Часть 5.

Он все же прошел в гостиную и сел в кресло напротив. Напряженный, как струна. Не смотрел на меня и на Эмму. Просто уставился в чашку.

- Даня мне все рассказал, - начала Эмма, понизив голос чуть ли не до шепота. - Про врача.

Я перевела взгляд на мужа. Он побелел еще сильнее, чем вчера.

- Я подумал… - начал он. - Ты с Эммой дружишь, вам легче это обсудить… Я не знал, что делать.

- Ты правильно сделал, - перебила Эмма. - Кать, а ты, дурочка, что молчишь? Такие вещи нельзя носить в себе! Я понимаю, это тяжело, но вы справитесь. Вы же Даня с Катей, у вас любовь.

Она говорила якобы искренне. Глаза блестели, и казалось, что Эмма верила в каждое свое слово.

Или просто очень хорошо играла. Скорее второе, да…

- Мы и с Димоном поговорили, - добавила она. - Он сказал, ты вчера очень плохо выглядела. Мы все за тебя переживаем!

Димон. Значит, он рассказал. Или они все вчера обсуждали меня по телефону, пока я лежала на кровати и смотрела в потолок.

- Все хорошо, - сказала я. - Просто устала.

- Конечно, устала! - Эмма взяла меня за руку. - Три года попыток, обследований, надежд. Это кого угодно вымотает. Но ты не смей сдаваться, слышишь? Вы будете прекрасными родителями!

Ее пальцы сжимали мои. Теплые, сухие. Без каких-либо побрякушек - она всегда говорила, что не любит украшения.

Я смотрела на наши сплетенные руки и думала: «Этими пальцами она гладила его по щеке. Этими пальцами расстегивала его рубашку. Этими пальцами держала его затылок, когда они целовались».

- Кать? - Эмма наклонилась ближе. - Ты плачешь?

Мне казалось, что нет, не плакала. Но щека была мокрой.

- Нет, - сказала я. - Все нормально.

Она потянулась меня обнять, и меня чуть не вывернуло прямо на нее. Тот же запах, те же руки, та же фальшивая нежность.

Пришлось поспешно отстраниться, чтобы больше не втягивать удушливый аромат.

- Спасибо, что приехала, - сказала я. - Но мне правда лучше побыть одной.

Эмма замерла. Посмотрела на Даниила. Тот сжал чашку так, что, кажется, даже фарфор мог треснуть.

- Кать, - тихо сказала она. - Ты на меня сердишься?

Ответом ей поначалу была тишина. Но я все же нашла в себе силы, чтобы уточнить:

- За что мне на тебя сердиться?

Я смотрела ей прямо в глаза. Она не отвела взгляд. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

- Не знаю, - сказала она, пожав плечами. - Мне просто показалось.

Я хмыкнула и ответила эхом:

- Показалось. Тебе показалось.

Я поднялась с дивана. Ноги держали плохо, но я справилась.

- Спасибо за тюльпаны. Они очень красивые, - поблагодарила, намереваясь уйти.

Попросту не могла и дальше оставаться с ними… Представлять, как он с Эммой «зажимался пару раз, будто они были подростками».

Я вышла из гостиной и меня никто не остановил.

Ноги понесли меня прочь сами. Ступени, перила, поворот - все знакомое, родное, тысячу раз пройденное. Только теперь я шла будто сквозь воду: медленно, тяжело, каждое движение - вязкое сопротивление.

Дверь спальни щелкнула за спиной, и звук этот показался похожим на выстрел.

Я села на кровать.

Руки лежали на коленях, пальцы переплетены. Смотрела на них и не узнавала. Кому принадлежат эти тонкие кисти, эти аккуратные ногти с красным лаком, этот обручальное кольцо, тускло блестящее в утреннем свете? Я сняла бы его прямо сейчас, но почему-то не могла пошевелиться.

В ушах все еще стоял ее голос, которым она произносила слова так, как будто у них ничего не было с моим мужем!

Я сжала пальцы сильнее. Ногти впились в кожу, остались белые полумесяцы. Боль пришла с опозданием, будто тело было набито ватой.

Минута.

Я смотрела в окно. Небо было белым и каким-то плоским, без единого просвета. За стеклом качались голые ветки. Вчера я видела в них обещание весны. Сегодня - только серость и холод.

Две минуты.

Где-то внизу хлопнула входная дверь. Я представила, как Эмма выходит на крыльцо, запахивает тонкое пальто, поднимает воротник. Как садится в машину, поправляет зеркало заднего вида, включает зажигание. Как уезжает по посыпанной белой крошкой дороге, увозя с собой свой запах и свое безупречное притворство.

Три.

