Глава 17

— Я пока займусь снятием стазиса, — сказал Олевский. 

Вележ вошел первым. Захлопнул за нами дверь и негромко произнес:

— То, что ты неуч, тыковка, я понял. Однако есть техника безопасности. Сейчас немного пройдемся по основам. Маленький инструктаж.

Я огляделась, ежась. Мы стояли у входной двери перед лестницей. Арка направо. Через нее видно пустую комнату. Арка налево – тоже пусто, словно дом не обжит и необитаем. И путь наверх. Туда, откуда тянет ледяным ветром. Я уставилась на верхнюю площадку лестницы.

— Там? — спросил Вележ, проследив за моим взглядом. — Вот и я чувствую, что там.

— Очень холодно, — пробормотала я.

— Это рефлекс, посмертное отражение, а не настоящий холод. Не обращай внимания. Просто сообщай мне обо всех изменениях в ощущениях.

Вележ отвернулся к столику у двери и выложил на него из своей розовой сумки несколько коробок, свертков и тугих мешочков.

— Наш реквизит, — объяснил двоедушник. — Что это? — он сунул мне под нос тонкую  палочку, обильно облепленную какой-то светлой массой.

— Аморатические палочки… ароматические, — поправилась я, понюхав. — Пахнет классно!

— Это тебе оно классно, — поморщился форензик, — а вот мне не очень. Я как бы одержим, голубушка, если что. Однако экипировку никто не отменял: ноблесс оближ, профессия, приходится терпеть. Те белые – специальные бхутогоны(*) из Бхарата, заказываю через Сеть. А вот эти черные уже местного производства: полынь и вереск. Дам сигнал –  зажжешь семь штук на свой вкус. Самых аморатических.

*бхуты – бесы (санскрит)

— А в мешочке что? — заинтересовалась я.

— Соль. Добрая старая защита от нечисти. Жаль, что многие старинные традиции канули в лету. Раньше в каждом доме по углам и у входа расставлялись блюдечки с солью.

— Вам она тоже не по... вкусу, да?

— Не так, как это, — Вележ открыл узкую коробку. В ней лежали три палочки: золотая, серебряная и железная. — Уф, серебро. Колючая пакость.

— Боевые, — уважительно протянула я, вытянув шею.

— Умеешь пользоваться?

— Нет. Я же на первом курсе только.

— Ах да. Тогда просто не лезь под руку, если что, — Вележ развесил палочки в особые петли на поясе.

— Если… что «что»? — я непроизвольно передернулась, взглянув на лестницу. — Что там, наверху?

— Пока не знаю. Дом в стазисе… ах, нет, уже нет. Умничка Тони знает свое дело.

Дом задышал, но не так, как живое, жилое место – как агонизирующий, погибающий зверь. Захлопали окна, забились, взлетели к потолку занавески на лестничной площадке. Вокруг нас с ревом закружился морозный ветер с запахом затхлости. Я закрыла лицо руками. 

— Разница в давлении! — прокричал Вележ. — Сейчас закончится, не бойся! Ну вот… идем.

Все стихло, но дом продолжал… корчиться в муках. По крайней мере так его ощущала я.

— Спалить бы здесь все потом … к импам собачьим, — бормотал под нос Вележ, шагая по скрипучим ступенькам, — так ведь продадут кому-нибудь после очищения. Глупцы. Ни один ритуал такое не очистит.

На середине лестницы форензик продолжил свой тест на знание паронормального.

— Эктоплазма. Что это?

— Это… плазма, видимое проявление анти-коловрата… единственное видимое проникновение Той Стороны в наш мир, чаще всего опасное, — отрапортовала я, слегка задыхаясь – мне не хватало кислорода. — Проявление эктоплазмы ощущают все, в той или иной степени… например, страх, беспокойство в зараженных фантомами домах. Видят ее не все. Только маги ее видят.

