Часть 22

— Ну, Шарапова, вижу, что ты вполне довольна жизнью, — выдаёт диагноз Петрова, которая забирает меня из кафе, где мы с Демом отмечаем промежуточные итоги нашего сотрудничества.

На протяжении двух часов, которые провожу с Демьяном, я раз за разом ловлю себя на том, что мне удивительно комфортно находиться рядом с ним. Сидеть вот так, обсуждать вещи, которые и для меня, и для него являются обыденными. И получать от этого удовольствие.

— Можно сказать и так, — отвечаю уклончиво и делаю то, что уже стало моей привычкой — захожу в приложение, но не открываю сообщения, присланные Элен, а просто смотрю на заветную цифру четыре и чувствую, как меня перетряхивает.

— С Димой что? Так и не звонил? Пропал? — мрачно уточняет Майя, и я в первый раз за то время, как мы с Петровой ездили в аэропорт, не пытаюсь сходу соврать.

— Не звонил, но не пропал…

— Вот как?

— Да. Думаю, он мне пишет. Точнее, пишет Элен.

— И ты не читала?

На лице Майи, когда она поворачивается ко мне, стоит только машине остановиться на светофоре, такое выражение, что мне становится немного стыдно.

— Не читала. Ну что там может быть?

— Ну, например, вернись, я всё прощу? Или — ты была самым светлым пятном моей жизни?

— Фу, Петрова, какая же ты…

— Я просто предполагаю. — Она выруливает на дорогу, ведущую к моему дому, пожимает плечами и добавляет: — По крайней мере, на месте Димона я бы написала тебе подобную феерическо-пафосную чушь, лишь бы ты меня простила.

— Как хорошо, что ты не на месте Димона.

— А вот в этом сомневаюсь.

Улыбнувшись, я качаю головой, после чего делаю то, что наверное, стоило совершить уже давно — нажимаю значок «Просмотреть» на присланных мне сообщениях. И тут же вижу короткое:

«Ты тут?»

А следом ещё одно:

«Блин, скажи, что всё, случившееся в аэропорту, мне привиделось».

На этот моменте мне хочется просто открыть окно и выбросить в него сотовый. Но глупо надеяться, что вместе с ним исчезнут и все мои воспоминания, надежды и чувства. Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что ничто никуда не пропадёт.

«Элен… нет, Надя… как бы мне хотелось, чтобы всё было иначе».

У меня сердце замирает, когда читаю это его сообщение. Вообще не представляю, что с Димой сейчас. Где он? Что чувствует? С кем проводит время?

Какие странные вопросы, ведь совсем недавно я и помыслить не могла о том, чтобы не позвонить ему несколько раз на дню и не узнать, обедал ли он? Как добрался до работы? Что ему сказали на совещании?

Эти мелочи — а мелочи ли? — были обыденностью, составляющей мою привычную жизнь. А сейчас… сейчас я вообще ничего не знаю о своём муже — во всех смыслах этого слова.

«Надя, чёрт бы тебя побрал… Скажи, что мне всё привиделось!!!»

И я не выдерживаю. Набиваю короткое и злое: «Не привиделось. Элен — это Надя, а Надя — это Элен. И на этом ВСЁ!».

И нажимаю «удалить профиль». Вот так вот просто и легко, будто не было этих дней, когда переписывалась с собственным мужем и рассчитывала на то, что это позволит мне сохранить брак. Наивная и глупая. Это последнее, к чему мне вообще стоило прибегать.

Анкета удалена. Смотрю на пустой прямоугольник, где раньше была фотография Элен, на то, что теперь вместо каких-то мифических желаний и надежд есть только пустые строки, и меня передёргивает. На мгновение кажется, что я предала что-то очень важное. То, что было настолько во мне живо, что отказываться от этого — настоящее кощунство. И всё же поступить иначе я попросту не могла.

— Ладно, Шарапова, ты если что, звони мне. Приеду — напьёмся. Или не приеду… ой, в смысле тебя заберу из дома и всё равно напьёмся, — решительно предлагает Майя, припарковавшись возле моего подъезда.

— Окей, Май… Так и сделаем, — подмигиваю я подруге прежде чем выйти из её машины, и прекрасно зная, что в ближайшее время мы с ней вряд ли отправимся на попойку.

А через несколько минут мысли о том, чтобы в принципе поехать с Петровой хоть куда-то, вылетают из моей головы, когда я захожу в квартиру. Потому что сразу понимаю — Дима здесь. Мне даже не нужно видеть его обуви в прихожей или куртки, висящей на одном из крючков вешалки. Я просто чувствую присутствие мужа, и оно отзывается во мне желанием немедля сказать ему, чтобы он убирался на все четыре стороны.

А потом я слышу его голос из комнаты дочек. Так, казалось бы, привычно и обыденно, будто просто вернулась домой, а он всё это время общается с нашими детьми, которые счастливы. Вот и сейчас слышу довольные голоса — и Лизы, и Даны, — и от этого так щемяще-горько становится на душе.

— … ты ведь приедешь смотреть на выступление? — с придыханием уточняет младшая, и я сама замираю, ожидая его ответа. В последний раз он смотрел на отчётный концерт… дай бог памяти, когда? Да и смотрел ли хоть раз в принципе?

— Обязательно. Возьму целый выходной, чтобы точно ничего не пропустить.

Я бы раньше многое отдала, чтобы услышать эти слова от Димы и увидеть, что ему действительно небезразлично то, что происходит в жизни дочерей. Сейчас же уже ничему не верю.

— Привет-привет, — здороваюсь со всеми троими, распахивая дверь в комнату Лизы и Даны и врываясь без объявления войны в их маленький мир.

— Мам! Папа из командировки раньше вернулся! И приедет ко мне на выступление!

У Даны в голосе столько неподдельного восторга, что последнее, чего мне сейчас хочется — разуверять её в том, что папа, например, ни в какую командировку и не уезжал. Да я этого и не делаю. Я вообще не собираюсь разрушать тот мир моих детей, в который они так верят.

— Ну круто! — отвечаю я Дане, натянуто улыбаясь. Впрочем дочь неискренности в моих словах совсем не видит, целиком и полностью поглощённая своим маленьким сиюминутным счастьем.

Я же просто с силой впиваюсь в дверную ручку, и прежде, чем уйти в кухню, даю знак Диме, чтобы он присоединялся ко мне сразу же, как только сможет. Он смотрит в ответ, и это выбивает из колеи, и всё же… всё же нахожу в себе силы просто закрыть за собой дверь и просто пойти поставить чайник. А что скажу мужу, когда мы останемся наедине — не знаю. Впрочем, очень надеюсь, что хоть какие-то слова найдутся.

И что они будут правильными.