15

Когда мы вышли на улицу, ночной воздух обжёг лицо прохладой, возвращая чувство реальности. Я глубоко вдохнула, пытаясь избавиться от напряжения, копившегося весь вечер. Мы отошли от здания, и только тогда Дамьен отпустил мою руку, останавливаясь рядом.

— Ты устроила настоящее шоу, — сказал он наконец, и в его голосе звучала лёгкая усмешка, но не было упрёка.

— И что? — ответила я, глядя на звёзды, мерцающие в ночном небе. — Она заслужила это. Годы притворства, игра в дружбу, а за спиной — предательство.

Дамьен усмехнулся, но в его голосе неожиданно прозвучала нотка мягкости, почти неуловимая.

— Ты просто слишком верила людям, — сказал он, его тон был насмешливым, но спокойным, как будто он говорил о чём-то банальном.— Но теперь хоть стало понятно, почему такая примерная девочка целует незнакомых парней.

Я фыркнула, не отводя взгляда от далёких звёзд, старательно возвращая себе самообладание.

— Читай лекции кому-нибудь другому, Дамьен. Ты из тех, кто не способен понять, что такое настоящая дружба.

Его лицо озарилось светом фонаря, и в этом взгляде была загадка, почти ухмылка.

— Возможно, — согласился он. — Но это не значит, что я не вижу, когда кто-то делает глупости.

Его слова задели меня, но спорить с ним не было смысла. Мы просто стояли рядом, молча глядя в небо, пока прохладный ночной воздух постепенно омывал остатки ярости и обиды, оставляя за собой пустоту. Я ощущала, как она заполняет меня, и впервые за долгое время мне стало немного легче.

— Когда-то я думала, что она мне как сестра, — неожиданно сорвалось у меня.

Дамьен не ответил, но я знала, что он слушает. В этот момент его молчание казалось куда более глубоким, чем тысячи слов. Это было странное ощущение — стоять рядом с ним и говорить о чём-то личном, когда обычно наши разговоры были наполнены насмешками и подколками. А сейчас, под этим звёздным небом, я позволила себе немного больше, чем хотела.

— И что теперь? — его голос был тихим, но в нём слышалась сталь.

Я пожала плечами, всё ещё глядя вдаль.

— Теперь… я понимаю, что доверять людям опасно, — в голосе звучала усталость. — Они всегда найдут способ предать тебя.

— Не все, — произнёс он неожиданно, его голос был тихим, но твёрдым.

Я повернулась к нему, пытаясь понять, что скрывалось за этими словами. Он смотрел на звёзды, и его лицо было серьёзным, как будто он сам задумался о чём-то важном. Возможно, это был один из тех редких моментов, когда я видела его настоящим, без маски безразличия.

— Ты хочешь сказать, что есть люди, которым можно доверять? — спросила я, не скрывая сарказма в голосе.

Он усмехнулся, его взгляд впился в меня, острый, проницательный.

— Дело не только в людях, а в том, что ты сама позволяешь себе видеть, — ответил он. — Иногда нужно просто отпустить ситуацию, перестать держаться за прошлое и двигаться вперёд.

Его слова задели меня, как острый кинжал, оставив после себя болезненное эхо.

— Ты, значит, специалист в этом? — спросила я, пряча уязвимость за сарказмом.

— Нет, — его голос был едва слышен, словно шёпот ветра. — Но по крайней мере, я знаю, что значит не позволять себе разочарований.

Я молча смотрела на него, не зная, как отреагировать. В его взгляде была холодная, жестокая честность, как будто он не боялся оголить передо мной свою точку зрения. Казалось, за его обычным равнодушием скрывалась история куда более мрачная и запутанная, чем я могла представить.

— Так ты всю жизнь живёшь, никому не доверяя? — спросила я, с вызовом в голосе, надеясь его уколоть.

Он усмехнулся, но это была горькая усмешка, лишённая прежней уверенности.

— Когда ты не ждёшь от людей ничего хорошего, тебя невозможно разочаровать, — сказал он. — Может, ты слишком наивна, чтобы понять это.

Его слова вспыхнули внутри меня яростью.