— А общаются с призраками единицы, — Вележ многозначительно на меня обернулся. — Вот сейчас и проверим…

Он не договорил. Как-то странно запнулся. Мы были уже наверху, стояли перед раскрытой дверью. Единственная комната на втором этаже смотрелась неестественно, словно кто-то снес из помещений все перегородки. Скорее всего так оно и было. Но это были мелочи по сравнению с тем, чем она была наполнена, эта комната. Будто кто-то большой и неуклюжий заполнил ее кукольными принадлежностями. Будто тебе предложили развлечься в балаганном аттракционе, одном из тех квестов, где из стен выскакивают пластиковые уродцы в форме – уродливые карлики или огромные мохнатые пауки, а с потолка свисают безголовые тела.

В комнате не было мебели – ее заменяли выполненные в натуральную величину, вырезанные из картона картины, наклеенные прямо на веселенькие, в крупный цветок, обои: двухмерные шкафы, тумбы, даже ванная и унитаз. Я почувствовала себя маленькой и попавшей в ловушку. Ребенок-великан вот-вот заглянет в окно, протянет руку и схватит… свою игрушку. Когда глаза привыкли к аляповатым фигурам, я разглядела обитательницу этой фантасмагории – девушку на кровати. Кровать была единственным настоящим предметом мебели – узкой, с шариками из кости на ажурной железной спинке. Такие были в моде лет… семьдесят назад?

Она лежала, по-кукольному подняв в воздух согнутую в локте руку. Мертвые глаза смотрели в потолок.

— Мы вовремя, — хрипло сказал Вележ. — Скоро начнется манифестация. К счастью, неполная, ослабленная: полнолуние уже миновало. Это плюс. Зато за окнами темнеет. И как-то подозрительно быстро. Это минус.

— Откуда вы знаете? — пропищала я, выдавливая голос через стиснутое ужасом горло. — Что она не ушла, а все еще здесь.

— Потусторонние рефлексы: холод, ветер, звуки. Слишком сильны эманации смерти. Слишком она была ужасна… ее смерть. Много эмоций: боль, отчаяние, страх. Ты все еще слышишь тиканье часов, Лучезара?

* * *

Я прислушалась и кивнула.

— А часы-то вон, — Вележ указал на стену над кроватью.

Часы были картонными, как и вся мебель.

— Не думала учиться на экзо-форензика? У тебя неплохо получается. Так, девочка, работаем. Вон там сделай дорожку из соли. Палочки вокруг кровати, втыкай прямо в щели между половицами. Зажги все. Фу, ну и вонь! Сюда идет наше начальство. Молчать и таращиться. Это у тебя тоже неплохо получается.

— Почему вы меня прикрываете? — прямо спросила я.

Снизу эхом донеслись голоса. Хлопнула дверь.

— Потому что… нам нужно поговорить, — сказал Вележ, надевая ярко-синие перчатки. — У тебя есть кое-какая информация для нас с Мадленой. Все потом… за хорошим стейком. А пока слушай. Вдруг покойная захочет пообщаться. Судя по паронормальной активности, это тип «кей», не ниже… Вы вовремя, господа. Она вот-вот манифестирует.

Райяр выдохнул и выругался, обняв себя за плечи и затравленно оглядывая комнату. Олевский молчал. Его лицо было белым, как бумага. Я непроизвольно шагнула вперед…

… обнять…

… успокоить…

… согреть заледеневшую душу…

… погладить по слегка заросшей щеке…

… ты не виноват… это ложь, что ты виноват… не слушай их…

Что это со мной? Слишком много эманаций вокруг – расчувствовалась. А не надо бы: я голем без эмоций.

В комнате заметно потемнело. Ногам стало еще холоднее. Я опустила взгляд вниз: от кровати по полу кучерявым рисунком расползались узоры инея, изо рта вырвалось облачко пара.

— Началось, — невыразительно произнес Вележ.

Форензик вынул из своей замечательной сумочки крошечный диктофон и начал монотонно начитывать на него отчет о происходящем. А тем временем в комнате становилось все холоднее. Лепестки инея доползли до дорожки из соли и перестали расползаться, не в силах преодолеть барьер. Краем глаза я видела напряженное лицо Олевского.

