15

Щёлк. Щёлк.

«Салют, сыр, улыбаемся, ребята! Отлично! Просто огонь! Браво! Адель, красавица! Только папа и дочь счастливо улыбаются, а мать с сыном будто кислой каши съели! Улыбаться что ли не умеете?»

Улыбаться? Как это? Какой частью тела это возможно сделать?

«Привет».

Адель. Какая же ты красивая.

«Я боялась, что ты не приедешь».

Ну нет. Я бы так ни за что не поступил, любимая.

«Вдруг, вдохнув свежий воздух и вернувшись в мир за пределы этих стен, ты осознаешь, что совершил ошибку?»

Какую ещё ошибку? Я понял, что ты моя с первой секунды, как тебя увидел.

— Что мы ему скажем, когда он очнется? Что нам делать, скажи?

Мама? Это ты?

Калейдоскоп завораживает яркими узорами, в которых так часто появляется мое самое любимое и нежное личико.

«Аверьян, просыпайся».

Я и не сплю, любимая. Я просто следую за твоим прекрасным голосом.

«Просыпайся, ты нужен мне».

Скажи, что любишь меня, и я побегу за тобой на край света. Впрочем, я в любом случае это сделаю.

— Это катастрофа! Это просто немыслимо!

Мама, ты нам мешаешь. Адель, продолжай. На чем мы там остановились?

«Это конец, Аверьян. Продолжения не будет».

Яркие цвета тускнеют, калейдоскоп замедляет движение.

«Нет, Аверьян. Не просыпайся. Оставайся здесь навсегда. Я позабочусь о своей Адель».

Где здесь дверь? Где выход? Эй?!

— Сынок, любимый мой, пожалуйста, очнись… Я умру, если ты не вернешься… Господи, что мне делать? Что мне делать?

«Тебе ведь здесь удобно, правда? Тепло, уютно, красочно. Тебе не о чем волноваться, ты можешь уйти со спокойным сердцем. Уходи, Аверьян».

— Ничего нет. Никаких новостей.

— Всё ещё?! Господи, как же так?

Папа? Скажи ещё что-нибудь? Куда мне идти? Куда идти?!

«Я всегда рядом с ней. Я поддерживаю её, защищаю от красного зверя в коробке, отгоняю её страхи. Уходи, Аверьян. Пришло время умереть, друг мой. На этом всё».

Мне это не нравится. Что за чертовщина здесь происходит? Где мое тело? Где руки, где ноги? Я вообще есть?

— Да сделайте же что-нибудь! Найдите её! Найдите мою дочь!

Пронзительный вопль проходит сквозь меня мощным разрядом тока. Нарастающая боль позволяет ощутить себя целиком. Я чувствую свои мышцы, вены, кости. Слышу, как внутри меня движется кровь… Её журчание похоже на громкий шёпот. Боль становится невыносимой, мучительная судорога атаковала всё, что есть во мне!

Плач. Я слышу детский плач где-то вдалеке…

— За что нам всё это? Я не понимаю, за что нам такие испытания? Мы всю жизнь помогали людям, мы делали добро, и этот кошмар получили в ответ?

Ребенок плачет, как вы не слышите? Ему нужна помощь, эй?! Мама? Мама, помоги ему!

— Я не хочу их видеть. Прогони их отсюда сейчас же! И я не выйду отсюда, пока мой сын не поправится! Лучше делайте свою работу! Найдите нашу дочь!

Дочь. Найдите нашу дочь. Мама и её дочь. Мама…

Адель.

Я словно в болоте и пытаюсь из него выбраться. Вязкое, плотное, скользкое: выбирайся, кретин, давай же!

— Не нужны мне ваши таблетки! Не трогайте меня!

— Ника…

— Кирилл, убери их! Я же сказала, что никуда отсюда не уйду и эти таблетки пить не буду, пока мой сын не…

— Ма…

Ребенок плачет. Ты так кричишь, что не слышишь этого, мама.

