20

Кто ты?

Где я?

Что произошло?

— Послушай, так нельзя. Ты должен вернуться в клинику, Аверьян. Тебе необходимо лечение и реабилитация.

Кто ты?

Где я?

Что произошло?

— Ты понимаешь, что так делаешь только хуже? Лечение подразумевает системность: от приема необходимых препаратов до посещения специалистов!

— Пусть это лечение приходит сюда вместе с реабилитацией. — Раздражение искрит во мне оголенным проводом. — Я не выйду отсюда и не сомкну глаз, пока Адель не придет в себя. Пригласи сюда своих медсестер, наркологов, психиатров — кого посчитаешь нужным, но я и с места не сдвинусь, даже если меня будет пожирать огонь.

Завершив короткий разговор недовольным вздохом, отец выходит из палаты.

Кто ты?

Очнувшись и увидев меня, Адель вполне вероятно задаст этот вопрос. Я не хочу услышать его снова, но понимаю, что нужно быть готовым ко всему. Если это случится, я возненавижу родителей за их легкомысленность, недальновидность и совершенную незаинтересованность. Впрочем, и я ни чем не лучше их. Когда мама рассказала о той страшной истории, мне даже в голову не пришло копнуть глубже. С одной стороны, я понимаю, почему: когда слышишь о жутком преступлении, в голове сразу возникает мысль, что человек, совершивший его, неоспоримо проведет за решеткой всю оставшуюся жизнь, и хорошо бы в вечных муках, потому что там ему самое место. Но с другой, это ведь касалосьАдель . Мысли о ней захватили меня. Я влюбился и думать забыл о том, что прошлое имеет привычку нежданно-негаданно нагрянуть. Это касалосьих дочери, о непростом детстве которой им было хорошо известно! Психопату дали всего-то четырнадцать лет за жестокое убийство собственной сестры, а они что, благополучно об этом забыли? Забыли, что годы идут, время летит, и четырнадцать превращается в ноль?

Но я тоже не подумал. Тоже упустил этот момент. Я полюбил её всем сердцем и так же, как сейчас, с надеждой смотрел на нее и ждал скорейшего возвращения. Я представлял нашу жизнь и безумно боялся, что мои мечты так и останутся в невидимом облаке. Они были красивыми, наполненными особенным счастьем и всем тем, в чем прежде я никогда не испытывал нужды. А потом я зациклился на Богдане и постепенно сходил с ума, сам того не осознавая. Мне точно не было никакого дела до того, кто «обязан сидеть за решеткой до самой смерти и сидит ли он там вообще».

— Аверьян? — звучит мое имя низким шепотом. Бросаю взгляд через плечо и вижу в приоткрытой двери Архипа. — Можем поговорить?

— Заходи.

— Лучше за дверью. — Бросаю другу раздражительный взгляд и снова смотрю на Адель. Я не собираюсь выходить. — Прошу тебя. Адель точно бы не хотела этого слышать.

Да, черт возьми. Не хотела бы.

Неохотно поднимаюсь с кресла. Наклоняюсь к её похудевшей и перевязанной руке. Как это случилось? Что это животное делало с ней?

Нежно целую запястье и бесшумно выхожу из палаты. Пожав друг другу руки, подходим с Архипом к большому окну с видом на вечерний город.

— Ты как? — спрашивает он, оглядев меня.

— Следующий вопрос.

— Родители беспокоятся о тебе. И я тоже.

— Они бы так об Адель беспокоились. Может, этого всего и не случилось бы.

— Аверьян, не вини их. Никто и предположить не мог, что этот психопат задумает… — Архип резко замолкает и поджимает губы. — Его больше нет, Адель жива, и вы с родителями переживете этот тяжелый период. Всё обязательно наладится.

— И мне должно стать легче от того, что он сдох?

— Всё закончилось.

— Ты видел, какая она? У нее по всему телу синяки и раны! — От злости и невозможности разнести всё вокруг к чертям собачьим, я начинаю свирепо чесать голову. — Какой она очнется после всего этого? Она неделю просидела в том подвале, как в шкафу, когда была маленькой. И что случилось потом? Она всё забыла! Появились два незнакомых человека, объявивших себя ее родителями, и у нее началась новая жизнь! Чемсейчас отличается оттогда ?