Я перевела взгляд на тумбочку. Там стояла моя сумка - та самая, с выпиской. Кожаный клапан откинут, внутри темнеет провал. Выписка все еще лежала во внутреннем кармашке. Я не достала ее вчера. Не достану и сегодня. Эта бумага теперь не документ, а улика. А улики нужно хранить очень бережно.

Четыре.

Внизу хлопнула другая дверь - кабинет Даниила. Я услышала шаги, скрип половицы, потом тишину. Он сел за стол. Включил ноутбук. Наверняка продолжит гуглить клиники ЭКО, психологов, чудесные исцеления. Он будет искать спасение там, где нет даже проблемы.

Пять.

Я устроилась на постели и потянулась к телефону.

Экран засветился, лицо Даниила смотрело на меня с заставки - прошлое лето, Геленджик, мы оба смеемся. Я провела пальцем по его щеке. Стекло было холодным и гладким.

Я открыла мессенджер.

Диалог с Эммой. Последнее сообщение - от нее, вчера вечером: «Катюш, Даня сказал, ты приболела. Выздоравливай! Целую». Я не ответила. Не могла.

А сейчас нажала «Написать сообщение».

Курсор замигал. Маленькая вертикальная черточка - пульс моего безумия.

Я хочу, чтобы она знала.

Пальцы зависли над экраном.

«Я все слышала».

Нет. Слишком театрально, как в дешевом сериале.

«Эмма, мы должны поговорить».

А теперь - вежливо и слишком по-взрослому.

«Ты спала с моим мужем».

Я смотрела на эти слова. Семнадцать знаков, которые разрушат все. Семнадцать знаков, которые она, возможно, ждет.

Я представила, как она читает это сообщение. Где Эмма будет в этот момент? Уже доберется домой или прочтет еще в машине, остановившись на светофоре? Увидит уведомление, откроет, прочитает. Что будет на ее лице? Испуг? Стыд? Облегчение?

Или, может быть, она просто удалит сообщение и притворится, что ничего не было? Спросит: «Кать, что за глупости? Кто тебе сказал?»

Димон. Даня. Соседский кот. Неважно.

Я стирала буквы одну за другой. Курсор снова замигал в пустом поле.

Глядя на эту пустоту, я думала: зачем? Зачем мне давать ей эту власть - знать, что я знаю? Сейчас я единственная, кто владеет правдой полностью. Даниил думает, что я ничего не слышала. Эмма считает, будто я все еще ее лучшая подруга. Димон… Димон, возможно, догадывается, но он трус и будет молчать.

Правда - мое оружие. И я не отдам его просто так.

Я отложила телефон.

Встала с кровати. Подошла к окну. Наша улица, соседские дома, наш аккуратный газон - все было на месте. Ничего не изменилось. Только внутри меня все перестало быть прежним.

Просто уйти - слишком легко.

Я могла бы собрать чемодан, сесть в машину и уехать к маме. Заплакать в ее плечо, рассказать все, получить порцию жалости и советов. Подать на развод, разделить имущество, начать новую жизнь. Чистое прошлое, стерильное будущее.

Но тогда они останутся вдвоем.

Он, который клялся мне в любви и целовал другую. Она, которая пила со мной чай и спала с моим мужем. И Димон, который слушал этот разговор и не сказал мне ни слова.

Нет. Я не подарю им такой легкой развязки.

Я хочу, чтобы она знала, что я знаю.

Но не от меня. Не сейчас.

Я хочу увидеть, как до нее дойдет - медленно, мучительно. Как она будет замечать мой холодный взгляд, мои короткие ответы, мою вежливую улыбку, которая больше не согревает. Как будет гадать: знаю я или нет? И если знаю - откуда?

Я хочу, чтобы выбор сделал он.

Пусть Даниил сам решит, кому принадлежит его «переверну весь мир». Пусть выбирает между женой, которую предал, и любовницей, с которой целовался. Пусть почувствует, что значит нести эту ложь каждый день, каждую минуту, каждый раз, когда смотрит мне в глаза.

Я не уйду.

Я останусь.

И буду смотреть, как он мечется между виной и желанием, между жалостью и страстью. Буду слушать его обещания все исправить, зная, что исправить уже ничего нельзя. Буду ждать, когда он сам сломается и признается.

А если не признается - что ж?

Тогда я скажу сама.

Но не сегодня.

Сегодня я просто стояла у окна и смотрела на пустую дорогу, по которой уехала моя бывшая подруга.

За моей спиной, внизу, муж гуглил, как спасти наш брак.

Я разжала пальцы. На ладонях остались следы от ногтей - красные, злые.

Я зажмурилась.

«Добро пожаловать в ад, Даня».

Вслух я этого не сказала. Но он все поймет сам.

Скоро.