Над телом сгущался и темнел воздух.

— … проявление паранормальной рефлексии усиливается… приборы показывают минус двадцать одну единицу анти-коловратного проявления, — говорил Вележ в диктофон. —  Ощущаются холод, порывы ветра. Из паранормального «эхо» - тиканье часов и вой метели. Сгусток над телом погибшей Светланы Хомутовой приобретает очертания человеческого тела. Минус двадцать четыре единицы. Если показатели продолжат расти, я вынужден буду прекратить контакт в связи с очевидной опасностью для присутствующих. Слышен шепот на границе слухового восприятия. Эктоплазма сформировала отражение внешности погибшей. Речь становится более четкой. Ее воспринимают все присутствующие в комнате, — Вележ обратил вопросительный взгляд к Олевскому и Райяру, те кивками подтвердили, что тоже слышат посмертие. —  Уровень анти-коловрата – двадцать семь единиц. Продолжаю трансляцию. Записываю манифестацию погибшей.

— Черри, барьер, — коротко приказал Олевский.

Ну наконец-то я при деле. Пора. Уж слишком страшно, честно говоря. Я быстро построила барьер, не хуже того, что получился у меня в клубе, только в отличие от того, в одной плоскости. Иван Дмитриевич был бы доволен.

Призрак Светланы Хомутовой вылупился ожидаемо агрессивным. Тип «кей», однозначно. Такие сохраняют облик человека и весьма склонны мстить.

Я, конечно, погибшую понимала и от всей души ей сочувствовала, но при взгляде на искаженное гневом красивое лицо покрылась холодным потом. Фантом поднялся над кроватью, полыхая неоновым зеленым. Эктоплазма тонкими щупальцами пронизывала все ограниченное солью, дымящими палочками и моего кокона пространство. Щупальца натыкались на преграду и, шипя, отдергивались.

Непонятно было, на кого направлен гнев Светланы: она смотрела куда-то вдаль, лицо ее несимметрично подергивалось. Ниже шеи все терялось в клубящейся тьме. Губы посмертия были приоткрыты, но я начала различать слова уже после того, как их стал озвучивать форензик:

—… Демон… я любила тебя… за что? Ты не любил меня, снежный демон… отверг… как поздно я поняла, что это была лишь… неразличимо, — невыразительно бубнил Вележ. — Будь проклят… на тебе моя кровь и мои… неразличимо. Ты слышишь это? Это снежная буря. Ты принес ее сюда из своего ледяного мира, в мой теплый дом. Ты сделал из меня куклу… ты ведь любишь куклы… а я… неразличимо… тебе послушна. Она все еще у тебя… твоя кукла? Ты хотел сделать меня куклой! Зачем мы сделал это со мной, снежный… неразличимо?... Голос посмертия становится громче. Тридцать одна единица. Тридцать две. Высокий диапазон…

Призрак орал о том, что снежный демон забрал всю его любовь и надругался над его чистотой. Мне захотелось зажать уши, но я удержалась. Мой взгляд был направлен не на посмертие, а на мертвую девушку на кровати. Какое умиротворенное у нее лицо…

— Тридцать четыре единицы. Фиксирую попытки прорыва. Критический уровень анти-коловрата. Прекращаю допрос.  Господин Олевский, деструктируйте посмертие.

Антон Макарович уже стоял с золотой палочкой. Кристалл на конце «свечи» вспыхнул, оранжевая сфера накрыла кровать с телом и призрака над ней. Посмертие забурлило черным, черты лица погибшей растворились в темном облаке. Манифестация напоследок вспыхнула ярко-зеленым и погасла. Призрак оказался запертым в теле умершей. Теперь девушку отвезут в морг. Там ее отмолят жрецы. Душа упокоится, предсмертные воспоминания сотрутся.

Я смотрела на тело Светланы, не в силах оторвать взгляд. Словно через вату услышала, как Вележ ровным голосом произнес:

— Она ведь сказала «снежный вендиго», не так ли?

