17

7 дней назад

— Живее! Если вздумаешь позвать на помощь или привлечь чье-то внимание, мне снова придется кого-то убить.

— Снова? Очень смешно. Вы делаете мне больно!

— Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь пострадал из-за тебя?

— Вы вообще видели, что сейчас было? За Богданом приехала полиция, он больше не нуждается в ваших услугах.

— Шагай живее, я сказал!

Запинаюсь о длинный подол платья, и острие ножа тотчас упирается между рёбрами.

— Мне больно!

Мужчина крепче сжимает мою руку и настойчиво ведет по длинному служебному коридору к железной двери. Здесь ни души. Будто весь персонал огромного комплекса сбежался на представление в холле.

У выхода он срывает с плеча мою сумочку и бросает её в мусорное ведро.

— Откройте глаза: здесь всюду полиция. Мне больно, черт возьми! На что вы рассчитываете?

— Ты ещё удивишься, насколько твоя полиция глупа, — усмехается он и, продолжая держать меня, осторожно открывает дверь. Осматривается.

— Послушайте, вы совершаете большую ошибку. Вы погубите свою жизнь! Богдан задержан, а значит, всё кончено! Он не заплатит вам за мое похищение. Это уже бессмысленно. Просто уходите, и я обещаю, что никому не расскажу о вас.

Вместо ответа он лишь сильнее сжимает мне руку и тянет за собой на холодную улицу. Мы идем вдоль узкой тропинки, плавно спускающейся к небольшому лесочку, окруженному высокими уличными фонарями. Мои каблуки утопают в мокрой земле, от постоянно тычущего в меня ножа уже саднит кожа.

— На что он рассчитывает? — спрашиваю, сотрясаясь от холода и злости. — Зачем я ему, если его всё равно посадят в тюрьму? Мой муж едва не умер из-за него! Всё кончено!

Мужчина с силой толкает меня вперед, и я, потеряв равновесие, падаю на мокрую и холодную землю. Взвываю от жгучей боли, стремительно разносящейся по правой ладони. Такого я точно не ожидала.

— Заткнись, дура! — тянет меня за волосы безжалостная сила. — Заткнись, поняла? — шипит он мне на ухо. — С твоим сосунком меня ничего не связывает. У меня на тебя свои планы, так что шевелись, сука!

Жестокость, с которой он тянет меня за волосы, вынуждая снова встать на ноги, лишает воздуха и махом отрезвляет. Ладонь нещадно горит, словно я пробила её заостренной деревяшкой. С каждым шагом мои ноги становятся всё тяжелее, и взобраться на крутой овраг мне помогает разве что страх быть зарезанной ножом в лесочке, который расположен всего-то в нескольких метрах от спасения. Это даже смешно: теряю туфли, мне холодно и страшно. Абсурдный сон при высокой температуре, но проснуться не получается.

Уличный фонарь над черным фургоном мигает, как в фильмах ужасов, словно из последних сил старается привлечь чье-то внимание и помочь мне.

— …Вы это что, серьезно?

— Дай сюда руки, — приказывает мужчина.

— Кто вы такой?

— Скоро узнаешь.

— Послушайте, — стараюсь изо всех сил вразумить его, — вы совершаете ошибку! Мы ведь уже встречались с вами, я помню. Я вас тогда сбила, но…но, очевидно, это было подстроено Богданом, да? Он любит всё подстраивать, он… — я начинаю заикаться. — Чего вы от меня хотите?

— Какая же ты тупая, — со вздохом говорит он, а потом ударяет меня по лицу так больно, что оно немеет. — Я же сказал, что с твоим недоделанным любовничком меня ничего не связывает!

— Я не пони…

— Будешь болтать, и я отрежу тебе язык этим ножом! Поняла меня?! Он для этого не предназначен, так что представь, каким долгим и мучительным будет процесс. О, да, я думаю, ты понимаешь. Мы ведь столько с тобой пережили,Адель . Ты была моей помощницей.

— …О чем вы?

— Дай сюда руки!

Я не понимаю, что он говорит, хотя где-то на задворках памяти его голос что-то задевает во мне. Безмолвно повинуюсь и вижу, как из правой ладони сочится алая кровь. В ночи и при мигающем свете фонаря её вид ещё более пугающий и тошнотворный.

— Красота, правда? — жутким полушепотом говорит мужчина. — Лучшее, что есть в человеческой плоти. Советую пока припрятать свою рану. На кровь у меня стоит.

От ужаса у меня отказывают легкие. Воздух застревает во мне и полностью исчезает из этого мира!