— Ав…Ав…Аверьян! Аверьян?! Милый мой, мальчик мой! Ты меня слышишь?

Плачет. Мама, где-то здесь плачет ребенок.

— Я не понимаю… Родной, ты здесь? Ты с нами? Это мама, я рядом! Я здесь, чувствуешь? Я держу тебя за руку. Тише, мой милый. Не волнуйся, всё будет хорошо. Всё будет хорошо.

* * *

Чувствую себя настоящим дерьмом, и несет от меня им же. Мне чертовски холодно, не могу удержать в руках даже гребаное корытце, в которое меня выворачивает каждые пятнадцать минут. Я уже не чувствую собственного горла и, кажется, у меня уже не закрывается рот. Всё, что мне вводят и вкалывают, выходит либо через верх, либо через низ. Отвратительно.

— Ничего-ничего, — приговаривает медсестра, в очередной раз меняя пузырек с прозрачной жидкостью для капельницы, — это скоро пройдет. Первые часы после пробуждения — самые тяжелые. Потом будет легче.

Я не знаю, когда это «потом» случится, но пока меня будто по ошибке из поезда вышвырнули на станции «Ад», и я теперь жду, когда долбаная проводница без мозгов осознает, какую ошибку совершила, и отправит за мной спасательную бригаду.

— Аэль.

Проклятье. У меня даже голоса нет.

— Аэль. Ына. Папа…роди… Они где?

— Ох, вы спрашиваете про свою семью! — доходит до нее. — Ваша мама провела здесь несколько дней. Она очень переживала за вас и отказывалась уходить… Но теперь, когда вы очнулись, вашему отцу удалось уговорить её съездить домой. Я уверена, они вот-вот вернутся.

— Аэль. — Что с моим языком, вашу мать? — Аэль? Моя…ына. Где она?

— …Я пойду и сейчас же узнаю, хорошо? А вы пока постарайтесь расслабиться. Частота рвотных позывов сокращается, и это уже хорошо.

— Где Аэль? — смотрю на нее, не в силах совладать с проклятой трясучкой. Я впервые слышу стук собственных зубов. — Где она?

— Я всё узнаю и вернусь к вам с новостями, хорошо? Захвачу ещё одеяло. Доктор скоро навестит вас.

Да какой к черту доктор? Я спрашиваю тебя об Адель! О своей жене! Где она?

Я не могу встать. Мне просто не хватает сил. Телефон. Где мой телефон? На тумбе рядом с больничной кроватью лежат какие-то бумаги, шариковая ручка и зарядное устройство. А ещё стоит деревянная рамка с нашей первой семейной фотографией. И зачем она здесь?

А можно как-то вызвать сюда кого-нибудь? Эй, медсестра? Доктор? Кто-нибудь? Здесь есть кнопка вызова?

Гребаная тошнота. Чем больше напрягаюсь, тем быстрее она поднимается к горлу.

Успокойся, Аверьян. Расслабься. Тебе же русским языком сказали. Отлично. Хорошо. Так и зубы стучат намного тише. И теплее вроде бы становится. Только руки сильно трясутся, и в голове сгущается туман. И кожа чешется, будто с внутренней стороны. И кости выкручивает…

Это пройдет.

Пройдет быстрее, чем можно представить. Адель тоже ждала меня и сейчас наверняка возвращается сюда с родителями. Мне очень жаль, что я заставил их волноваться. Я не хотел, и я всё объясню. А пока нужно немного потерпеть. Расслабиться и потерпеть.

* * *

Я слышу знакомые голоса. Они негромкие, спокойные и звучат, как отдаленное пение маленьких птичек. Просыпаться совсем не хочется. Я словно в космосе, в невесомости: парю, лечу и наслаждаюсь легкостью бытия…

— Аверьян, ты слышишь меня? — говорит мужской голос. — Аверьян, просыпайся. Ты должен очнуться.

— Не хочу.