— Наивна? — мой голос был пропитан сарказмом. — Я просто хочу верить, что люди способны на большее, чем предательство.

Его глаза сузились, и в них мелькнул холодный блеск.

— И ты сама веришь в это, после всего? — его голос резал, как лезвие. — Думаешь, кто-то из этих людей, кто шепчется за твоей спиной, на самом деле волнуется за тебя? Через пару дней они забудут, и ты останешься одна.

Его слова резонировали глубоко внутри меня. Он говорил это так, словно я была глупа и наивна, и я ненавидела себя за то, что его слова затронули что-то глубинное.

— Может, и так, — произнесла я, сохраняя холодный вид. — Но мне легче верить в людей, чем стать таким же циником, как ты.

Он усмехнулся, но на его лице мелькнула тень, и я уловила в этом горечь.

— Живи с верой, если хочешь. Но однажды тебе придётся выбрать, Дарин. В конце концов, либо ты живёшь, постоянно балансируя на грани веры и защиты, либо принимаешь реальность, – он говорил это с той холодной уверенностью, которую я ненавидела, но не могла отвергнуть. – Ты не можешь всегда полагаться на то, что люди будут такими, какими ты хочешь их видеть.

Я отвернулась, снова уставившись на звёзды, ощущая, как его слова впиваются в меня, как маленькие, едва ощутимые осколки стекла, оставляющие после себя болезненные следы. Я не могла признаться ему, что он прав, но что-то внутри уже начинало сомневаться в собственной убеждённости.

– Знаешь, – сказала я после короткой паузы, вглядываясь в далёкие огни ночного неба, – возможно, я действительно ещё держусь за иллюзии. Но я предпочитаю верить в то, что кто-то, хоть кто-то не предаст. Не все такие, как Арис и Ланс.

Он фыркнул, его смех был горьким и едва слышным.

– Если это заставляет тебя чувствовать себя лучше, пусть будет так, – ответил он, но в его тоне не было насмешки, только усталость.

Мы снова замолчали, погружённые в мысли. Это было странное ощущение – стоять рядом с ним в тишине, после всех наших конфликтов, противоречий и острот, просто разделяя этот момент. Он, возможно, был прав, но я не готова была так легко сдаться.

Я сделала шаг вперёд, посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как что-то внутри рвётся наружу, потребность не позволить ему видеть меня слабой, но и не скрывать боль.

– Может быть, иллюзии помогают мне справляться с этим миром, – сказала я. – Но хотя бы я не прячусь за холодом и цинизмом, как ты.

Его лицо не дрогнуло, но в глазах мелькнуло что-то похожее на вызов, как будто мои слова задели его. Он медленно наклонился ко мне, и я почувствовала его дыхание на своей коже.

– Ты считаешь, что мой холод – это маска? – прошептал он. – Может, это просто способ выжить в мире, который только и ждёт, чтобы ты ослабел.

На мгновение между нами повисла тишина, наполненная тем напряжением, которое я не могла игнорировать. Его слова, его близость – всё это заставляло меня чувствовать себя уязвимой, и в то же время я ощущала странное желание остаться рядом.

– Может быть, – ответила я тихо, чувствуя, как его взгляд проникает глубже, чем мне хотелось бы. – Но я не собираюсь становиться такой же. Я не позволю миру изменить меня настолько.

Он смотрел на меня, его глаза были полны той жестокой честности, которую я не могла игнорировать. Он медленно вытянул руку, его пальцы коснулись моего лица, едва ощутимо, но этого касания было достаточно, чтобы моё сердце забилось сильнее.

– Ты можешь сопротивляться сколько угодно, Дарин, – произнёс он почти шёпотом, его голос был мягким, но в нём скрывалась сталь. – Но однажды ты поймёшь, что границы между тем, что ты считаешь правильным и неправильным, размываются. Всё, что останется – это выбор, который ты будешь ненавидеть.

Его слова резонировали внутри меня, вызывая болезненное чувство, от которого хотелось отгородиться.

– И что, по-твоему, я должна сделать? – спросила я, чувствуя, как слова едва срываются с губ. – Стать такой же, как ты? Охладеть настолько, чтобы никто не мог меня ранить?