— Да, — ответ Олевского прозвучал после короткой паузы.

— Вы были знакомы с погибшей?

— Да.

— Вы встречались?

— Да.

— Она была в вас влюблена?

— Полагаю… да.

— К сожалению, я должен зафиксировать это в отчете, — сказал Вележ.

— Это ваша работа, господин Вележ, — отозвался Олевский.

Форензик не спросил Антона, был ли тот убийцей, но недосказанное прозвучало в наших головах.

— Вы сделали свою часть работы, мне нужно выполнить свою. Я должен произвести реконструкцию, — спокойно сообщил Олевский. — Вы позволите?

— Конечно, — двоедушник отступил на несколько шагов.

Мне было бы интересно понаблюдать за тем, как мой преподаватель строит векторы, но призрак Светланы манил за собой. Я двинулась… по тропе, вслед за девушкой, уходящей в лучи весеннего солнца, между цветущими деревьями, осыпающими белоснежные лепестки на ее плечи…

… туда, где покой…

… где все будет расставлено по своим местам…

Она ведь чиста… ее ждут… новая жизнь…

Она не делала ничего плохого…

Вся ее вина лишь в том, что она полюбила…

Не того человека…

— Кого? — тихо спросила я.

— Векторы не проявляются, — сказал Олевский. — Все стерто. Я… впервые с таким сталкиваюсь. Реконструкция невозможна.

— Из-за стазиса?

— Нет, господин Вележ. Здесь применили сильное воздействие… я затрудняюсь с его определением.

— Импы рогатые, Тоша, я позвоню адвокату!

— Спасибо, Даня. Мне кажется, это будет нелишним.

— Девочка? — Светлана обернулась и удивленно-испуганно подняла брови. На ней было длинное струящееся платье цвета слоновой кости. На полупрозрачном личике играли лучи солнца. И губы… без той вульгарной помады, естественные, словно лепестки чайной розы. — Тебе нельзя со мной! Ты должна остаться там.

— Кто это сделал?

— Я не знаю. Не помню, — Светлана звонко рассмеялась. — Вы там такие смешные… серьезные… а мне так хорошо… Мама. Скажи ей, чтобы она не переживала. Смерти нет. Каждый получит по заслугам. Скажи ей.

— Хорошо.

— Не ходи за мной. Останься с ним. Ты ему нужна. Он очень хороший, он просто никогда не любил... — девушка опять засмеялась. — Такой смешной, не знает еще, что на сердце нет больше льда. Но ему угрожает опасность. 

— Кому? С кем я должна остаться?

— Скажи… маме… и ему скажи…

Я снова оказалась в кукольной комнате. Мертвая Светлана смотрела в потолок. Олевский и Вележ напряженно глядели друг на друга. Райяр растерянно таращился на Олевского, закрыв рукой рот. Я повернулась и выразительно поглядела на Вележа. Очень выразительно, даже подвигала бровками.

Форензик хотел было что-то сказать, но напоролся на мой многозначительный взор и закрыл рот.  Я выкатила глаза и показала взглядом в угол: «отойдем»

— Я… должна кое-что проверить, — озадаченно проговорил Вележ. — Черри, помоги мне, голубушка. Господа, минутку.

Слава богам, что к нам в агентство попал такой сообразительный форензик!

* * *

Вележ отвел меня в угол и развернул спиной к Олевскому и Райяру. Двоедушник делал вид, что слушает запись с диктофона. Но я видела, как наш форензик, хищно раздувая ноздри, смотрит поверх моего плеча на Антона Макаровича. Предвкушает премию за быстрое раскрытие преступления?

— Это не он, — волнуясь, тихо заговорила я. — Это не Олевский. Я вообще считаю, все это подделка.

— Что подделка? — Вележ очнулся от своих мыслей.

— Манифестация злого посмертия.

— Что за инсинуации, девочка?

— Нет! Инсинуации – это ваше шоу с призраком! — зашипела я. — Я видела Светлану! Я с ней говорила… три минуты назад! Она ушла, спокойно, по тропе, освещенной ярким светом. И она была совсем не похожа на… то недоразумение из эктоплазмы. Она повторяла, что кому-то грозит опасность. Но никого не винила!

