Часть 14.

Я приехала к родителям только вечером.

Весь день на работе сидела как на иголках - телефон молчал, хотя я то и дело ловила себя на том, что смотрю на экран. Ни звонков, ни сообщений. Даниил не писал. Не звонил. После того утра, когда я перешагнула через него на пороге, - тишина.

Я думала, он будет штурмовать родительскую квартиру. Приедет снова, будет стоять под окнами, звонить в домофон, умолять. Я готовилась к этому. Придумывала слова, которые скажу, чтобы он наконец ушел.

Но он не приехал.

И чем дольше длилась эта тишина, тем тревожнее становилось у меня внутри.

В семь вечера я не выдержала. Собралась, сказала коллегам, что уезжаю по делам, и села в машину. Всю дорогу до родительского дома сжимала руль так, что пальцы засаднило.

У подъезда не было его машины.

Я выдохнула. С облегчением? Или с разочарованием? И сама не знала.

Лифт полз медленно. Я смотрела на мелькающие цифры этажей и думала о том, как он лежал на этом коврике - скрюченный, мокрый, дрожащий. Как открыл глаза и посмотрел на меня. Как прошептал мое имя.

Я нажала кнопку звонка.

Дверь открыла мама. И по ее лицу я поняла: что-то случилось.

- Катюша, - сказала она тихо. - Заходи.

- Что? Что такое?

Она взяла меня за руку и втащила в прихожую. Папа сидел на кухне, пил чай, но при моем появлении поднялся и подошел к нам.

- Мы не хотели тебя тревожить на работе, - начала мама. - Думали, ты сама приедешь. Мы звонили, но ты не брала…

- Я на совещании была. Телефон на беззвучном. Мам, что случилось?

Они переглянулись.

- Даниил, - сказал папа. - Он… мы вызвали скорую.

Меня будто обухом по голове ударили.

- Что?

- Он утром не ушел, - быстро заговорила мама. - Ты уехала, а он остался. Мы думали, он в машине сидит, а он… Спустился и на лавочке остался. Просидел там весь день. Мы видели из окна - сидит, не уходит. А к вечеру ему стало плохо. Мы вышли, а он уже почти не соображал. Горячий весь, трясется, губы синие…

- Где он? - перебила я. Голос сорвался.

- В Городской. В первую увезли на скорой.

Я рванула к двери.

- Катя! - крикнула мама. - Ты хоть поешь!

Но я почти не слышала и уже бежала к лифту.

Всю дорогу до больницы я не помнила.

Очнулась только на парковке, когда заглушила двигатель и увидела перед собой серое здание с красным крестом. Руки тряслись. Я долго не могла вытащить ключи из замка зажигания.

В приемной пахло лекарствами и хлоркой. Очередь, уставшие люди, кто-то плачет в углу. Я пробилась к стойке регистратуры.

- Гринев Даниил. Привезли на скорой сегодня.

Девушка в очках посмотрела в компьютер.

- Переохлаждение, высокая температура. Палата четыреста семь. Но посещения сейчас запрещены.

- Я жена.

- Все равно. Режим.

Я смотрела на нее, и, наверное, в моих глазах было что-то такое, от чего она сдалась.

- Пять минут, - сказала она. - И только потому, что он в тяжелом состоянии.

Я не стала ждать лифт - побежала по лестнице. Четвертый этаж. Длинный коридор, палаты, запах боли. Четыреста седьмая - в конце.

Я толкнула дверь.

Он лежал на койке. Бледный, с капельницей в руке, с закрытыми глазами. Дышал тяжело, с хрипом. Губы обветренные, под глазами тени.

Я подошла. Села на стул рядом.

- Даня, - позвала шепотом.

Он не ответил. Спал.

Я смотрела на него и не узнавала. Мой сильный, уверенный, непробиваемый муж - сейчас лежал передо мной беспомощный, как ребенок. Из-за меня. Из-за того, что я ушла. Из-за того, что он не покинул свой дежурный пост на холоде.

Я взяла его руку. Она была горячей - температура не спадала. Пальцы слабо шевельнулись в ответ, но глаза не открылись.

- Дурак, - прошептала я. - Какой же ты дурак!

Я сидела и смотрела на него. Считала морщинки у глаз, которых раньше не замечала. Разглядывала седину в волосах - всего одна тонкая прядь, но я ее никогда не видела. Столько лет вместе, а я впервые рассматривала его так - будто могла потерять.

И думала о том, как мы встретились. Как он ухаживал, как смешно дарил цветы, как впервые сказал «люблю». Думала о нашей свадьбе, о первом годе, о том, как строили этот дом. О том, как мечтали о детях.

И о том, как все сломалось в одну минуту. В один разговор. В несколько слов, сказанных другу, чтобы покрасоваться.

Я не знала, что делать. Не знала, смогу ли простить. Не знала, хочу ли.

