Глава 26. Рита

Света Казанцева – его сестра? Как так вышло, что я этого не знала? Получается, на той самой первой вечеринке он пытался украсть наше с Лизой такси, чтобы отвезти домой подвыпившую сестру? Уму непостижимо. Осталось только узнать, что в туалете он делал искусственное дыхание попавшей в беду незнакомке, и окончательно причислить Любимова к лику святых. А что? Он туда явно стремится. – Рита, девочка. – Мама Никиты тепло обнимает меня у двери. – Спасибо, что приехала. Я надеюсь, мы теперь будем видеться чаще. – Спасибо вам за гостеприимство, Элла Владимировна. Я прекрасно провела время, – отвечаю искренне. Да, конечно, хмурый Никита рядом меня тревожил, но это никак не сказалось на общении с его матерью и братом. Они были очень милыми и вежливыми. Миша даже шутил, хотя в ту нашу единственную встречу произвел на меня впечатление угрюмого и закрытого человека, который ничего не делает просто так. – Нам пора, иначе опоздаем к началу сеанса. – Младший Любимов торопит меня, помогая накинуть ветровку. Я еще раз прощаюсь с его мамой и братом, а потом мы вместе с Никитой выходим на улицу. Резкий порыв ветра заставляет меня поежиться от дискомфорта. Погода к вечеру окончательно испортилась. А с неба поливает как из ведра. – Давай скорее в машину, – бормочет Никита, беря меня за руку и утягивая за собой в гараж. – Промокнешь. В салоне автомобиля сухо и тепло. Я усаживаюсь на пассажирское место и пристегиваю ремень, незаметно наблюдая, как Никита заводит мотор и выезжает на дорогу. – Спасибо, что согласилась приехать, – говорит он после продолжительной паузы, когда машина вливается в автомобильный поток на дороге. – У тебя прекрасная семья. Я получила удовольствие. – Нам повезло, что не было отца. – Никита иронично усмехается. – Он бы, конечно, обязательно сказал тебе, что ты выбрала не того брата. – Мне кажется, все с этим смирились. Мой отец больше даже не заикается о Мише. – Твой – может быть, – отзывается Любимов. – Мой все еще тяжело переживает крушение своих надежд породниться с сенатором. – То есть на тебя он даже не рассчитывает? – уточняю я, с трудом проглатывая тугой ком горечи. – Он считает, что у нас все закончится, когда я уеду в Штаты. – А разве это не так? – уточняю я, приподняв брови. – Ты знаешь, что это не так. – Правда? Думаю, твой отец прав. Как только ты уедешь, необходимость притворяться отпадет и… – Что за чушь?! Я давно не притворяюсь. Да я вообще не притворялся с тобой, Рит. Мне нравится проводить с тобой время, нравится с тобой общаться и… – И что, Никит? Я не входила в твои планы. Это не мои слова – твои. Так что не вижу смысла менять свои планы из-за меня. – Да, блин, Рит, ты серьезно? – вспыхивает Любимов, со всей дури ударяя по тормозам перед светофором. Машина резко тормозит, меня бросает вперед, а ремень больно врезается в грудную клетку и плечо. – Извини, – я слышу внезапно притихший голос Никиты, – не ударилась? – Все нормально, – отзываюсь я тихо, расслабляя ремень. Загорается зеленый. Машина плавно стартует. Никита ругается под нос. – Я не знаю, Рит, почему с тобой веду себя как последний дурак. – Я никогда такого не говорила, – возражаю я. – Более того, я никогда так не думала. – Тебе и не надо говорить или думать. Я это сам вижу. Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Наверное, это двухдневное молчание меня так раззадорило, но я вдруг понимаю, что устала скрывать то, что тяжелым камнем лежит на сердце. Что я обдумывала все это время… Рядом с Никитой я с самого начала ощущала странное волнение. Но теперь к нему прибавились новые эмоции, еще более сильные и пугающие. – Проблема в том, Никит, что ты ведешь себя со мной так, будто я стеклянная ваза. Что я разобьюсь от одного неосторожного движения или слова. Я не стану отрицать, что твоя забота обо мне – это очень ценно и до определенного момента приятно. Но то, что ты сдерживаешься во всем и меня отталкиваешь… – Я тебя не отталкиваю! – Ты оттолкнул меня после поцелуя, который сам же и инициировал! – выпаливаю я, не понимая, откуда во мне столько смелости. – И это глядя мне в глаза и говоря, что тебе понравилось и ты хотел бы большего! – И это говоришь мне ты? Да в тот вечер на юбилее твоего отца ты вздрагивала всякий раз, как я тебя касался! Я тогда не понимал причины. Но, господи, когда Коля мне рассказал… – А если бы Коля вовремя заткнулся и не лез не в свое дело? – грубо спрашиваю я. – Что было бы тогда? Никита