Я смотрю, как он стягивает мои руки хомутом, и слышу приглушенное и частое дыхание, будто его и впрямь заводит моя кровоточащая ладонь. Омерзительно. Распахнув задние дверцы фургона, псих ударяет меня по заднице и издает глубокий стон.

— Залазь и дай сюда свои ножки!

Не понимаю. Не понимаю, как со мной могло такое случиться?! У меня есть семья, есть любящий муж, подруги… Есть целый мир — адекватный, нормальный и счастливый! Как же я могла оказаться здесь?!

Мне плохо, голова кружится. Не знаю, как залажу в фургон. Это как будто делаю не я. Внутри пахнет старостью и мокрой собакой.

— Ноги! — приказывает мне снова.

Позволяю холодным и шершавым ладоням коснуться моих грязных и ледяных ступней.

— Не сейчас… У нас мало времени, — качает он головой, словно приказывая себе собраться. Говорит сам с собой. Псих! Он затягивает белую веревку на моих лодыжках и привязывает её концы за железный крюк, приваренный к крыше. — Привыкай сидеть на цепи, дорогуша.

— …Я прошу вас, — молю дрожащими губами, — не надо этого делать.

Он вынимает из ящика с инструментами рулон клейкой ленты и заклеивает мой рот, а потом несколько раз обматывает её вокруг моей головы. Дышать становится намного труднее! Затем он заклеивает ею мои ладони, словно хомута недостаточно.

— Это последнее предупреждение, милочка. Ты будешь говорить, когда я позволю. На твой язычок у меня ещё есть планы, так что, скажу честно, мне не хочется от него избавляться. Я понимаю, ты теперь не тот послушный и тихий ребенок, что была когда-то, однако, я очень хочу, чтобы ты вновь им стала. И чтобы ты поняла серьезность моих намерений, — говорит он мне прямо в лицо, — я вынужден сделать это.

В следующую секунду в мое бедро вонзается нож. Я взвываю от боли, не верю в происходящее и начинаю метаться из стороны в сторону от горячей боли.

Я приказываю себе проснуться!

Этого не может быть!

Это нереально!

Что мне сделать? Удариться головой, чтобы очнуться?

— Я не люблю шутить, — говорит он мне на ухо. — Я даю тебе время это осознать. Когда мы приедем, ты должна быть паинькой, иначе… — Слезы заливают мое лицо. Лезвие ножа медленно выходит из плоти и замирает на уровне моих глаз. — Иначе следующим будет твой язык. И знаешь, что я с ним сделаю? Отправлю его в красивой красной коробке с белым бантиком твоей семье. На память.

Если это не сон, тогда почему я не могу в нем оказаться? Почему я не могу сбежать от этого ужаса? Это не Богдан, это что-то иное… Давай же, Адель! Провались в небытие!

Дверцы с грохотом захлопываются, погрузив смердящее мокрой землей и кровью пространство в беспросветную темноту.

* * *

Мне кажется, мы едем целую вечность. От жуткой боли в ноге и невозможности определить себя в окутанном тьмой пространстве меня несколько раз отключает. В те первые секунды легкости, что накрывает тело невидимым облаком, я начинаю верить в лучшее. Что-то между сном и бредом: мое исчезновение уже заметили, меня ищут и вот-вот спасут. С Аверьяном всё хорошо, он приходит в себя и спрашивает обо мне. Ему не сообщают о моем исчезновении, ведь папа считает, что это может только навредить ему.

«Он будет очень зол! — говорит он маме. –Он разнесет всё на своем пути, а в этом нет необходимости, ведь мы уже знаем, где наша Адель! Полиция преследует черный фургон и с минуты на минуту поймает психа, вздумавшего навредить нашей дочери! »

Да, точно. Он так и говорит. Я с улыбкой предвкушаю звук полицейской сирены, но секундная легкость уже растворяется в жестокой реальности: меня никто не спасет. В том здании находились сотни людей: знакомые, друзья, приятели и даже полицейские. Никто не заметил, что мужчина в форме официанта приставил ко мне нож и увел за собой. Ника уехала, что с Аверьяном — мне неизвестно. Мне лишь остается надеяться, что с ним всё в порядке и его жизни ничего не угрожает. Нет, я верю в это. Единственное, во что я действительно верю! Я думала, что этот монстр с ножом работает на Богдана, но даже он не позволил бы ему так жестоко со мной поступить.

