Глава 13. Никита

Хоккей – это мое на сто процентов. Откуда я это знаю? Я с детства был непоседой, мне всегда было сложно сосредоточиться на чем-либо одном и монотонно делать одну и ту же работу. Но с хоккеем все было не так. Когда я был на льду, я забывал обо всем: я мог сто раз отрабатывать один и тот же прием, бросать шайбу в пустые ворота, тренировать пасы и обводки. Про игру я вообще молчу – там я всегда сосредоточен на максимум. Но сегодня, когда я знаю, что на трибуне сидит Рита Воскресенская, хоккей как будто отходит на второй план. Это какая-то полнейшая дичь, которой я не могу найти объяснение. Да даже то, что я вообще пытаюсь найти объяснение, когда на льду мою команду размазывает соперник, – за гранью разумного. После первого гола, когда я, рисуясь, поднял клюшку и посмотрел на Риту, соперники наколотили нам четыре шайбы. Мы больше ни одной. И это так неприятно корябает мое эго, как железом по стеклу. Орет финальная сирена, команда Свечникова шумно празднует победу, а я ищу глазами свою лженевесту. Она все так же сидит на трибуне, глядя на меня, пока ее подруга с широкой улыбкой аплодирует моим соперникам. И я вдруг совершенно не к месту думаю, что если бы Рита вот так радовалась моей победе, то стоило бы ради этого постараться… Пока я стою, занимаясь странной рефлексией, Свечников, Ваня Мальцев и Семен Ладыгин подъезжают к девчонкам, которые стали центром интереса на сегодняшней тренировке. Это нормально. Я ожидал чего-то подобного, когда просил тренера пустить на арену мою подругу, а он хоть и согласился, но еще минут пять ворчал, что женщины разлагают атмосферу и тренировка накроется медным тазом. Зря я его не послушал. Сам потерял концентрацию, так теперь еще вынужден смотреть, как команда, которая надрала мне зад, обхаживает мою Риту. Сука, да что ж это такое… Откуда взялась эта «моя»? И мама тоже заметила. Не моя Воскресенская. Абсолютно нет. Все это фикция, игра. А я до недавнего времени был лучшим, по крайней мере, из этого города, кто играл в игры. – Никит, хорошая работа. – По плечу меня хлопает напарник из моей команды Коля Резцов. Мы с ним вместе играли в молодежке, и именно он приглашал меня на ту самую победную вечеринку, на которой я впервые столкнулся с Ритой. – Сорри, что не поддержали твою голевую серию. Сложновато нам накатывать новые тройки – очень уж сильно ты выделяешься по качеству игры. А Илья сегодня как с цепи сорвался. Мне кажется, он даже в финале так не тащил. Видимо, хотел показать, что ничуть не хуже энхаэловца. – Брось, – отмахиваюсь сухо. – Всякое бывает. Я мог бы играть лучше. – Завтра не хочешь в клуб сходить? – спрашивает товарищ. – Мы с ребятами хотели немного расслабиться. На Ришельевской новое место открыли, знакомый там в управляющих. – Может быть. Не знаю пока, Коль. – Честно, не могу связно думать, потому что из того угла, где банда Свечникова окружила Риту с подружкой, постоянно доносится смех. – А-а-а, понимаю, – Резцов покровительственно похлопывает меня по плечу. – Которая из них твоя? Я сразу так и понял, что это благодаря тебе у нас сегодня появились зрители. Да не моя, блин! Просто Рита. Моя… подопечная. Вчера еще дрожала от страха перед отцом и перспективой встречаться с моим старшим братом, а теперь беззаботно улыбается половине состава «Кометы». Что, блин, вообще происходит? – Брюнетка. Рита, – говорю Коле. Не собирался выставлять конкретно в этой компании наши с Воскресенской отношения, но теперь понимаю, что зря. Она, в конце концов, хотела, чтобы ее оставили в покое. А если все будут думать, что она моя девушка, ни один хоккеист не станет подкатывать к ней свои лезвия даже после того, как я уеду в Штаты. Прекрасно. Меня это устраивает. – Воскресенская? – Коля удивленно вскидывает брови. – Ну, должно быть, если кто-то и мог сорвать этот пугливый цветочек, то только ты. – Что ты имеешь в виду? – Она же дикая. Никого к себе не подпускает. Не без причины, но, полагаю, ты и сам в курсе. – Коля опирается подбородком на палку клюшки и, как и я, смотрит в сторону Риты. – В курсе чего? – В курсе ее отношений с бывшим. – В общих чертах, а что там? – Мой голос звучит небрежно, но желудок скручивается от паршивого предчувствия. Эта тема с бывшим начинает всерьез меня беспокоить – об этом слишком много болтают по углам, чтобы там было что-то проходное. – Слушай, ну… – Резцов мнется. – Я думал, ты знаешь. – Коль, давай без этого. Говори, раз уж начал. – Ее бывший – конченый псих. Он ее неделю взаперти держал. Когда спохватились и начали ее искать, ментам пришлось дверь в их хату выламывать. Риту нашли в полуживом состоянии. Она голодная была, избитая, наручниками к батарее прикованная. Не знаю наверняка, но, по слухам, у нее было сломано несколько ребер. И синяки по всему телу, – произносит Коля торопливо, словно говорить об этом ему стыдно. – Резонансное дело было для нашего городка. Не знаю уж как, учитывая влияние сенатора, родителям Зарецкого удалось все замять, но он вроде в СИЗО всего месяц провел и потом условным сроком отделался. Но там бабки судье занесли огромные, конечно. Говорят, у его родителей железные связи в правоохранительных органах. Еще до того, как Коля заканчивает сбивчивый монолог, я ощущаю, как внутри меня раскатывается натуральный армагеддон. Это ненависть в чистом виде – бесконтрольная и ядовитая, которая впрыскивает в кровь жажду мести. Я понятия не имею, кто такой этот Зарецкий, а когда он мучил Риту, я даже не знал о ее существовании, но отвращение к нему отравляет каждую клетку моего тела. Кажется, здесь и сейчас я бы не сомневался ни мгновения – окажись этот мудак передо мной, я бы придушил его голыми руками. – А сейчас он где? – спрашиваю тихо, впервые понимая, что может толкнуть человека на кровавую вендетту. Стоит представить Риту в таком состоянии, грудь затапливает горячим. Это не злость, нет. Это очень пресное слово, чтобы описать мое состояние. Это пылающая ярость. Будто бы сердце облили бензином и подожгли. Языки пламени жрут кожу. Едкий дым туманит мозг. И весь я, как обнаженный провод. Хочется крушить все вокруг, и вместе с тем гложет опустошающая беспомощность перед насилием, совершенным в прошлом. Когда я бился за место в «Миннесоте», Рита буквально билась за свою жизнь… – Не в городе. Поговаривают, что это было одно из условий сенатора, чтобы Зарецкие сынка отсюда подальше держали. А ты не знал, да? – спрашивает Коля растерянно. – Не знал, кого убивать, – поправляю севшим от накативших эмоций голосом. – Теперь знаю. – Да брось ты, давно это было, – произносит друг напряженно, явно сожалея, что стал тем, кто открыл мне глаза на правду. – Рита с тобой теперь. – Со мной, – соглашаюсь тихо, впервые всерьез размышляя, что вкладываю в эти простые слова. – Моя. Моя. Моя. Вторит внутренний голос. И когда с трибун вновь доносится смех, я стаскиваю с головы шлем и еду к веселой компании. Моя. Моя. Бьется в голове как мантра. А свое я не только не отдаю, свое я защищаю.