Часть 23

Пока завариваю себе чай, руки подрагивают. Чутко прислушиваюсь к происходящему в комнате девочек, но там всё спокойно. Слышатся тихие голоса, следом — Димин смех. И сейчас у меня это вызывает приступ неконтролируемого раздражения. Он вот так вот просто заявился обратно, уделяет время Лизе и Дане, и считает, что всё нормально? Что мы просто продолжим жить, будто ничего и не было? Прекрасно.

К моменту, когда муж всё же приходит в кухню, раздражение перерастает в злость, потому не жду, что же он мне скажет, и выпаливаю слова, которые вертятся на языке:

— Значит, приехал из командировки. И?

Он выглядит растерянным. Наверное, ожидал совсем другого приёма, но мне на это плевать. Пусть уже поймёт, что его тут никто видеть не хочет. Я — не хочу. И это главное.

— Что и? Даже чаю не нальёшь? — Он усмехается так по-родному привычно, что от этого сердце замирает. Приходится заставить себя отвернуться.

— Почему же? Налью. Но от необходимости всё прояснить тебя это не избавит.

Руки теперь уже ходят ходуном, когда наливаю Диме чай. Кладу ровно столько сахара, сколько он любит — две ложечки и ещё треть. И в ту чашку, которая «его». Это всё настолько автоматизировано, что мне самой от себя тошно становится. Наверное, подобное действительно может надоесть.

— Тогда давай проясним. Я сам здесь с этой целью.

А теперь меня бросает в другую крайность, за что тут же мысленно себя ругаю всеми возможными словами. Потому что испытываю… страх. Страх того, что Дима пришёл сюда не потому, что он хочет повернуть всё вспять и жить со своей семьёй, а потому что ему просто что-то неясно. И что когда он это выяснит — просто уйдёт.

Господи, ну почему всё это — на мою голову? За что? Нет, я правда не понимаю. Зачем мне всё это, когда меня болтает, словно хлипкую щепку в огромном водовороте, и я не осознаю уже, что именно должна делать, хотя ещё полчаса мне казалось, что я могу управлять как минимум своими эмоциями?

— Давай. С чего начнём?

Мне удаётся произнести эти слова относительно спокойным тоном. Я сажусь напротив Димы, но к чаю больше не притрагиваюсь. Кажется — отопью глоток — и меня вывернет наизнанку.

— С начала.

— Конкретнее.

— Куда уж конкретнее? Я хочу пояснить, почему я так поступил.

— Вот как? А это сейчас имеет значение?

— Что ты под этим подразумеваешь?

— Ну, причина твоего поступка на что-то может повлиять?

— Я надеюсь — она повлияет на всё.

— Ну, окей.

Он делает паузу, за которую я ни черта не могу успокоиться. Просто сажусь напротив мужа за стол и понимаю, что сейчас будет самый сложный разговор из тех, что были в моей жизни. Понимаю в который раз, что не мешает мне даже теперь удивляться тому, насколько всё стало сложным в отношениях с человеком, который вроде как должен быть мне ближе всех.

— Когда я только увидел Элен…

Это запрещённый приём. Для обоих. Нельзя вот так сразу переходить к тому, что является болевой точкой для нас. И для меня, и для Димы. Я дёргаюсь, как от удара, Дима — опускает глаза, и уже невозможно прочесть по его взгляду хоть что-то. И мне хочется кричать: «Замолчи!», но я с поразительной стойкостью сижу и жду, что же он скажет дальше. Своего рода мазохизм чистой воды, ведь я уже вроде как всё решила. А решила ли?

— Когда ты только увидел Элен?

— Я на ней завис.

— Что значит завис?

— Понял, что она что-то…

— Что-то..?

— Что-то совсем отличное от того, что я видел в обычной жизни.

Я не выдерживаю, запрокидываю голову и смеюсь. Открыто, искренне и почти не натужно. Будто и впрямь в словах мужа есть что-то смешное.

— Ты зря так… я ведь сейчас совсем о другом, — морщится Дима.

Довольно странно слышать это. Элен — то, что совсем отличается от привычной жизни моего мужа. Но ведь она — это и есть я. Его унылая супруга, к которой он привык за столько лет нашей совместной жизни.

— И о чём ты? — уточняю со смешком, хоть и понимаю, что мне совсем не до веселья.

— Ты была…

Он совершенно неожиданно ниже опускает голову, растирает лицо ладонями и усмехается.

— Так странно говорить сейчас о том, что это была ты.

— Это была я, — киваю тотчас, хотя испытываю совершенно идиотское желание отрицать этот факт.

— Как так вышло, что ты и оказалась Элен?

Отлично. Наконец-то мы подобрались к этому животрепещущему вопросу.

— Как так вышло, что ты при живой жене пошёл искать приключений?

— Надя…

— Да хватит уже! «Надя, Надя…» Я просто хочу понять…

Подаюсь к мужу через стол, но тут же отстраняюсь. Да, я действительно хотела понять. Раньше. Хотела задать главный вопрос Диме: «Почему он так со мной поступил?». А сейчас вдруг почувствовала, что мне это знать неинтересно.

— Ты хочешь понять — что? — не выдержав паузы, уточняет муж.

— Я хочу понять, почему ты нас предал! Почему ты предал меня и наших девочек?

Мне не удаётся сдержать себя в руках. Задать вопрос получается с какими-то визгливыми нотками, за что тут же себя проклинаю.

— Я вас не предавал…

— Вот как? Ах, да! Ты просто спокойно кивнул, когда увидел, что твой пьяный друг заполнил за тебя анкету, в которой ты попросту отказался и от жены, и от своих детей.

Я понимаю, что меня несёт, но… но это тот порог, переступив через который, любой потерял бы самообладание. Я — потеряла. И совсем об этом не жалела. По крайней мере, на то время, когда выкрикивала эти слова, что должны были хоть что-то донести до моего мужа.

— Это не так…

— А что так — Дим? Ну что — так? Я не пойму, что вдруг сподвигло тебя взять и пойти копаться в этих сраных ответных анкетах. Что? Совпадения? Интерес? Любопытство? Желание построить что-то отличное от нашей с тобой семьи? Что, чёрт бы тебя побрал?!

Границы уже перейдены. Я слышу тишину. Абсолютную тишину, которая воцарилась в нашей квартире. Знаю, что дочери меня наверняка услышали, но не смогла бы сейчас сдержаться, даже если бы меня об этом попросили. Но меня не просят, просто некому это сделать. Дима увлечён своими переживаниями, а девочки… девочки делают вид, что ничего не происходит. Сидят в своей комнате, закрываются от того, что их сейчас окружает, и делают вид, что ничего не случилось.

— Ответь мне на этот вопрос и всё… всё станет ясным.

Я тяжело вздыхаю, иду к окну, опираюсь ладонями на подоконник и, задержав дыхание, добавляю:

— И прежде всего станет ясным, почему ты сегодня же должен уйти. Потому что нашей семьи больше нет. Ты её уничтожил.