Но сейчас, глядя на него в больничной палате, вдруг поняла одну вещь: я не хочу его потерять.

Даже зная то, что казалось выжженным в душе. Даже после всей боли. Я не хочу, чтобы он ушел насовсем.

- Поправляйся, - сказала я тихо. - А потом будем разбираться.

Муж не ответил.

Я сидела еще долго, пока медсестра не заглянула и не сказала, что пора. Я поцеловала его в лоб - горячий, сухой - и вышла в коридор.

Едва покинула палату - увидела Димона.

Он стоял у окна, прислонившись плечом к стене, и смотрел в никуда. Увидел меня и завел руку за затылок, чтобы растрепать волосы. Видимо - волновался.

- Катя, - просто сказал он.

Я остановилась.

- Ты что здесь делаешь, Дим? - спросила тихо.

- Даню врачи забрали, - ответил он хрипло. - Конечно, я не мог не приехать.

Я смотрела на него. Дима, который всегда был наглым, уверенным, циничным. Который сидел на той кухне и слушал, как мой муж бахвалился изменами. Который ни разу не позвонил мне, не сказал ни слова.

- Откуда узнал?

- Мать твоя сообщила. Сказала, в какой больнице. Я приехал.

Он выглядел паршиво. Небритый, глаза красные, плечи опущены. Не было в нем той развязности, с которой он пил виски на нашей кухне.

- Врачи говорят, будет жить, - сказал он. - Переохлаждение, воспаление легких началось, но вовремя поймали.

Я кивнула.

Повисла тишина. Мы стояли в пустом коридоре, и я чувствовала, что он хочет что-то сказать, но не решается.

- Дим, - начала я.

- Я знаю, что ты слышала, - перебил он.

Пришлось замолчать - я просто не понимала, что стоит говорить в ответ.

- Тот разговор, на кухне. Я понял. Когда ты вылетела из туалета, бледная, как смерть… Я сразу понял. А потом Даня сказал про врача, про бесплодие, а ты… ты врала. И это понял тоже… Ну и сопоставил все.

Он провел рукой по лицу.

- Я трус, Катя, и должен был тебе сказать сразу. Или ему в рожу дать за этот треп. Но я промолчал.

- Почему?

Он усмехнулся. Горько и как-то сломленно.

- Потому что я такой же, как он. Тоже люблю прихвастнуть. Тоже думаю иногда, что любая продастся. Только Даня на словах трепался, а я… я хотя бы знаю, где грань. А он перешел. Сам не понял, как.

Я молчала и слушала.

- Эмма, - сказал Димон. - Ты же поняла, что это она была?

- Поняла, да…

- Она и на меня лезла, - выдохнул он. - Пару месяцев назад. На корпоративе общем. Пристала, как банный лист. Я отшил, потому что… ну не мое. А она, оказывается, на всех подряд вешается. Кто с деньгами, тот и клиент.

Я смотрела на него.

- Ты про это Дане говорил?

- Нет. А надо было? Чтобы он знал, что его «любовница» такая же пустышка, как он сам себя убедил? Он же мне про нее рассказывал - мол, сама пришла, сама повесилась, а он такой крутой, что решил, будто сам выбирает - оттолкнуть или нет. Я слушал и думал: «Даня, ты идиот. Даже не понял, что она не тебя хотела, а твой кошелек».

Он замолчал, отвернулся к окну.

- А я, Кать, еще больший идиот, что молчал. Что дал ему трепаться. Что не остановил. Если бы я тогда встрял, может, ничего бы и не было.

- Ты не виноват, - сказала я тихо.

- Виноват. Я знал, что он врет. Что ничего у них не было! Что она просто пьяная дура. Но я слушал и ухмылялся, потому что думал - это же прикол, дружеский треп. А ты в это время…

Он не договорил.

- Дим, - сказала я. - Ты сейчас зачем это говоришь?

Он повернулся. Посмотрел мне в глаза.

- Чтобы ты знала. Даня - дурак, каких мало. Но он тебя любит. Он никогда бы тебе не изменил. Даже когда хвастался, что изменит - врал. Он всегда тебя любил. Просто язык без костей.

Я смотрела на него долгую секунду.

- Ты с ним поговори, - ответила я. - Когда очнется.

- А ты?

- А я подумаю.

Я развернулась и пошла к лифту. За спиной слышала, как Димон отчаянно вздыхает. Но мне нечего было присовокупить к сказанному.

Я вышла на улицу. Ночь была холодная, звездная. Я стояла на крыльце больницы, смотрела в небо и думала.

Он не изменял. Он врал. Хвастался. Вел себя как последний идиот. Но не изменял.

Эмма лезла ко всем подряд. А он оттолкнул. И молчал, потому что боялся моей реакции.

Я не знала, легче мне от этого или тяжелее.

Но одно понимала точно: завтра я приду снова. И буду сидеть рядом, пока он не откроет глаза.

А дальше - посмотрим.