— Ну, я понимаю, что во сне тебе очень комфортно. Обещаю, скоро ты вновь там окажешься, но сейчас нам нужно проверить твои реакции, чтобы понимать, как действовать дальше. Просыпайся, Аверьян. Выбора у тебя нет.

С трудом поднимаю свинцовые веки и вижу перед собой расплывчатую троицу: мама, папа и какой-то мужик в белом халате.

— Аверьян, дорогой? Ты видишь меня? Умоляю, скажи что-нибудь!

— Голова кружится.

— В твоем состоянии это вполне обычное явление. Ты знаешь, где находишься, Аверьян?

— Точно не в раю.

— С этим не поспоришь. Как думаешь, где ты?

— В клинике отца. От вопросов у меня голова начинает трещать.

— По мере пробуждения твое состояние будет стремительно меняться. Меня зовут Александр Вальтерович, я нарколог и руководитель наркологической клиники, где ты сейчас находишься. Ты знаешь, как и почему оказался здесь?

— Где Адель? — спрашиваю, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице. Но вместо ответа в мой глаз ударяет маленький яркий свет. — Эй!

— Реакция зрачков хорошая. Со слухом проблем нет?

— Нет! Я бы и сам сказал, что она хорошая. Где Адель? Она здесь?

— Аверьян, прежде чем вы с родителями поговорите, позволь мне собрать необходимую для дальнейшего лечения информацию. В первую очередь, это важно для тебя.

Мне это не нравится. Смотрю на маму, чье лицо всё явственнее искажает тревога. Смотрю на отца, молча и задумчиво почесывающего подбородок, словно он готовится к серьезному испытанию.

— Что вы хотите знать?

— Что ты помнишь? Знаешь, как и почему оказался здесь?

— У меня нет проблем с памятью, док.

— Очень надеюсь, что это так. Но мне нужна конкретика.

Что-то не так. Мама отворачивается и медленно бредет к окну, обнимая себя за плечи. Отец продолжает напряженно глядеть себе под ноги.

— Я здесь, потому что меня накачал наркотой урод, которого я когда-то считал другом.

— Ты употреблял наркотические вещества по собственной воле в течение последних трех месяцев?

— Нет.

— Когда-нибудь пробовал наркотические вещества из любопытства?

— Курил марихуану, когда учился в Америке. Тест на память пройден?

— Последнее, что ты помнишь перед тем, как очнулся здесь?

Тошнота напоминает о себе. Закрываю глаза, стараясь приглушить осточертевшее ощущение.

— Не могу двигаться. Тело стало ватой, в голове плывут облака. Богдан говорит, что подсыпал мне какую-то смесь в воду. Он говорит, что станет утешением для моей жены, когда я умру. Закончили? Папа, где Адель?

— Аверьян, — продолжает доктор, испытывая мое терпение, — в твоем организме была чрезвычайно высокая дозировка наркотических веществ. Плюс ко всему в эту «смесь», как ты сказал, было добавлено нервно-паралитическое вещество, что вызвало мышечную слабость и паралич. Что бы ты понимал, Аверьян: выжить с таким чудовищным коктейлем в организме просто невозможно.

— Я понял, — говорю сквозь зубы. Пытаюсь приподняться, но гребаных сил по-прежнему не хватает. Мое тело будто противится мне. — Мне повезло, спасибо за поздравления. А теперь ответьте уже, где моя жена?!

— В машине скорой помощи твое сердце остановилось, Аверьян, — говорит доктор, а мама, услышав это, издает глухой всхлип и выходит прочь из палаты. Чего именно она не может вынести: слов доктора или того, что сама не может озвучить? — Тридцать пять лет своей жизни я посвятил изучению заболеваний, связанных с патологическими зависимостями от различных веществ. В моей практике не раз бывали случаи, подобные твоему, когда здорового человека умышленно подсаживали на наркотики ради достижения определенных целей: конкуренты, бизнес-партнеры, мужья, жены, бывшие. В таких случаях передозировки — обычное дело. И чаще всего эти истории заканчиваются летальным исходом. Человек, сделавший это с другим, — настоящий убийца и психопат, который не убивает одним выстрелом, а пытает свою жертву и наслаждается её муками.

