнее всех остальных, и на который я просто обязана была обратить своё внимание в первую очередь.

Девочки.

Мои девочки, которых я родила, воспитала, которых желала видеть самыми счастливыми на свете. Как они воспримут всё это? Лиза взрослее, у неё свои интересы и потребности, а Данка… Дана очень привязана к отцу, и какой бы самостоятельной ни пыталась казаться, это ударит по ней очень сильно. Это ударит очень сильно по ним обеим.

Я крикнула в сторону спальни девочек, что вернулась, и скрылась за дверью в нашу с Димой комнату. Как же я его ненавидела в этот момент! Ненавидела не только за то, что он сделал со мной, а за то, что предал своих дочерей. Будто бы их никогда у него не было. Будто бы вот так просто можно было вычеркнуть самых родных в своей жизни людей.

— Мам! Папа звонил, спрашивал как мы. — В дверях появилась Лиза, на которую я вскинула взгляд. И по тому, как посмотрела на меня дочь, поняла, что та если не знает о случившемся, то догадывается о многом.

— Хорошо, мась. Мне отдохнуть надо, устала очень.

— Он в командировку уехал?

— Да. Ты же помнишь… Он уехал в командировку.

Лгать Лизе было особенно неприятно, но сейчас это показалось мне единственно верным способом уберечь дочь от…

А кстати, от чего мне нужно было её уберечь? От того, что уже случилось? От того, что совершил её отец? И от того, в чём я была не виновата? И почему я вообще должна была её беречь? Я одна, чёрт побери! Не он, не мы вместе, а я! Почему?

— Я помню, мам… Отдыхай.

И я кивнула, потому что сейчас хотела только одного — закрыться в нашей некогда общей с Димой спальне, лечь на нашу некогда общую постель, обнять подушку и прорыдаться. Тихо, сдерживая каждую судорогу, потому что была обязана беречь наших дочерей. Насколько мне это будет доступно, я должна их оберегать от волнений. Врать, изворачиваться, придумывать несуществующие вещи, лишь бы только они в свои шестнадцать и четырнадцать лет как можно дольше пробыли в ощущении безопасности. Потому что знала — это самое ощущение у них отнимут уже совсем скоро. И с этим я уже ничего не смогу поделать.