Сколько ещё это будет продолжаться? Сумасшедшая тряска будет длиться теперь вечно, да? Бесконечная темнота, боль и наступающее на пятки предчувствие смерти? Вот, что меня ждет?

Я ведь могла закричать. Почему же не сделала этого? Как позволила дьяволу затащить меня в ад?

«Не вините себя, я сам виноват, что поперся через эту парковку, чтобы срезать путь и успеть купить булочки для внука, пока их в кондитерской с утра не разобрали».

В тот момент в моей голове смешались образы. Я узнала этого человека и вспомнила о мальчишке, которому любящий дедушка обещал принести к завтраку булочки. Но этот «дедушка» вовсе не был на него похож: теперь светлые волосы подстрижены коротко, взгляд живой и уверенный — он выглядит намного моложе, чем тогда. Без ножа в руке тот «дедушка» казался приятным и милым человеком…

Идиотка!

Со мной и правда что-то не в порядке. Аверьян прав: я не могу отличить плохое от хорошего. Я абсолютно всех и всё наделяю положительными характеристиками, верю, что черное может стать белым.

Аверьян… Я больше никогда его не увижу? Что с ним сейчас? Как он? Где? Кто рядом с ним? Минуту назад я верила в лучшее, а что теперь? Сомневаюсь?

Да будь всё проклято!

Внезапно фургон совершает один резкий маневр за другим. Мое тело катается по кузову, как бесполезный ковер, который везут на свалку. Скорость увеличивается, грохот нарастает, машина будто мчится по кочкам и ямам.

О господи! Я знаю, что происходит! За нами гонятся! Полиция преследует фургон и с минуты на минуту закует в наручники этого психопата! Боже, да! Спасибо тебе! Вот-вот всё будет кончено, нужно лишь постараться не свернуть себе шею. И как только у этой колымаги не отваливаются колеса?

После очередного затяжного подскока фургон резко останавливается. Двигатель перестает реветь, и наступает мгновенная тишина.

«Иногда нормальные и адекватные на вид люди носят самые опасные и жестокие мысли в своей голове».

Ты был прав, Аверьян. Я обязательно скажу тебе это и больше никогда, даже на секунду, не позволю себе усомниться в твоих словах и действиях! Я буду вымаливать у тебя прощение за то, с какой невообразимой дурой тебе приходилось жить всё это время! Боже, как теперь ничтожно и глупо видится мне история с влюбленными «братом и сестрой». Меня так задевали чужие сплетни и косые взгляды, что я постоянно мусолила в своей голове бесконечное множество угнетающих мыслей: Аверьян сожалеет, что связался со мной, ему стыдно, как и родителям. Бедная Ника, которой приходилось терпеть скрытые насмешки знакомых! Но это всё ерунда и глупости. Ох, боже, ну разве это проблема? Разве меня должно волновать чужое мнение о моем личном счастье? И тут Аверьян был прав. Я скажу ему это! Сейчас только выберусь отсюда! С минуты на минуту полиция откроет эти чертовы двери, и…

Яркий свет ослепляет меня. Холодный воздух бесцеремонно ползет по моим ногам.

— Ну что? Как ты тут? Надеюсь, тебя не укачало от бешеной тряски? А то ведь блевать тебе некуда.

Полиция. За нами точно гналась полиция! Где она? Где все?!

Ненормальный отвязывает веревку с крюка и убирает её с моих ног.

— Поднимайся. Теперь потопаешь ножками. Не переживай, идти немного. Всего-то пять метров, как-нибудь потерпишь и холодную землю под ногами, и боль.

Идти?

Куда идти? Зачем?

Касаюсь грязными ступнями холодной земли. Повсюду голые деревья, ели… Я чувствую запах леса. Небо над головой низкое и серое, но чертовски яркое. Вот бы я могла летать, как птица. Воспарила бы над землей, и он ни за что не поймал бы меня.

— Иди! — больно толкает меня в плечо. — Теперь это твой дом. Понимаю, не те хоромы, в которых тебе посчастливилось вырасти. Но жить тебе осталось не долго, так что и заметить не успеешь отсутствие былого комфорта. Шагай!

Что он несет, господи?

Впереди косая деревянная хижина. Окна маленькие, стекла мутные, деревянные доски черные, сгнившие. Вокруг ни одной живой души. Я даже не слышу щебетание птиц, мы словно на омертвевшем участке планеты.

Моя медлительность раздражает его. Он снова толкает меня, как беспомощное животное, а потом хватает за волосы и тащит за собой. Я с трудом успеваю перебирать ногами, подол платья то и дело цепляется за коряги, торчащие из земли.