Он усмехнулся, и в его глазах мелькнул огонь, который я не видела раньше.

– Возможно, – ответил он, – или найти способ, который поможет тебе выжить в циничном мире.

*** Мы сидели за завтраком напротив друг друга, и я чувствовала, как отец исподтишка наблюдает за мной. Его взгляд был почти осязаем, прожигал меня, даже когда я не поднимала глаз от тарелки. В комнате царила странная, вязкая тишина, не спасали даже солнечные лучи, пробивающиеся через окно и заливающие обеденный стол теплом. Я чувствовала, как его молчание давит на меня, и всё сильнее сжимала вилку.

Наконец, он отложил газету и прочистил горло, будто готовясь к чему-то важному. Мой взгляд тут же застыл на тарелке — я предчувствовала, что он сейчас скажет, и мне это не нравилось.

— Дарин, — голос его прозвучал тихо, но твёрдо. Я даже не смогла подавить внутренний вздох. Конечно, он решился, решил сказать то, что висело в воздухе уже несколько дней. — Я хотел бы поговорить с тобой… об одном человеке.

Вопрос, от которого мне хотелось отгородиться, ускользнуть. Я медленно подняла взгляд, стараясь сохранить на лице маску равнодушия, хотя в душе всё уже начало подниматься и клокотать, как вулкан перед извержением.

— О ком? — Я не позволила голосу дрогнуть, но внутри меня уже разверзлась бездна предчувствий.

— О… Дамьене Тео, — ответил он, и его слова прозвучали почти с каким-то напряжённым надрывом. Он смотрел на меня, не мигая, словно надеялся уловить малейшую тень на моём лице, как хищник, выслеживающий жертву. — Я проезжал около университета вчера и видел, как вы разговаривали.

Я тут же натянула на лицо выражение скуки и раздражения, даже сделала резкое движение, откидываясь на спинку стула, скрестив руки на груди. Этот разговор отца раздражал меня, и я не собиралась скрывать этого.

— Папа, ты уже спрашивал меня об этом, — отрезала я, подчёркивая каждое слово с нарочитым пренебрежением. — Я уже сказала тебе: у нас нет ничего общего. Мы просто время от времени сталкиваемся, и это всё.

Отец нахмурился, и я заметила, как в его глазах вспыхнуло что-то тёмное, почти осуждающее. В этом взгляде была едва сдерживаемая злость, напряжение, которое грозило вырваться наружу. Он медленно покачал головой, будто не мог или не хотел верить моим словам.

— Слишком часто, чтобы это было простым совпадением, — пробормотал он себе под нос, будто говоря сам с собой, но слова прозвучали так, что не услышать их было невозможно. Внутри меня снова закипело раздражение, горячее, будто обжигающее изнутри.

— Если это так беспокоит тебя, я просто перестану даже здороваться с ним, — с вызовом бросила я, с трудом удерживая себя от резкого жеста. — Ты правда считаешь, что я могла бы водиться с кем-то вроде него?

Его взгляд сразу стал жёстче, холоднее. Лицо отца напряглось, будто моё отношение его ранило, но он не собирался показывать этого. Я видела, как его челюсти сжались, как в глазах зажглась ярость, смешанная с разочарованием.

— Просто будь осторожна, Дарин, — его голос прозвучал с хрипотцой, будто угроза сквозила между строк. И эта угроза, я знала, была направлена вовсе не на меня. — Такие люди, как он, не появляются просто так. Их цели всегда скрыты.

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Хотела как можно быстрее закончить этот разговор. Слова, сказанные им, резали, будто он обвинял меня в слабости, в наивности, в неспособности различать чёрное и белое.

— Я поняла, — ответила я, намеренно натягивая на лицо ледяное выражение. — Но уверяю тебя, он мне совершенно не интересен.

Ещё несколько минут мы сидели в тишине, каждый, погружённый в свои мысли, затем он медленно поднялся, оставив меня одну в комнате. Я ощущала, как напряжение, нависшее над нами, постепенно спадает, но на душе оставалось странное ощущение пустоты и раздражения.