— Слушайте, я не идиот. Мой мозг не пострадал, и я сам всё прекрасно понимаю! Мы можем уже закончить?

— История не новая, но её окончание — нечто уникальное. — Да какой же зануда-то! — Аверьян, тебе будет плохо, — предупреждает он. — Очень плохо. Нам предстоит огромная работа по восстановлению, и она займет немало времени и сил. Последняя дозировка была ударной: твое сердце этого не выдержало. На протяжении нескольких месяцев твой организм отравляли. Чем именно, в каких дозировках — нам неизвестно. Наркоманы по собственной воле знают такие вещи, но нам остается лишь полагаться на те данные, что были обнаружены в ходе анализов. Пожалуй, это были самые жуткие и невообразимые результаты, что я когда-либо видел. Мы провели ряд процедур для детоксикации организма, но это лишь начало. Как я уже сказал, нам предстоит большая работа, чтобы побороть твою зависимость.

— У меня нет никакой зависимости, — дышу тяжело и часто. Что за хрень несет этот докторишка? — Меня хотел убить Богдан Савельев, — говорю сквозь зубы и смотрю на отца. — Я хочу заявить на него в полицию. И на этот раз ублюдок не отделается: он сядет, потому что черта с два я его пощажу.

— Что ж, Аверьян, я вас оставлю.

— Рад это слышать.

— Медсестра будет за дверью, — как бы предупреждает он отца и с сомнением в задумчивом взгляде покидает палату.

— Мне нужно заявить на Богдана, — говорю, содрогнувшись от холода. — Ты можешь пригласить сюда полицию? Как видишь, из-за этого урода я пока не в состоянии передвигаться. Ты слышишь меня? — смотрю на отца. — Мне нужно подать заявление! Я не сам накачался этим дерьмом! Это он сделал со мной!

— Я знаю. Мы все это знаем благодаря твоему другу из Нью-Йорка.

Что с его голосом? Почему он настолько безжизненный и глухой?

— Он отправил Архипу видео, снятое скрытыми камерами в твоем кабинете и в холле студии. Он сказал, ты доверил доступ к ним только ему.

— Черт…точно. Я забыл про них. Я взял их для Адель: маленькие и незаметные. Хотел поставить в её кабинете, но подумал, что так я ничем не лучше Богдана.

— Хорошо, что ты так подумал, сынок.

— С ума сойти! Всё записывалось! — говорю и смеюсь сквозь клацание зубов. — Этот говнюк попал на камеры!

— Да, — без особой радости констатирует отец.

— И всё хорошо видно? Слышно тоже? Всё, что он говорил, да? — Отец молча кивает. — Черт возьми, этого более чем достаточно, чтобы упрятать его за решетку! И как только Тому в голову пришло посмотреть их? — поражаюсь фантастическому везению. — Только представь, этот ублюдок столько всего планировал, а тут вдруг камера! Вы бы решили, что я сам свел счеты с жизнью! Вы бы даже не подумали, что за этим стоит ваш проклятый любимчик! Хотел бы я видеть его лицо, когда… Постой-ка. Он говорил о Дарине… Он говорил, что она…черт возьми, она была с ним заодно!

Мне так смешно, что я закашливаюсь. Я бы многое отдал, чтобы увидеть потекшую от ужаса неизбежности рожу Богдана, когда ему показали то видео. Я расцелую Тома. Я подарю ему тачку, о которой он мечтал всю свою жизнь, потому что именно он избавил меня и мою семью от этой мрази с больной головой!

— Богдан сядет надолго, — говорю, сотрясаясь не то от радости, не то от холода, не то от физической усталости. — Он сгниет за решеткой за то, что сделал. Его уже допросили? — смотрю на отца. — Что говорит? Отрицает, наверное, да? Изображает милого и доброго сыночка, который и мухи не обидит, да? Что ты молчишь? Расскажи мне о ходе дела!