— Будешь выводить меня, и я привяжу тебя, как собаку у крыльца! — свирепеет он и, сильнее сжав мои волосы, отшвыривает меня на косые ступени. — Не беси! Сказал иди, значит, иди, а не плетись!

Дверь он открывает ногой: одним ударом, мощно и безжалостно. Не знаю, как мне удается немедленно подняться на ноги с перетянутыми и заклеенными руками, но когда он поворачивается, я уже стою ровно и смотрю на него сквозь слезы страха и отчаяния. Я и представить не могла, что люди бывают настолько бесчеловечными.

— Проходи, Адель, — вдруг меняется его голос, став мягким и доброжелательным. Психопат. Он отходит в сторону и жестом руки приглашает меня войти. — Не стесняйся. Будь как дома.

Я могу убежать. Могу убежать… Нет, не могу. В ноге пульсирующая рана, я в длинном платье и без удобной обуви. Если он поймает меня, то в наказание продырявит мне голову ножом.

Лихорадочно залетаю в хижину. Оглядываю пространство: старый узкий диван у стены, стол, две табуретки, гора тряпок в углу, дровяная печь. Пахнет сыростью, плесенью, пылью и моей неминуемой смертью.

Бросаюсь в угол между ржавой мойкой и деревянной тумбой с толстым слоем пыли. Под ногами ледяные шершавые доски с щелями, между которых просачивается холод. Словно внизу живет кто-то очень голодный и страшный и дышит мне прямо в ноги.

— Вот так ночка, да? — говорит мужчина, захлопнув дверь. Маленькое пространство погружается во мрак, но в следующую секунду загорается маленькая желтая лампочка над столом. Она болтается и издает пугающий скрип. — Не знаю, как ты, а я чертовски устал.

Он снимает огромную черную куртку и бросает её на диван. Подходит к печи и поджигает смятую бумагу между подготовленными дровами.

— Ты замерзла, да? — смотрит на меня сверху вниз, и я начинаю дрожать ещё сильнее. Печь постепенно разгорается. — Боишься меня? У тебя такие грязные ноги. В туфельках ведь не побегаешь особо, правда? Знаешь, а это даже смешно. Ты будто всё такая же замарашка, как и тогда. Ладно, — вздыхает и подходит к куче тряпок. — Дам тебе что-нибудь. Всё-таки я не предупреждал тебя о путешествии и рекомендаций по гардеробу не давал. Да и ты приехала сюда прямо с бала!

Выбрав одежду, он приближается ко мне, а я вжимаюсь в стену до предела. Доски скрипят под ним, я чувствую, как они прогибаются.

— Обуви нет. Но ты можешь надеть это, — показывает мне разные шерстяные носки для очень длинной стопы. Он почти смеется. — Я могу сам тебя одеть, Адель. Хочешь? Я сниму с тебя это платье и то, что под ним, а потом наряжу в эти старые лохмотья. Хочешь так?

От слез, стекающих по шее, мне ещё холоднее. Жмурясь от страха, отрицательно качаю головой.

— Ну ладно. Я сейчас добрый. Я освобожу твои руки, чтобы ты оделась. Но если вздумаешь что-нибудь сделать, попробуешь сбежать или, — смеется он, — да что угодно, что может мне не понравиться, и я их с радостью отрублю топором. Вот этим, — говорит он и показывает на топор, что висит на стене. — Рубить я люблю, — улыбается. — Поняла меня?

Киваю и не могу остановиться.

Вынув из-за пояса нож, он разрезает скотч и хомут. Я с трудом могу пошевелить затекшими руками.

— Я схожу отлить. Не успеешь переодеться к моему возвращению — останешься в том, в чем есть. И помни о нашей договоренности. Не подрывай мое доверие.

* * *

На мне огромный мужской серый свитер, дырявые штаны и вязаные носки, больше смахивающие на гольфы. Прижимая колени к груди, я сижу всё в том же углу на собственном платье, которым прикрыла щели в полу, а мой мучитель вливает в себя вторую банку пива. Его пристальный взгляд, сотканный из заледеневшего стекла и острых бритв, действует на меня, как обезболивающее с легким эффектом паралича: я не чувствую боли в ноге и ладони и, кажется, в эти бесконечные минуты молчания и подстерегающей меня страшной гибели мне всё равно на состояние Аверьяна. Жив он или мертв — для меня уже значения не имеет. И это чертовски страшно.

