Глава 24. Рита

Беги, беги… Рита, умоляю, беги… Не могу. Ноги будто налились свинцом. Грудь сдавило. Сердце бьется в животе, горле, пульсирует в висках. Я беспомощно смотрю на искаженное яростью лицо приближающегося ко мне мужчины и хочу закричать, но, когда я открываю рот, не могу издать ни звука. Я немая. Обездвиженная. Слабая. И не могу сделать ничего, чтобы остановить это… Звонкий удар по щеке. Ожог. Автоматная очередь бранных слов. Тонкая струйка крови из рассеченной губы. Сбитые колени. Посиневшие от недостатка кровообращения пальцы… Ты дрянь, Рита. Ты не заслуживаешь любви. Знакомый кошмар приходит из ниоткуда в предрассветный час. Такой яркий и реалистичный, что, когда я резко сажусь на постели, прижав к себе простыню, как броню, все еще ощущаю дрожь, сотрясающую тело, и тонкую струйку холодного пота, стекающую под ночной рубашкой по спине. Это просто сон, Рита. Все хорошо, – тихо нашептывает внутренний голос. – Ты в безопасности. Мне так давно не снились кошмары. Думала, все уже позади. Расслабилась. Но они настигли меня, стоило мне ослабить оборону. Тяжело дыша, убираю дрожащей рукой влажные пряди с лица. Тянусь к светильнику. Это рефлекс. Я не боюсь темноты. Влад никогда не нападал на меня в темноте. Он предпочитал свет – всегда. Его расчетливому извращенному мозгу казалось, что так мне будет больнее. И, наверное, в чем-то он был прав. Принято считать, что насилие и страх живут в ночи. Но на самом деле насилие существует всегда. Для него не нужны особые условия. Но при свете дня оно по-особому жуткое. Без купюр. Без налета мистики. Поверить в него сложнее, но осознание необратимо. Несколько минут я сижу на постели, ожидая, когда успокоится дыхание и замедлится участившийся пульс. Потом, откинув одеяло и сунув ноги в тапочки, спускаюсь на первый этаж. На кухне включаю чайник, ставлю на стол любимую кружку, нахожу в шкафчике какой-то успокоительный сбор, который давным-давно принесла Светлана. Сто лет не пила ничего подобного… – Ты чего не спишь? – От неожиданности я подпрыгиваю на месте. Сердце уходит в пятки. Чайный пакетик падает из моих рук. – Пап! Ты напугал меня, – говорю с нервным смешком, опускаясь на корточки, чтобы поднять пакетик. – Нельзя так подкрадываться. – Извини, я вроде бы не подкрадывался, это ты задумалась. – Отец внимательно изучает мое лицо. – Что случилось? – Ничего, – лгу я, не желая его беспокоить. – Просто не спится. – Я думал, ты давно избавилась от бессонницы. – Со всеми бывает, – подчеркнуто-беспечно пожимаю плечами и отворачиваюсь к закипевшему чайнику, чтобы скрыться от изучающего взгляда отца. Я чувствую, что он мне не верит: из меня всегда была паршивая лгунья. – Как дела в университете? – Все хорошо, пап. Скоро сессия. Чай будешь? – Нет, Рит, чай не буду, – отвечает отец, подходя ближе. – Как у Любимова дела? – У Н-Никиты? – повторяю я, вспотевшей ладонью беря за ручку чайник. – Ну вряд ли я спрашиваю у тебя про Сергея Васильевича. Напоминание о Никите заставляет мое сердце болезненно сжаться. Мы не общались два дня. Когда я уходила от него тем вечером, думала, что все делаю правильно. Спасаюсь. Сохраняю свою гордость. Теперь же мне кажется, что я совершила самую большую ошибку в жизни… Но я просто не была готова к тому, что он знает. Было глупо полагать, что мое прошлое навечно останется для него секретом, но я так надеялась, что его неведение продлится чуточку дольше, чтобы у меня было время рассказать ему самой. – Нормально все, – заставляю себя улыбнуться. Отцу совсем не обязательно знать обо всем этом. – А не приезжает почему? – А ты следишь? – опешив, выдаю я. – Не слежу, а замечаю, – поправляет отец. – То проходу тебе не дает, то пропадает на несколько дней. – У меня были дела… И у Никиты тоже. – И какие же у тебя были дела в последние два дня? Сидеть перед телевизором весь вечер и есть чипсы? – Отец по привычке не ходит вокруг да около, излагая голые факты. – Пап! – Что, Маргарита? – строго говорит отец, с глухим стуком опуская ладонь на мраморную столешницу. – Я говорил Любимову, что уши ему оторву, если тебя обидит. Пора? – Он меня не обидел! Мы просто… – я тяжело вздыхаю, – не сошлись во мнениях. – Так вот как это теперь называется, – ворчит отец. – Вот и потолкую с ним о мнениях. – Пап, ты же шутишь, да? – спрашиваю в панике, нервно смеясь. – Не трогай, пожалуйста, Никиту. У нас все нормально. Ты знаешь меня – мне нелегко так сразу нырнуть в отношения. Мне нужна свобода. Но завтра… то есть уже сегодня я иду на обед к нему домой. – На обед, говоришь? – Отец сканирует мое лицо, очевидно, рассчитывая поймать на лжи. Я уверенно киваю. Мне это дается легко, потому что технически я не лгу. Никита действительно приглашал меня на обед. Не важно, что это было два дня назад и с тех пор мы не обмолвились друг с другом даже словом… – А у тебя как дела, пап? – спрашиваю я, чтобы сменить тему, заливая кипятком пакетик с травяным чаем в кружке. – Мы после твоей поездки толком и не виделись. – За меня не беспокойся, Рита. Все хорошо у меня, – отмахивается отец. – И у меня хорошо, – улыбаюсь я, подходя к папе и обнимая его за плечи. – Правда. Не волнуйся. Поцеловав его в колючую щеку, забираю чашку с чаем и торопливо поднимаюсь в свою комнату, чтобы папа снова не завел разговор о Любимове. Думать о нем слишком больно, но говорить о нем… На это у меня просто не хватит выдержки. В спальне, пощелкав пультом, нахожу киноканал с серией «Друзей» и, устроившись поудобнее на постели, тупо сижу, пока первые лучи солнца не окрашивают небо за окном в сизый цвет.