молчит. Мои глаза изучают его профиль. Сжатые в линию губы. Сведенные брови. Напряженные желваки на скулах. Мы оба знаем, что было бы тогда. На том поцелуе он бы не остановился. И плевать бы ему было на моего отца, на отъезд и на то, что будет после. Это не он такой порядочный, это я в его глазах настолько разрушенная, что со мной опасно связываться. – Я устала, Никит. Я устала быть бедной раненой Ритой. Я устала, что при моем появлении все тактично замолкают и отводят глаза. Я устала, что за спиной все еще обсуждают, что парни боятся лишний раз со мной заговорить. Прошло два года, Никит! Я два года почти никуда не ходила. Я за неделю знакомства с тобой тусовалась больше, чем за все время до этого. И я поняла, сколько всего упускала. И я больше не хочу, чтобы моя жизнь стояла на паузе, понимаешь? Я хочу целоваться, смеяться, встречаться, я… – Хочешь сказать, что открыта к предложениям? – рычит он. – А даже если и так? Какая тебе разница? До твоего отъезда сколько? Шесть дней? Улетай, Никита! Улетай, и закончим все это. – Хочешь сказать, что после моего отъезда предпочтешь прекратить любое общение? – уточняет он напряженно, с такой силой сжимая пальцы вокруг руля, что белеют костяшки. – Для чего нам общаться, Никит? В этом нет никакого смысла. – А в том, чтобы проводить меня в аэропорт и тут же смотреть по сторонам в поиске лучших вариантов, есть смысл? – Кто сказал, что я собираюсь провожать тебя в аэропорт? Никита с шумом вдыхает воздух, словно готовится к очередному раунду перепалки, но внезапно произносит тихо и спокойно, так что у меня от его голоса по спине бегут мурашки: – Ты права, Рит. Если бы на твоем месте была любая другая, я бы уже тащил тебя в направлении спальни, не испытывая никаких угрызений совести. Но потому, что ты для меня особенная, я не могу быть с тобой эгоистичным. Ты заслуживаешь больше того, что я могу тебе сейчас дать. – А ты спросил меня, что я хочу получить? – И чего же ты хочешь? – Жить, Никит. Я хочу жить. – И что это значит? – спрашивает он с нажимом. – А тебе разве есть до этого дело? У тебя хоккей и жизнь за границей. Я же не наивная дурочка, Никит. Гарантирую, что через две недели ты и имени моего не вспомнишь. – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! – Так просвети меня! Пока я вижу лишь то, что физически я тебе интересна, но недостаточно для того, чтобы брать на себя какую-то ответственность, которую, по твоему мнению, накладывают на тебя поцелуи, – выдаю на одном дыхании то, о чем думала все эти долгие два дня. От откровенности этих слов у меня горят щеки и колотится сердце, но я не жалею, что их произнесла. Лучше так, сразу, чем позже изводить себя, жалея, что не сказала того, что хотела. – Но я открою тебе секрет, Никит. Мне не нужна твоя ответственность. Я два года ни с кем не целовалась – это не шутка. Я уже забыла это ощущение, когда кто-то целует тебя, а у тебя в животе щекотно и будто невесомость. Ты мне обо всем этом напомнил. Я будто очнулась от долгого сна и поняла, как это классно. Как приятно. И как многого я себя лишала, отгородившись от мира. Раз уж мы говорим начистоту, Влад именно этого и хотел – чтобы я была одна, чтобы я ни с кем не общалась, чтобы похоронила себя и свою молодость за жесткой броней страха и отчаяния, в которые он меня погрузил. – Отлично. То есть теперь ты прозрела, готова броситься из крайности в крайность и после двух лет воздержания идти с первым попавшимся без разбора? – Почему без разбора? – спрашиваю я, прямо встречая его разъяренный взгляд. – Я не планировала этого и не думала, что так будет… Но я… я захотела тебя. Только ты решил, что тебе это не нужно. – Я такого не говорил! – Ладно, – говорю устало, отворачиваясь от него к окну. Этот бессмысленный обмен колкостями меня вымотал. – Ты такого не говорил. Окей, Никит. Давай заканчивать этот разговор. Я думаю, мы сказали все, что хотели. Сложив руки на груди, я до скрежета стискиваю зубы и, глядя в темноту дождливой ночи за окном, отчаянно стараюсь не заплакать. Не жалею ни о чем. Ни об одном слове. Только больно оттого, что парень, который смог сломать мою глухую защиту от неидеального мира, скоро уедет. А на остаток времени рядом со мной выбрал такой путь – путь полного отрицания нашего взаимного влечения из-за каких-то рамок в его голове. Когда мы приезжаем в кинотеатр, вся компания уже в сборе. Это не мои люди, здесь компашка Вебер, Света, хоккеисты. Мне отчаянно не