— Ты не помнишь меня? — вдруг спрашивает мой кошмар наяву. Отрицательно качаю головой. Мой рот всё ещё заклеен скотчем, но даже будь иначе, я бы не осмелилась ответить. — Значит, это правда: человеческий мозг — непостижимая вселенная. Я это в одной книге вычитал. Внутри нас находится целый компьютер с миллиардами программ, некоторые из которых невозможно взломать даже самому опытному мозгоправу. Гипнозы всякие, практики — полная хрень. Знаешь, у меня было много свободного времени. Целых четырнадцать лет, — усмехается он и достает из кармана куртки, что лежит рядом, пачку сигарет. Закурив, он выпускает густое облако дыма. — Всякого начитался. Полюбил это дело, между прочим. А ты? Любишь читать книги?

Коротко киваю.

— Ну да. Что-нибудь о любви, я угадал?

Его лицо озаряется внезапной радостью, будто он в шаге от выигрыша в лотерею.

Я снова киваю.

— Это и понятно. Ты слишком сентиментальная и нежная натура, чтобы интересоваться литературой, в которой преобладает жестокость икровопролитие .

Затянувшись сигаретой, он снова пристально смотрит на меня.

— А вот я обожаю детективы. Но не такие, где милая старушенция в очках и розовом халате расследует исчезновение своей любимой маленькой собачонки, которой свернули шею уставшие от постоянного лая соседи. И это дерьмо ещё книгой называют!

Что он вообще несет? Я не понимаю!

— Я люблю книги, наполненные загадками, — продолжает он говорить. — Где каждая страница позволяет смаковать триумф жестокости и блестящий ум её создателя. Ого, как сказал! Круто, да? Знаешь, поглощая один кровавый бестселлер за другим, я вдруг осознал, что люди сами жаждут опасности. Они пишут о том, как юный Джордж, став жертвой насилия в детстве, с годами превращается в настоящего монстра, которому нужно только одно: убивать. Убивать жестоко и мучительно, раскрашивать землю кровью своих жертв и оставлять подсказки для бестолковых детективов из вырванных ногтей и зубов. Только представь, люди сами пишут об этом, описывают всё до мельчайших подробностей, и эту первоклассную жуть превращают в прибыльный бизнес! Маньяки, шизофреники, психопаты — вот что жаждет этот мир! Об этих людях пишут в газетах, о них пишут книги, о них снимают фильмы — о них говорят! Их невероятные истории передаются из поколения в поколение, и я считаю, что это прекрасно. Разве о какой-то любви будет гудеть целый город? Страна? Мир? Нет, потому что это нисколько не интересно! Это скучно! Это однообразно и шаблонно! Что может быть жестокого в сентиментальной литературе? Ну разве что он или она умирает, а для максимальной трагедии создается некое обстоятельство, при котором тот, кто остается жить дальше, в самый последний момент понимает, что смерть любимого была напрасной и её можно было предотвратить. Вечные Ромео и Джульетта — самый паршивый шаблон из возможных. Самый нелепый и смешной! По мне, так это никакая не жестокость, а тупизм, но такие, как ты, со мной не согласятся, ведь так?

Внезапно он поднимается с дивана и в два шага оказывается возле меня. Я так сильно прижимаю колени к груди, закрываясь от него, что всё мое тело начинает отчаянно колотиться. Его пальцы касаются моих волос, ладонь гладит голову. В следующее мгновение он буквально сдирает скотч с моей кожи и волос. Губы горят огнем от резкой боли. В первые секунды мне кажется, что они остались на липкой ленте, как и часть волос.

Пока я пытаюсь пошевелить ртом, в меня прилетает бутылка с водой.

— Пей, а то сдохнешь раньше времени.

Он возвращается на диван, а я, с трудом открутив крышку, делаю жадные глотки.

— Но учти, — предупреждает с ухмылкой, — это всё, что у тебя будет. Я снял скотч, чтобы ты говорила со мной. Теперь я этого хочу. Я хочу, чтобы ты задавала мне вопросы, как журналист криминальной хроники, которому выпала удача пообщаться с жестоким убийцей, имя которого очень скоро станет известно всему миру.

Вскрыв очередную банку пива, он забрасывает ногу на ногу и с самодовольной улыбкой кивает мне:

— Я слушаю.

Я даже пошевелиться не могу, не говоря уже о том, чтобы понять, чего он хочет.

— Я слушаю! — повышает он голос. — Вопрос! Вопрос, Адель!

— Вы уже…убивали?! — вскрикиваю в панике. Он ведь об этом хочет поговорить? — Вы убивали когда-нибудь?!