***

Когда я осталась одна, эта пустота медленно начала заполняться чем-то, похожим на странную тоску. Я подумала о маме. В детстве именно она была тем светом, который освещал наш дом. Может быть, поэтому мне так сильно захотелось прикоснуться к воспоминаниям, вернуться к тем моментам, когда всё было просто и понятно. Я поднялась на чердак, где пылились старые коробки с семейными архивами – кассеты, альбомы с фотографиями, видеозаписи, которые, как мне казалось, мы больше никогда не будем пересматривать.

Я взяла одну из кассет и вставила её в старый видеомагнитофон. Экран мигнул, и вдруг я увидела маму — молодую, улыбчивую, с искренней, светящейся любовью в глазах. Она смеялась, обнимала меня, совсем маленькую, и мне показалось, что я снова ощущаю её тепло рядом. В тот миг я позволила себе забыть обо всём, погрузившись в это чувство покоя и нежности.

Но вдруг что-то привлекло моё внимание. На одной из коробок, чуть в стороне, лежал старый альбом. Я помнила его с детства, но почему-то никогда не обращала внимания на его содержимое. Словно по наитию, я открыла альбом и начала листать страницы, пробегая глазами по фотографиям. В основном это были кадры с друзьями родителей, семейные сборища, их молодые лица, полные жизни. И вдруг одна из фотографий заставила меня замереть.

На чёрно-белом снимке был отец, молодым, лет двадцать пять. Рядом с ним стоял человек, которого я узнала почти мгновенно. Тео Старший, отец Дамьена. Они оба улыбались в камеру, их лица были расслабленными, будто они не просто знали друг друга, а, возможно, даже были близки. В этом снимке было что-то пугающе противоестественное, что-то, что переворачивало моё понимание о том, каким был мой отец.

Я вглядывалась в фотографию, а в голове всплывали отрывки разговоров с отцом, с Дамьеном, их обрывочные фразы о прошлом, намёки и предостережения. Сердце забилось чаще, я чувствовала, как внутри всё сжимается от растущего ужаса. Отец и Тео Старший. Два человека, которых я считала полной противоположностью друг другу. Отец, посвятивший жизнь борьбе с преступностью, и Тео — глава семьи, олицетворяющей преступный мир. Эта фотография рушила всё, что я знала.

Моя рука дрожала, когда я коснулась изображения, пытаясь осознать, что оно значит. Слова отца вспыхнули в памяти. «Будь осторожна», «их цели всегда скрыты». Теперь мне казалось, что он обращался не только ко мне, но и, возможно, к самому себе, к своему прошлому, которое, как оказалось, было гораздо более тёмным, чем я могла представить.

Я положила фотографию обратно, ощущая, как в душе закипает буря. Это открытие взрывалось в голове, оставляя лишь боль и замешательство. Почему он никогда не рассказал мне об этом? Как я должна была узнать правду вот так, случайно наткнувшись на старую фотографию? Я всю жизнь смотрела на него как на образец чести и справедливости, а теперь… Теперь всё оказалось фальшивым.

Сдерживая внезапно нахлынувшие слёзы, я закрыла альбом и повернулась к окну. Город раскинулся передо мной, мерцая огнями, но я чувствовала себя странно

Моё сознание будто бы разделилось на две части: одна всё ещё цеплялась за прошлое, за тот образ отца, который был для меня неизменным и вечным, а другая рушилась под тяжестью открывшейся правды, понимая, что этот образ был лишь иллюзией.

В детстве отец всегда казался мне героем, человеком, который никогда не сдастся перед злом. Я вспоминала его строгие, но справедливые речи, рассказы о том, как важно быть честным, как необходимо всегда защищать тех, кто нуждается в помощи. А теперь передо мной открывалась история, которую он так старательно скрывал. История, где он был не просто наблюдателем, а, возможно, участником.

Мой разум цеплялся за мелочи: за то, как он просил меня быть осторожной, как строго смотрел на меня, когда мы говорили о Дамьене. В его взгляде был не просто родительский контроль, не только тревога за мою безопасность — там было нечто большее, страх перед чем-то, что он знал, но не хотел открывать. Теперь всё стало на свои места. И мне это понимание казалось почти невыносимым.