Вележ подобрался и пронзил меня подозрительным взглядом:

— Ну… положим, ты что-то видела. Почему я должен тебе верить?

— Я же слышала… холод, часы… у меня ведь это не в первый раз! — я кусала губы от беспомощности, стараясь не подпрыгивать на месте, мне казалось, что Райяр и Олевский пристально смотрят мне в спину. — Я рассказывала!

— Верно, рассказывала, — медленно произнес форензик, слегка прикрыв глаза. — Призрак в туалете. Не трещи опять, дай подумать. Холод, часы… черные вихри, эктоплазма – все, как мы и ожидали. Люди слышат голоса в головах по разным причинам, но с тобой, тыковка моя, все сложно. Что ты ожидала увидеть в этой комнате?

— Не знаю. Что угодно!

— Вот именно. Скажи, я похож на дурака?

— Я не знаю!

— А я как раз дурак. Меня чуть не обвели вокруг пальца.

— Не понимаю вас, — сказала я чуть не плача. — Я, наверное, действительно неуч! Я не могу доказать, что это подделка, но…

— Зато я могу, — Вележ со вздохом отодвинул меня с пути и поцокал к начальству. — Господин Олевский, у меня есть основания предполагать, что все мы только что были свидетелями злокозненного обмана.

На бледном лице Антона Макаровича проступил слабый румянец.

— Поточнее, пожалуйста, — коротко попросил он.

— Поточнее после осмотра тела. Проверим уровень анти-коловрата. Если не ошибаюсь, фонить будет все, но не труп.

Вележ и Олевский немедленно занялись осмотром трупа.

— Скорее всего яд, — бормотал форензик. — Быстрый и безболезненный. Но это уже не наша область. Материальные улики пусть ищет следственная бригада.

— Вы правы, — произнес Олевский через некоторое время. — Странно. От Светы… от жертвы исходят эманации спокойной смерти, они слабеют. А вот все пространство вокруг... пятнадцать единиц.

— Так я и думал, — Вележ удовлетворенно кивнул. — Здесь было что-то вроде… джинна или хлебного духа(*). К телу его не привяжешь, а вот к месту – вполне. Обычная сделка: умертвию обещают какую-нибудь услугу  в обмен на маленький спектакль, и оно уходит, как только выполнит свою часть уговора. Я сам с подобным никогда не сталкивался, но читал о таком. Видите ли, мы узрели то, чего ожидали в данной ситуации: ужасная смерть, и как результат – рассерженное посмертие разоблачает своего убийцу. Но это ложь. Ложная манифестация – реплики расписаны заранее, воздействие, слегка гипнотическое, направлено на наши слух и зрение. Настойчиво повторяющиеся слова, «демон», «любовь», «кукла», должные привлечь внимание… а собственно, к чему они должны были привлечь внимание, господин Олевский? Что там за кукла такая?

(* хлебный дух – умертвие, зацикленное на голоде. Считается, что если пообещать пойманному в полночь духу хлеб, оно выполнит любое желание "заказчика". Класс агрессии низкий. Тип «аш»).

— Я расскажу, — подумав, кивнул Антон Макарович, — но не здесь. Не могу больше тут находится. Давайте выйдем и вызовем следственную бригаду.

— Хорошо, — Вележ посмотрел на часы. — Но прежде чем мы уйдем, сделайте темпоральный снимок текущей картины, чем подробнее он будет, тем лучше.

Я спускалась последней. Ветер трепал занавеску на площадке между первым и вторым этажами, одна половинка окна монотонно хлопала о раму. Это был обычный сквозняк, а дом, оказывается, пах морской солью. За окном клубились тучи. Должно быть, быть дождю. Осень. Но было что-то еще – холод, струящийся по ногам и не имеющий отношения к осенней погоде. Остаточные рефлексы?