Господи, отключи меня, как робота! Избавь меня от этого ужаса, молю!

— Хороший вопрос, — отвечает он, улыбаясь так, словно ему принадлежит целый мир. — Не думал, что ты сразу перейдешь к делу. Что ж, да. Я уже делал это. И не раз. В четырнадцать я напоил собаку своей младшей сестры отравой для тараканов. Она постоянно лаяла на меня, а однажды вцепилась мне в пятку своими маленькими, но острыми зубами. Что поделать: мои нервы не выдержали! Она была мелкой и похожей на крысу. Сдохла за считанные минуты. Я бросил её тельце в мусорный бак у дома. Сестре сказали, что её любимица сбежала из квартиры, когда открывали двери. Она полгода бегала по району и расклеивала объявления, — смеется он и отпивает пиво. — Редкостная дура. А потом был урод Тайсон! — оживляется он. В его глазах, как новогодняя гирлянда, горит восхищение и ненормальный задор. — Я работал в его тренажерном зале. Дерьмо убирал. По выходным там собирался всякий сброд, чтобы посмотреть на бои без правил и сделать ставки. Однажды этот жирдяй перестал мне платить. То налички у него нет, то «подожди» и так без конца. А сестра пилила меня каждый день: «Деньги! Где деньги? Деньги! Деньги!» И вот как-то вечером перед самым закрытием я пришел к нему. Сказал, если не заплатит, то я на его контору полицию натравлю. Он посмеялся и велел мне убираться прочь. Назвал жалким куском дерьма, — вспоминает он, оскалившись. — Мол, я ему должен быть благодарен за возможность делать то, для чего я и был рожден. А он толстый был, неповоротливый. Я схватил с его стола письменную ручку и воткнул ему в глаз, потом ею же заколол его жирную шею. Он даже понять ничего не успел. Кровь хлестала фонтаном! Он орал, пищал, как свинья! Я с этой ручкой пробежал всю набережную. Потом спустился к воде, отмыл её, разобрал и раздавил камнем, а остатки выбросил в воду. Я долго из дома не выходил после этого. Проходили дни, а за мной никто так и не пришел. Потом в газете прочитал, что хозяина тренажерного зала с сомнительной репутацией убили конкуренты. Поймали и закрыли какого-то мужика, который ни слухом ни духом. А после Тайсона была моя сестра. Ты ведь знаешь её, — говорит он медленно и долго смотрит на меня. — Ксюша. Вы с ней всё ногти свои красили и сказочки читали.

— …О че…о чем вы?

— О тебе, — проговаривает он каждую букву. — И о твоей бессовестной мамаше, которая скинула тебя на нас, потому что ты ей мешала. Я ведь из-за тебя Ксюшу убил. Разумеется, ненамеренно! Я не хотел этого, понимаешь? Её пластмассовая нога обеспечивала меня деньгами. Меня никто не хотел брать на работу. Даже простым грузчиком! Если бы Ксюша была с двумя ногами, она бы точно работала с твоей мамашей: обслуживала бы всяких извращенцев с кучей бабла, и я бы смог открыть свое дело. Не знаю, какое, но мне всегда хотелось иметь что-то свое. А твоя шлюха-мать хорошо зарабатывала. Отправляла моей непутевой сестрице много денег только за то, чтобы она научила тебя читать! Чтобы занималась с тобой и хорошо кормила! Моя сестра заботилась о тебе, получала деньги и прятала их от меня. Однажды я их нашел и так взбесился! Знаешь, я ведь просто толкнул её! — вдруг подскакивает он с дивана и садится на пол напротив меня. — Я не бил её, а просто толкнул, но эта одноногая дура ударилась своей башкой об угол стола и сдохла в ту же секунду! Что бы ты сделала на моем месте, а? Скажи, что бы сделала? Говори!

— По…позвонила в полицию.

Мне нужно удариться головой, чтобы прекратить всё это. Ведь в прошлый раз именно так я и отключилась от этого мира.

— Об этом и речи не могло быть, — качает он головой и задумчиво чешет подбородок. — Полиция приедет и обвинит во всем меня! Нет!

— …Но ведь это вы, — шепчу, сотрясаясь от страха, — сделали с ней.

— О, нет, — смеется он беззвучно и затягивается. — Это всё твоя мамаша! Она отправила деньги, а моя жадная сестрица спрятала их от меня. В этом нет моей вины. Да, я порубил её тело на части, но ведь это случилось после её смерти! Я ведь не делал этого, когда она ещё дышала…

— …Что? Что вы сде…сделали?