Отец издает тихий и терпеливый вздох, после чего садится на стул. Он опускает локти на колени, несколько секунд молча смотрит на свои сцепленные руки и только потом говорит:

— Дарина не в себе. Богдан внушил ей, что ты тайно влюблен в нее, но пока не можешь ничего сделать, потому что женат. Она добавляла в твои напитки наркотики, которые давал ей Богдан под предлогом «любовного зелья». В тот вечер, когда ты уснул в студии, она подмешала снотворное: услышала, как ты звонишь Адель и говоришь, что вернешься домой пораньше. Она сказала, что разозлилась и вместо одной таблетки добавила три. Она провела несколько часов у твоей машины, хотела убедиться, что ты действительно остался в студии. Ей это так понравилось, что она растолкла ещё несколько таблеток… На всякий случай.

— Вот же сука.

— Этот случай произошел на следующий день, когда вы с Адель отправились за город. Ей написал Богдан, сообщил, где вы. Она приехала, увидела вас и снова разозлилась, а потом плеснула в бокал, из которого ты пил, снотворное. Но сделала она это, когда ты остался за столиком один.

— Не может быть. Я бы увидел.

— Ты не заметил, потому что это был бокал Богдана. Он знал, что ты выпьешь его вино, и за несколько минут до Дарины добавил туда наркотики. Его девушка Вика, точнее, Анастасия, подтвердила это. Только она не знала, что это были наркотики.

— Ну да. Наверное, думала, витамины.

— Она актриса, — разочарованно признает отец. — Богдан платил ей и обещал купить роль в большом кино, если она притворится его девушкой, чтобы…чтобы Адель…

— Я знал это, — перебиваю.

Мои суставы стонут от боли, кожа раздражена и горит изнутри, но как же я счастлив сейчас. Наконец, правда восторжествовала и все маски сорваны!

— Настя, значит, — говорю сквозь оскалившуюся улыбку. — А ведь я говорил. Я говорил.

В палату возвращается мама. Сгорбленная и раздосадованная, она медленно подходит к отцу и опускает руки на спинку стула.

— Ну, как, мама? — спрашиваю. — Хорошо повеселилась на свадьбе родителей того, кто «исправился», кто «уже не такой, каким был раньше»? В прошлый раз он чуть не убил Адель, — мама всхлипывает, — а в этот раз ему почти удалось отправить на тот свет меня. Надеюсь, через пару месяцев ты не будешь снова петь ему дифирамбы на пару с Адель, восхваляя его золотые ручонки, которыми он будет штопать штаны и рубашки на нарах для бренда модной одежды, которую продает его тупая мамаша? А ведь я говорил вам, — закипаю от злости и боли, — говорил, что он играет с нами, но вы ведь у нас вечные спасители, святые люди, верящие в силу добра!

— Ты не говорил нам ничего! — вспыхивает мама. — О твоем отношении к Богдану мы узнали только на прошлой неделе от Адель!

— Я не говорил? Этоя не говорил, мама? А может, это вы не слышали, потому что в ушах только и звенел проклятый свадебный марш?! Натанцевались, надеюсь? Поймала букет невесты, а? А то ведь это у вас сейчас модно!

— Аверьян, хватит, — вмешивается отец, но его голос ни капельки не изменился. — Мы все на нервах. Особенно ты.

— И с чего бы это, правда? Мне же так клево сейчас: дрожу, как столетний дед, встать не могу с этой гребаной кровати и чувствую, как каждая кость во мне буквально разламывается! А вы на свадьбе гуляете! Любимая подружка замуж выходит!

— Аверьян, — всхлипывает мама, — всё было не так!

— Адель поэтому не решается сюда войти? Ей стыдно теперь смотреть мне в глаза? Я ведь был прав. Абсолютно во всем, но…

В груди резко становится больно. Голоса в голове… Их так много и все говорят одновременно.