С подоконника мне под ноги, крутясь в воздухе, спланировала визитная карточка. Обыкновенная, дешевая, аляповатая, подмокшая. Я нагнулась и подцепила ее пальцами еще в полете. «Покупка старой бытовой техники со вжившимися гоблинами и кадаврами любого нрава. Не выбрасывайте то, на чем еще можно заработать. Потап Куликов». Под надписью были номер телефона и адрес странички в сети.

Как только мы вышли, Райяр накинулся на задумчивого форензика со всем жаром негодования.

— И что вы собираетесь делать? Передать запись детективам? Вы ведь понимаете, что они сделают однозначный вывод! Антон не имеет к этому убийству никакого отношения! Мы сами не знали, что нам предложат его расследовать!

— Даня, — тихо произнес Олевский. — не надо.

Райяр скрестил руки на груди и фыркнул.

— Вы не знали, и он не знал, — глубокомысленно протянул форензик. — Или она. Графиня Хомутова до последней минуты не была уверена, разрешат ли ей передать вашему агентству предварительную реконструкцию. Такое не просчитаешь.

— Да уж, — губы Олевского тронула улыбка.

— Кукла, — напомнил Вележ.

— Тряпочная игрушка. Маленький оберег, — объяснил Олевский. — Такие продаются на ярмарках поделок. Когда-то эта игрушка спасла мне жизнь, кинжал нападавшего застрял в пакле. В ней есть магия, больше, чем в других подобных вещах.

— Как она к вам попала?

— Мне подарила ее маленькая девочка, при довольно странных обстоятельствах. Это было восемь лет назад. О кукле знает всего несколько человек, в основном близкие и друзья. Светлана Хомутова в список не входила.

— Запишите все, что помните, и передайте мне записи, — велел Вележ. — Для постановщика этой миниатюры важно было, чтобы о кукле услышали. Личное? Думаю, да. У нас в стране не так много вендиго со странными куклами, Антон Макарович. Вас должны были жестко подставить. И если бы дело реконструировал кто-то другой… — форензик повертел в пальцах диктофон. — Запись я сохраню, но показывать ее никому не буду, по крайней мере пока. Мне нужен кристалл с копией темпорального слепка и все документы по делу.  Я беру несколько часов на анализ материалов. А потом…? — Вележ замолчал.

— Что «потом»? — не выдержал сердито пыхтящий Райяр.

— Потом будет суп с котом. Я еще пока ничего не решила, — форензик повесил сумочку на сгиб локтя и подбоченился. — Однако я Вележ, а Вележи любят сложные головоломки. Увидимся во вторник в вашем Агентстве, господа. Мой отчет будет у детективов примерно через… два часа. В нем я буду настаивать на том, что девочка ушла спокойно. Что бы там ни произошло, ее душу это не затронуло. И это правда, я слышал… сам. Господин Олевский, вы записываете все, что помните о кукле и Светлане –  любые мелочи важны. Господин Райяр, вы идете в архив Магической Криминалистики и ищете все упоминания о ложных манифестациях. Надеюсь, наш злодей уже где-то засветился. Это высокий уровень магического мастерства, не каждому под силу договориться с джинном или хлебным духом. А я иду домой. Вызову такси и подвезу вашего голема, пока вы будете давать показания, девочка вот-вот разрядится… а куда подвезти вашего голема?

— Дом фон Райндорфов на Заозерной улице. 

— Черри, за мной, мой юный квази-друг.

Мы с Вележем ехали в такси. Сколько же их развелось, этих зеленых кэбов со значком – стилизованным египетским глазом в кружке эктоплазмы на капоте и дверцах. В прежние времена люди не делали разницы между големами и кадаврами, нежитью и нечистью, посмертиями и умертвиями – боялись всего. А мы нынче ездим в автомобилях, управляемых элементалами, и считаем удобным иметь нежить в слугах и гоблинов в домашней технике.