Мне послышалось. Мне показалось. Это всё игры напуганного разума!

— Я не стал звонить в полицию, Адель. Я взял кухонные ножи и разделывал ими «любимую» сестренку на небольшие куски с тем расчетом, чтобы она смогла уместиться в холодильник. Даже смешно: если бы у нее было две ноги, она бы точно там не поместилась, — смеется он, выдыхая сигаретный дым. — А ты была моей помощницей…

Нет. В моих ушах раздается неприятный и продолжительный звон.

Нет!

— Сам бы я точно не управился. Там было столько крови…

Я чувствую её запах.

Хватит!

— Ты решила, что это лак для ногтей и молча отмывала его с пола…

Я ощущаю её вкус на языке.

— Ты отлично справилась. Линолеум никогда не сверкал такой чистотой, как тогда!

Тошнит. Меня сейчас стошнит!

— А потом я закрыл тебя в шкафу, чтобы ты не мешала мне думать. Ведь я совсем не знал, что делать дальше…

Меня выворачивает на платье, на котором я сижу. Живот скручивает, горло горит, а перед глазами — реки крови, в которых тонут мои руки.

— Ты забыла, да? Я читал об этом. Мозг, возможности которого человечеству никогда не постичь, избавляет своего хозяина от глубокой травмы, стирая ему память. Но каким бы совершенным и непостижимым ни был механизм, даже он не способен на идеальное убийство.Кровь!

В моем желудке не остается ничего, но рвотные позывы не прекращаются.

— Красный лак.

— Хва…хватит.

— Кровь! — продолжает он, склонившись надо мной. — Кровь, кровь. Кровь! Бедная девочка, её бросила мамочка! Если бы эта шлюха не скинула тебя на нас, ничего не случилось бы!

Меня парализует тяжелый удар в плечо, кожа на затылке моментально загорается от мертвой хватки.

— Мерзкая! — шипит он в мое лицо. — Как и тогда: жалкая, трусливая и вонючая девчонка! Мне стоило перерезать тебе горло в тот же день, но я ждал возвращения твоей блудливой мамаши, чтобы получить свои деньги! Но вместо нее в мой дом ворвалась полиция и обвинила меня в убийстве сестры! Они ведь приехали за тобой, грязная потаскуха, но замели меня за то, чего я не совершал! Вся моя жизнь пошла под откос и всё из-за тебя! Из-за тебя, тварь!

Он с силой бросает меня в стену. Ругательства сыпятся из него, как семечки из мешка.

— Я теперь никто, Адель. Просто очередной преступник, отсидевший много лет за преступление. Для меня не найдется достойной работы, я не смогу построить свой дом и обзавестись красавицей-женой. Я даже трахнуть её не смогу, потому что у меня есть некоторыепроблемы . Видишь ли, ограниченное пространство, любопытная литература и фантазии, разжигаемые опытом из прошлого, оказывают огромное и непостижимое влияние… Этому невозможно противостоять. Ты ведь красивая, Адель. Любой другой на моем месте объездил бы тебя вдоль и поперек, пока ты не сдохнешь. Но я другой. И опять же, именно из-за тебя я стал таким. Знаешь, что меня возбуждает? От чего у меня буквально срывает крышу?

— Пож…пожалуйста. Не надо.