хватает Лизы, которая всегда вливается в любой коллектив. И сейчас Никиты тоже, потому что он, хотя и находится рядом, держится подчеркнуто отстраненно, а его ладонь, которая лежит на моей талии, кажется абсолютно безжизненной, для галочки. Ведь хотя он не собирается меня целовать, свое слово он держит – для всех мы по-прежнему пара. В зале мы с Никитой садимся сбоку – других мест просто не было. Экран видно под углом, кресла расшатанные. И когда я опускаюсь на сиденье, меня вдруг ни с того ни с сего одолевает приступ паники, так что на спине даже выступает холодный пот. Раньше такие приходы у меня случались часто. Видимо, возвращение ночных кошмаров было лишь первым звоночком. А как самонадеянно я убеждала своего психолога, что исцелилась… Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, чтобы прийти в себя, пытаюсь сосредоточиться на фильме. Но он оказывается полнейшей ерундой. Я надеялась, что сюжет захватит меня и даст возможность не думать о Никите, но все, что я могу, – это под максимально наигранные сцены снова и снова прокручивать в голове откровенный разговор в машине. Когда наконец на экране ползут финальные титры, я ощущаю, что у меня адски болит голова, а от попкорна и колы, которые я по глупости взяла в баре перед сеансом, тяжело в животе. – Я зайду в уборную, – говорю Никите, стоит нам выйти из зала. – Хорошо, я буду ждать тебя возле касс. В туалете я быстро привожу себя в порядок, насколько это возможно. Расчесываю волосы. Смачиваю лоб и виски холодной водой, представляя, что дома выпью какой-нибудь анальгетик и завалюсь спать. Морально этот день меня просто изнасиловал: улыбаться брату и маме Никиты было естественно, я действительно хорошо провела время, но напряжение, которое явно циркулирует между мной и Никитой, свело на нет все хорошее, что со мной произошло. Я просто устала. Вымученно улыбнувшись отражению в зеркале, иду на выход. Толкаю дверь, делаю шаг вперед, но выйти не успеваю. Цепкие пальцы больно хватают меня за плечо – я уверена, потом останутся синяки, – и кто-то очень сильный швыряет меня в стену коридора, отчего я больно ударяюсь затылком. – А я все думал, не обознался ли, – тянет над ухом до ужаса знакомый голос. – Но нет. Все та же шлюха, что и была раньше. Про такие моменты говорят, что сердце уходит в пятки. Со мной так и происходит. Хотя я все еще стою на ногах, внутри меня все ухает вниз, как бывает в воздушной яме в самолете. – Пусти меня, Влад, – говорю четко, стараясь не показывать паники. – Или я закричу. – Давай, сука, кричи, – выдыхает мне в щеку мой бывший мучитель, еще сильнее стискивая плечо, так что от острой боли у меня даже в глазах темнеет. – Я уже забыл, как ты это делаешь. – Тебе запрещено ко мне приближаться! Если отец узнает… – Ну ты же ему не расскажешь, правда? – вкрадчиво уточняет он, свободной рукой хватая меня за подбородок и заставляя посмотреть ему в глаза. – Моя маленькая послушная дрянь. Когда я приду за тобой снова, папочка тебя не спасет. – Ты же уехал из города. Твои родители… – Ну так я вернулся, сука! – рычит он, внезапно теряя терпение, и с размаху бьет меня по лицу. – Пошли слухи, что ты нашла себе нового олуха. Так я быстро положу этому конец… Напомнить тебе, что стало с твоим жалким дружком из университета, который после встречи со мной потратил сотку на дантиста? Этот получит еще… – А ну-ка быстро отпусти ее! – еще до того, как заканчивается эта фраза, а Никита, не церемонясь, отдирает от меня Влада, врезает тому локтем под дых и бросает на пол, я ощущаю, как от облегчения у меня на глазах выступают слезы. – Не смей к ней прикасаться, ублюдок! – О, а вот и защитничек нарисовался, – язвительно цедит Зарецкий, хватаясь за бок. – Уже знаешь, что она любит пожестче? Если ее привязать… – Заткни. Свою. Пасть, – по слогам выдает Никита, и эффект от его холодного тона такой, что даже у меня трясутся поджилки. – Я не посмотрю, что мы в общественном месте… – Эта сука не стоит… Последнее слово Влада тонет в жестком хрусте его челюсти. Брызжет кровь. Стон. Грубый мат. Я зажмуриваюсь. – Никит, не надо, пожалуйста, – шепчу я, отчаянно борясь с подступающей тошнотой. – Забери меня отсюда… Я слышу, как глухо ругается Любимов. Как мои одеревеневшие плечи обнимают его горячие руки, как мое лицо утыкается в его грудь, обтянутую свитером. Что-то ломается внутри. Я начинаю всхлипывать. – Ш-ш-ш, малышка. – Горячие губы касаются моей щеки. – Я о тебе позабочусь.