Я с любопытством потянулась сознанием к автомобильному кадавру, но он испуганно «шарахнулся». Машина вильнула, Вележ сонно пробормотал что-то недовольное и дернул ногой. Лучезара Огнецвет, когда ты угомонишься, наконец? Потратила коловрат, устала физически. Голова чешется. Классно, да? Скорее бы у голема отросли волосы той же длины, что у меня, не нужно будет откатывать прическу в прошлое.

Я осторожно скосила взгляд на руку спящего форензика. Сколько там натикало? Так рано? Еще вечер, а мне кажется, ночь глубокая. Нужно успеть в общежитие до его закрытия. Браслет барона фон Райндорфа, снятый с моего запястья умелым Милли, лежит в ящике письменного стола. А ведь Милли даже не спросил, зачем мне избавляться от слежки, просто взломал защиту, подсунув под браслет свой палец. Милли же наг, ему вектор порвать – раз плюнуть.

— Парень есть? — спросил Вележ так неожиданно, что я подскочила.

— Что?

— У тебя парень есть? Встречаешься с кем-то?

— Нет.

Черт! Нужно было сказать, что есть! Мало ли.

— Это хорошо, — пробормотал форензик, не раскрывая глаз, — ревновать не будет. Ты как хочешь, девочка, я не могу сейчас в ресторацию или кафе, на люди не могу – не выдержу. Поговорим у меня? Стейков нет, зато есть отличный бекон. Не бойся, твоей репутации ничто не угрожает – ты не в моем вкусе. Кстати, давай на «ты», наконец. Я Ленни.

* * *

… Ленни деревянными щипцами уложил кусочки бекона на сковороду. От восхитительного запаха закружилась голова. Скорей бы! Рядом с поджаристыми ломтиками зашипели яйца, свежемолотый черный перец из меленки пустил по кухне одуряющий аромат.

— Есть миры, — сказал Вележ, раскладывая яичницу по тарелкам, — где магия завязана на специях. Закрытые миры. Маги лет двести бьются, ни одного филиала Академии закрепить там не могут – специфика. Я был в одном в студенческие годы, в составе семерки профессора Калужского. Мы тогда еле ноги унесли. Нечисть там уж больно люта. Ешь.

Уговаривать меня не пришлось.

— Не хуже, чем секс, правда? — Вележ кивнул на пустую тарелку.

Я неопределенно повела глазами.

После еды захотелось спать, и я припала к чашке крепкого кофе, сваренного Ленни в турке.

Ленни казался очень усталым: черты лица заострились, углубились морщины под глазами и в уголках носа. Он принялся кидать в кофе кусочки сахара: один, второй… пятый.

— А это мое лекарство, — пояснил он. — Сладкое питает правый коловрат. Что-то я подустал.

— Я не могу о себе рассказывать, — сказала я виновато. — Мне нельзя.

— Твой коловрат. Слишком мощный для человека. Обычные каналы такой поток не выдержат. Ты из Других? Из тех магических рас, что в людских мирах не любят афишировать свое происхождение?

— Я не из Других, но скрываюсь. Есть причины.

— Да? Ну да бог с тобой. У тебя волосы длинные и веснушки. Мило. Лучше, чем с лицом, как у водяницы.

— А ты их видел, водяниц? — немного обиделась я.

— Видел. И водяниц, и утопленниц в процессе обращения, и уже обращенных в водную нечисть. Я закурю?

Я сглотнула и кивнула. Ленни достал трубку и принялся набивать ее табаком.

— Личный подарок государя, — коротко объяснил форензик, заметив, что я рассматриваю кисет с вышитой на нем эмблемой императорского дворца. — Если бы не мои заслуги и связи, и не похлопочи бы за меня графиня Хомутова – не попал бы я в агентство Олевского и Райяра.

— А тебе очень нужно было? — предположила я.

— Да, — Ленни затянулся, взгляд его немного расслабился.

Он ходил по своей огромной квартире босиком, был одет в алую шелковую рубашку, слегка, по-домашнему помятую, и джинсы, подвернутые до колен. Ногти у него на ногах были покрыты красным лаком с блестками. Будь Ленни помоложе и не такой… фрикнутый, признаюсь, я могла бы в него влюбиться. Честно говоря, я была немного на грани. На грани влюбленности. Мне нравилось это чувство, оно меня грело.