— Нет, нет! — снова подходит он ко мне и садится на корточки. — Ты должна знать! Ты имеешь к этому прямое отношение, так что будь добра выслушать. — Он наклоняется ко мне, обдавая мое лицо неприятным запахом пива и сигарет. — Я кончаю, когда лезвие режет кожу и проникает в плоть, сочащуюся кровью. Для меня это чистый кайф. Должен сказать, воткнув в тебя нож, я по пути сюда пару раз передернул. Я представлял, как буду делать это тысячу раз, и не смог удержаться. В тот вечер, когда я разбирал Ксюшу по частям, внутри меня возникло что-то странное, что-то необъяснимое. С одной стороны, леденящий ужас, но с другой, — замирает его дыхание, — наслаждение: теплое, сладкое и скользкое, как секс. Я жил с этим чувством, не мог найти ему объяснения и причины, а потом начал читать. Просто читал истории про необыкновенных людей, которых воспевает жаждущее жестокости общество! И я понял, что являюсь одним из них! Единственное, что мне пока недоступно, — возможность быть услышанным. Обо мне никто не знает, потому что мои достижения всё ещё остаются в тени. Но ты, Адель, ты всё изменишь. Ты положила начало моей истории, когда переступила порог моего дома. Я не убивал сестру, но жалкая горстка людишек посчитала иначе и изолировала меня на четырнадцать лет от общества, представители которого все до единого желают знать, смотреть и слушать истории о самых жестоких чудовищах! И я именно такой. Я расчленил родную сестру и уложил её тело в холодильник. От такого начала мурашки по телу пробегают, правда? А что потом? Я вышел из тюрьмы, несколько месяцев учился быть невидимкой среди толпы, и, как показал вчерашний вечер, у меня это отлично получилось! Люди не видят меня, не замечают, потому что я — никто. В этом сумасшедшем городе с его двенадцатью миллионами жителей каждый день пропадают люди. Некоторых находят, другие бесследно исчезают. Честно говоря, Адель, я не сразу понял, что хочу именно тебя. Чтобы осознать это, мне пришлось попробовать троих: наивных студенток, жаждущих легкой славы. Я представился актерским агентом. «У тебя необыкновенная внешность! Я знаю, что ты очень понравишься режиссеру!» — говорил я им. Они охотно встречались со мной, не видели во мне зла, а дальше — чик-чик, — демонстрирует он ножницы пальцами, — и их нет. Ну чего ты опять рыдаешь? Я не насиловал их, не наносил им психологическую травму или увечья. Ни одна из них даже не поняла, что умерла! И ты не поймешь. Но загвоздка в том, что, разбирая каждую, я получал лишь сексуальное удовлетворение, но вот здесь, — тычет он пальцем себе в голову, — здесь не было чувства насыщения! Пустота. И вдруг на одном из экранов города появилось твое фото.Адель. Ты потерялась. Тебя искали. Я сразу узнал тебя. Ты даже не представляешь, как заколотилось мое сердце в груди. Меня разрывало на части от ярости и вожделения! Это ты упрятала меня за решетку, ты виновата во всех моих бедах! Но как же прекрасно было твое лицо… Порубить тебя на части — значит не только отомстить, но и овладеть твоим телом, твоей жизнью и твоим существованием! Ты прославишь меня, Адель. Когда-нибудь я позволю обнаружить себя. Не знаю, когда это случится, но прежде твое горячее и желанное тело расскажет обо мне, о моих действиях и мотивах. Обо мне напишут книги, мой образ будет не раз появляться в самых жутких фильмах ужасов. Мое имя никогда не постигнет забвение, ведь моя история началась с тебя: маленькой девочки, которую бросила мама, которую удочерила одна из известных и уважаемых семей в городе, которая вышла замуж за фотографа с мировым именем, наплевав на критику и неодобрение окружающих. Ты необыкновенная. О тебе ещё долго и много будут говорить, ведь ты не просто дочурка какой-то шлюхи, на которую всем наплевать. Я убил троих! — смеется он громко и жутко. — И что? Думаешь, их кто-то искал? Всем начхать, если ты простушка! Пропала — ну и ладно! Послушай, мы ведь чем-то похожи, Адель. Ты получаешь удовольствие от своего брата, а я от человеческой плоти. Странные? Очень! Таких, как ты, общество осуждает. Таких, как я, боится. Нас никогда не примут, но будут охотно смаковать, ведь всё жуткое, мерзкое и грязное — непременно вызывает интерес. Вот черт, — усмехается он, почесав подбородок, — ты всего-то один вопрос задала, а я тебе столько всего рассказал. Не умеешь ты разговор поддержать. И слушать тоже. Только погляди на себя: для полной картины только соплей не хватает. Я устал. Заниматься тобой не стану, пока как следует не отдохну и в голове не прояснится. Так что вставай и иди в свою комнату.

Сквозь слезы я почти не вижу его. Грохот сердца не позволяет услышать и понять смысла сказанного.

— Поднимайся, я сказал! — приказывает, и я выполняю. Тело дрожит, зуб на зуб не попадает. — Спускайся.

Часто моргаю и судорожно протираю глаза ледяными пальцами. Смотрю на распахнутую крышку в полу рядом с холодильником.

— …Это по…подвал?

— Спускайся, — проговаривает он каждую букву. — Или ты хочешь согреть меня в постели?

Схватив бутылку с водой, ковыляю к узкой и гниющей лестнице. Здесь намного холоднее, чем в хижине. Темно и сыро, как в старом и зацветшем колодце.

— Я тебе там пару свечей оставил и спички. Говорят, огонь успокаивает нервы. Наслаждайся.

Крышка с грохотом захлопывается, и беспросветная тьма заглатывает меня, как пасть огромного чудовища.