«Тогда какого же черта мы пошли на этот проклятый ужин?! Мы могли остаться здесь, и всё было бы хорошо, но тебе захотелось подразнить Богдана, поиздеваться над ним, ведь ты прекрасно знаешь, что он продолжает чувствовать себя виноватым и из-за этого молча и терпеливо выносить все те гадости, что ты позволяешь себе!»

«Я не хочу их видеть. Прогони их отсюда, сейчас же! И я не выйду отсюда, пока мой сын не поправится! Лучше делайте свою работу! Найдите нашу дочь!»

«Я уже ничего не хочу. Мне достаточно того, что вчера я чуть с ума не сошла от ужаса, когда увидела тебя лежащим на полу и не понимала, что с тобой происходит!»

«Ничего-ничего, это скоро пройдет. Первые часы после пробуждения — самые тяжелые. Потом будет легче».

«Ты не говорил нам ничего! О твоем отношении к Богдану мы узнали только на прошлой неделе от Адель!»

В глазах двоится. Моргаю до тех пор, пока родителей не становится двое.

— Какой сегодня день? — спрашиваю старческим голосом. — Какой день? Сколько я…здесь нахожусь? Сколько?

— Сегодня ровно неделя, — отвечает отец. — Все эти дни ты находился в бреду.

— Не…неделя? — повторяю с трудом. — Я думал, пару дней… Адель за дверью? Скажите ей, чтобы зашла. Я не…не скажу ей ничего плохого. Я…я не хотел говорить вам этого. Мама, прости меня, я…

— Я знаю, милый! — подходит она ко мне и берет в свои руки мои холодные длинные пальцы. Какие же у нее горячие ладони. — Я всё знаю! Ты только не думай об этом. Не думай, ведь это пустяки. У нас ещё будет время поговорить, поругаться и помириться… Будет, сынок.

— Я слышал. Я слышал тебя, мама. Ты говорила… — Всё во мне сжимается. Язык будто каменеет во рту. — Ты говорила найти вашу дочь. Ты так говорила? Это был сон или ты действительно говорила?

В глазах снова двоится, сердце стучит очень быстро и громко.

— Адель, мама… Где Адель?

Она крепко сжимает мои пальцы и начинает безмолвно рыдать.

— Нет… — качаю головой, окончательно теряя фокус. — Нет. Нет. Нет. Не может быть… Нет!

— Мы найдем её, дорогой, — плачет мама. — Мы найдем её обязательно…

— Где она? — сбрасываю её руки и моментально погибаю от страшного головокружения. — Где? Где?!

— Адель исчезла, Аверьян, — говорит отец убитым голосом. — И мы понятия не имеем, где она сейчас.

— Это шутка? Вы что, решили разыграть меня? Это жестоко! Это неправильно, вы что?

— К сожалению…

— Нет, нет, нет! Нет! Не говорите ничего! Не говорите! Я не хочу этого слышать!

— Аверьян, прошу тебя…

— Уйдите прочь! Где Адель?! Адель?!

Пытаюсь подняться, но карусель разогналась настолько, что меня вот-вот стошнит.

— Медсестра! Вы нам нужны! Скорее!

— Пожалуйста, не двигайся, Аверьян…

— Не трогайте меня! Не трогайте! Где моя жена? Как вы позволили ему снова сделать это?!

Мое сердце разорвется сейчас. Это не боль во мне, а страшный и беспощадный огонь, оставляющий смертельные ожоги.

Мне жарко.

Мне холодно.

Мне тошно!

Он снова сделал это. Он снова забрал её у меня!

Черт возьми, как же больно! Я умираю, задыхаюсь! Я вот-вот взорвусь!

Щёлк. Щёлк.

«Я боялась, что ты не приедешь…»

И вдруг мне снова хорошо… Тихо, тепло и умиротворяюще.

— Успокойся, Аверьян, — слышу я тихий голос отца. — Поспи немного. Так будет лучше.