— Нравлюсь? — поинтересовался Вележ, зевнув. — Я обаятельный. Ни на что особо не надейся, тыковка .

— Очень надо!  Ну… ты интересный, но странный, — призналась я. Он еще и мысли читать умеет? — Тебя ведь Антону Макаровичу в помощники дали, верно? А ты их обоих по углам расставил.

— В помощники. Вележа в помощники. Куда катиться мир? Чтоб ты знала… — Вележ замолчал, подвигав челюстью, — если бы не ты, все было б по-другому: оплошался бы я, невинного человека мог  опорочить. А все потому, что соблазнился: вот он шанс наказать убийцу Мадлены, сам в руки плывет. Запомни, тыковка, само в руки плывет только дерьмо. Покажи мне еще раз колбу с волосами.

Я молча сходила в прихожую за сумкой. Достала из нее колбу, поставила на стол. Стеклянная ловушка слабо засветилась. Нужно «покормить» призрака. Завтра, когда мой коловрат начнет прибавляться.

Вележ склонился над колбой, вглядываясь в сполохи эктоплазмы.

— Светлые, — сказал он. — Русые. Убери, тяжело смотреть.

Я спрятала колбу в сумку, села на прежнее место за кухонным столом, затаила дыхание и приготовилась слушать.

— У нас ни одного магического существа в роду, — заговорил Ленни, попыхивая трубкой. — В роду гордых Вележей, в старину чуравшихся любого разбавления благородной крови. Но быть чистым человеком уже давно не в тренде. Да тут еще я… невесть что уродилось, как частенько повторял отец. Ну он и решил сразу двух зайцев убить – заиметь сына от Другой… и чтоб нормального, магически одаренного сына, мой-то Дар казался ему чем-то извращенным, неправильным. Заимел. Только дочь. Матерью Мадлены была фавнесса-полукровка. Что-то у них с отцом пошло не так. Они расстались, Мадлена признавать себя частью рода Вележей отказывалась. Но мы с ней… мы сдружились. Чувствовали себя тайным клубом, заговорщиками. Общались, хотя родители не разрешали… В ночь убийства, покинув тело, она устремилась ко мне, единственному человеку, который принимал ее без всяких условий. Это было… ужасно это было, тыковка. Я впитал ее без сопротивления, поддерживал ее разум все эти восемь лет. Скоро нам расставаться – у меня идет кровь носом и изредка бывают припадки – она понимает и согласна уйти. Времени мало. Я должен его найти… Знаешь, почему фантомы забывают имена? Имя – это часть Этой Стороны, на Той стороне оно бесполезно. Она с кем-то встречалась перед смертью. Ее возлюбленный был как-то связан с ее гибелью, но она не помнит, как его звали. Единственное, что она могла сказать – «вендиго». В Нью-Арконе только один род Снежных Воинов – Олевские: Макар, президент Фонда Дружественных Рас, и два его сына. Есть еще двоюродный брат Антона и Владимира – Назар. Это не Макар – вендиго не изменяют своим половинкам. Остаются Антон, Владимир и Назар. Все нити вели к Антону. И сегодня я чуть не попался. Это было бы логично: маньяк снова принялся убивать. Но потом я подумал: а что если этот маг-злодей убивает тех, кто дорог Олевским? Или желает их опорочить? Что если это месть? Эта девочка в кукольном доме, Мадлена, влюбленная в кого-то из вендиго… Смерть Мадлены связана с Олевскими, но это не значит, что убил ее кто-то из них. Я снова там же, где был в начале… Я сразу поверил в то, что ты говорила со Светланой. Понял, что ты медиум, когда услышал подробности о гибели Мадлены, которые никто, кроме нас двоих, не знает. Сосед Мадлены был в нее влюблен. Она успела заметить, как он пытается ее спасти. Что помнит призрак? Ты видела лица из его памяти? 

И я без колебаний выложила все, что показал мне фантом из колбы.