Часть 8.

Даня замер.

Не сразу. Сначала его рука с гамбургером остановилась на полпути ко рту. Потом он опустил ее на тарелку. Следом поднял на меня глаза.

В них было что-то странное. Недоумение. Тень испуга. Будто он услышал эхо собственных слов, только не мог понять - откуда.

Я смотрела на него в упор. С легкой улыбкой, без злости.

- Соус не спасает, - добавила я. - Пресное - оно и есть пресное. Как ни маскируй.

Он молчал. Лицо у него медленно менялось от непонимания: о чем вообще речь?

Оторопь. Я видела, как дернулся кадык, когда он сглотнул.

- Ты… - начал он.

- Что?

Он не договорил. Покачал головой. Отложил гамбургер, взял салфетку, промокнул губы.

- Ничего. Просто… ты раньше ведь любила наггетсы.

- Разлюбила.

Тишина повисла между нами, густая, как сырный соус. Гринев смотрел в тарелку, я - на него. За соседним столиком кто-то громко смеялся, за стойкой шипел фритюр. А мы сидели и молчали, и это молчание было тяжелее всех последних вечеров.

- Мне нужно в туалет, - сказала я.

Муж кивнул, не поднимая глаз.

Я шла между столиками и чувствовала на себе его взгляд. Он смотрел мне в спину. Я не обернулась.

В туалете оперлась руками на раковину и взглянула на себя в зеркало. Идеальный макияж. Идеально уложенные волосы. Идеально спокойное лицо.

Ни одна мышца не дрогнула, когда я произносила эту фразу. «Преснейшая штука».

Я улыбнулась своему отражению.

Ты хотел острых ощущений, Даня? Получай.

Поправив помаду, я вышла.

Он сидел за столиком, но уже не один.

Девушка лет двадцати пяти, длинные светлые волосы, декольте, накрашенный алым рот. Она стояла в проходе, опираясь рукой о спинку дивана за Гриневым, и что-то говорила - оживленно, с улыбкой. Я видела, как она наклоняется к нему ближе, как касается его плеча, как смеется над собственной шуткой.

Даниил сидел напряженно. Краем глаза он уже заметил меня, и все его тело говорило: «Только не сейчас, только не при Кате».

Я подошла к столу.

- Приятного вечера, - сказала девушка, бросив на меня быстрый оценивающий взгляд. - Ваш муж очень милый.

- Знаю, - ответила я. - Но сейчас забираю его.

Она усмехнулась, пожала плечами и упорхнула за свой столик, где ее ждала подруга.

Даниил смотрел на меня снизу вверх. Ждал.

Раньше бы я взорвалась.

Раньше бы устроила сцену. Спросила, кто она, что ей нужно, почему она клеится к моему мужу, пока я отошла на минуту. Раньше бы потребовала, чтобы мы немедленно уехали, а в машине рыдала бы и кричала, как мне больно, как я устала от этих вечных охотниц за чужими мужьями.

Сейчас я села на свое место. Взяла холодную картошку фри, обмакнула в кетчуп, отправила в рот.

- Ты не злишься? - спросил он тихо.

- За что?

- Она… приставала.

- Это не приставание. Это флирт.

- Кать.

- Что?

Он смотрел на меня, и я видела, как ему страшно. Не потому что я устрою скандал. А потому что не устраиваю. Потому что мне все равно.

- Ты раньше… - начал он и осекся.

- Раньше, - согласилась я. - А теперь поехали домой.

Обратно добирались в полной в тишине.

Он не включил музыку. Я смотрела в окно на ночной город, на витрины магазинов, на людей, спешащих по тротуарам. Все они куда-то шли, к кому-то, зачем-то.

- Катя, - сказал он, когда мы уже въезжали в наш поселок.

- М?

- Ты сегодня… когда сказала про наггетсы. Ты…

Он замолчал. Я не помогала понять, что имела в виду на самом деле.

- Тебе Дима что-то говорил? - спросил он вдруг.

- Дима? - я повернула голову. - А что он мне должен был сказать?

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Я выдержала этот взгляд.

- Ничего, - сказал он. - Просто показалось.

- Часто тебе кажется, Даня?

Он не ответил.

Когда приехали, я вышла из машины первой. Прошагала к дому, поднялась в спальню, включила свет. Сняла платье, повесила в шкаф. Умылась и надела пижаму.

Муж остался внизу. Я слышала, как он ходит по гостиной - шаг, другой, третий. Потом звякнул графин. Даниил явно наливал себе виски.

Я легла в кровать и уставилась в потолок.

Четырнадцать лет назад мы целовались на набережной. Он сказал тогда: «Катя, я никогда не отпущу тебя».

Я верила.

Сейчас же слышала, как он пьет в одиночестве внизу, и думала: «А ты уже отпустил, Даня. Только сам еще не знаешь».

Я закрыла глаза.

Через час Гринев поднялся наверх. Я слышала, как он вошел в спальню, постоял у двери, потом лег на свою половину кровати. От него пахло виски.

- Кать, - прошептал он в темноту.

Я не ответила.

- Я тебя люблю, - сказал он.

Я лежала неподвижно.

- Я знаю, - беззвучно ответила ему.

Но это навряд ли было правдой.

***

Я задержалась на работе дольше обычного.

Не потому, что были дела. Просто в последнее время ловила себя на том, что ищу поводы не возвращаться домой. Лишняя чашка кофе с коллегами. Разговор в курилке, хотя я не курю. Бесконечное перекладывание бумаг с места на место.

В семь вечера секретарь ушла, погасила свет в приемной. Я осталась одна в своем кабинете, смотрела в монитор и видела там только собственное отражение.

«Сегодня», - сказала я себе. - «Сегодня я ему поведаю обо всем!»

Я скажу, что слышала тот разговор. Что знаю про Эмму. Что не верю больше ни одному его слову. И что развод - это не предложение к обсуждению, а решение.

Я ехала домой и прокручивала в голове эту сцену. Как войду, разуюсь, прошествую мимо него в спальню - не здороваясь, не целуя. Как переоденусь, спущусь в кабинет и встану на пороге. Как скажу: «Даня, мы должны поговорить».

А он мне ответит: «Я тоже должен тебе кое-что сказать».

И я увижу на его лице то самое выражение - виноватое, жалкое, молящее о прощении.

Я представляла это так ясно, что почти почувствовала вкус слов на языке.

Я зашла в дом в половине девятого.

В холле горел свет, но было тихо. Даже слишком. Обычно муж сидел в гостиной с ноутбуком или на кухне - пил чай, делал вид, что читает новости, на самом деле ждал меня.

Сегодня этого не было. Сегодня Гринев находился в кабинете.

Дверь была приоткрыта. Я видела полоску света, и даже слышала его дыхание - частое, тяжелое.

- Дань?

- Зайди.

Голос чужой. Не тот, которым он встречал меня последние дни - осторожный, мягкий, виноватый. Сухой. Сдавленный.

Я помедлила.

- Сначала переоденусь.

- Зайди сейчас!

Я толкнула дверь.

Он сидел за столом. Рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, волосы взлохмачены - он запускал в них пальцы, я знала эту привычку. Перед ним на столе лежал лист бумаги.

Белый. Формат А4. Сложенный пополам.

Я смотрела на этот лист и не могла понять, что это. Чек? Договор? Письмо?

- Садись, - сказал он.

Я уж точно не собиралась бросаться выполнять его просьбу-приказ.

- Что случилось?

Он поднял на меня глаза, и я увидела вовсе не то, чего ожидала. Не вину. Не мольбу. Растерянность. Боль. И гнев - глубокий, спрятанный, но настоящий.

- Я взял твою сумку, - сказал он.

Сердце пропустило удар.

- Что?

- Вчера, когда ты была в душе. Я зачем-то открыл ее. Не знаю, зачем. Искал зарядку или… не важно.

Он говорил отрывисто, будто слова застревали в горле.

- Я нашел это. И вот… почти сутки пытаюсь переварить.

Он развернул лист. Положил перед собой, разгладил ладонью. Повернул ко мне.

Я узнала выписку сразу. Синий штамп клиники. Подпись врача. Дата - та самая, когда я летела домой с тортом, как дура.

«Клинически здорова. Репродуктивный потенциал сохранен».