— Адель не одиннадцать, Аверьян.

— Два года назад ей тоже было не одиннадцать, и тем не менее, увидев меня, она спросила: кто ты? И это ещё в шкафу не было мертвого тела! — говорю и сам не верю, что всё это правда. — Ты хоть понимаешь, что если бы не Богдан… — Мой язык не поворачивается, а ладони не могут сжаться в кулаки. — Если бы не он, черта с два бы мы нашли её. Я теперь в неоплатном долгу перед его маниакальной одержимостью!

Мое сердце колотится от одной лишь мысли, что мы могли опоздать и всё ещё быть в неведении.

— Богдан был психически нездоров. Смею напомнить, что у него тоже имелись радикальные планы насчет Адель: он едва не убил тебя.

Мои руки начинают дрожать.

— Мне всё ещё кажется, что я вижу самый продолжительный кошмар в своей жизни. Я без конца думаю: а если бы не… Если бы та кассирша не повернула голову к экрану телевизора и не увидела лицо Богдана? Если бы за несколько минут до этого она не обратила на него внимание, когда он оплачивал топливо? Если бы была не она, а кто-то другой менее внимательный?

— Аверьян, не надо так.

— А как надо? — меня трясет от злости и отчаяния. — Забыть? Смять, как бумажку, и выбросить в вымышленное ведро?

— Вам с Адель обоим понадобится помощь. Психологическая. Всё, что случилось, просто… Это нужно пережить, Аверьян. Не задаваться вопросами «а если бы», «а как бы», а просто пережить и отпустить.

— Ну да, — бормочу, содрогнувшись. — Это всё, о чем ты хотел поговорить?

— Богдан скончался в результате… — Архип резко замолкает, и наши взгляды встречаются. — В результате колото-резаной раны живота, проникающей в брюшную полость с повреждением… — сообщает он, словно зачитывает с бумажки. — Он истек кровью, вот и всё! — Архип поворачивается к окну. — Смерть наступила около сорока восьми часов назад. Вероятно, они с Сычуком боролись и оба ранили друг друга. У того тоже есть проникающее ранение.

— Только он не сдох.

— Да. Но возможно, именно эта рана задержала его на два дня. Кто знает, что бы он сделал, не будь её.

— Богдан мог сообщить, — проговариваю сквозь злость и ненависть. — Он мог сообщить, где Адель и с кем она, но решил, что справится сам.

— Он был в розыске. Его искал весь город.

Хочу засмеяться, но даже злую улыбку не могу толком выдавить.

— Тебе нужно заняться собой.

— Мне нужна моя жена, — говорю, глядя на светящийся шпиль телебашни «Монструм Студио». Она возвышается над бесконечным городом, который покорно склонился перед её могуществом. — Моя жена, — повторяю, сделав продолжительную паузу между словами.

— А ей нужен ты. Прежний ты, Аверьян. Тебе необходимо восстановиться. Вам обоим.

— Хватит повторять одно и то же.

— Всё кончено, — будто нарочно продолжает Архип. — Психопаты, угрожавшие вам, канули в небытие. Но если ты не возьмешься за свое здоровье, а Адель не приведет в порядок свои чувства, которых после всего этого дерьма — вагон и маленькая тележка, у вас ничего не выйдет. Не позволяй этому случиться, ведь вы, черт возьми, действительно созданы друг для друга. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

Нет, я не позволю. Не позволю этому случиться. Никогда.

— Что с Дариной? — спрашиваю после затянувшегося молчания.

Архип втягивает носом воздух, а его давно не видевший сна и отдыха взгляд плавно опускается.

— Дядя с тетей отказываются ей верить, хотя она полностью признает свою вину. Всё ещё твердит, что любит тебя и всё, что она делала, это исключительно из лучших побуждений. О тайных замыслах Богдана она понятия не имела. Будь иначе, она бы не позволила тебе навредить.

— Что с ними со всеми происходит? — спрашиваю, уткнувшись лбом о холодное стекло.

— По правде говоря, я теперь побаиваюсь весны. Очевидно, что после зимней спячки просыпается не только природа. Родители наняли одного из лучших адвокатов по уголовным делам, — Архип поворачивает ко мне голову. — Ей светит до десяти лет. Больше мне ничего неизвестно: дядя с тетей не посвящают нашу семью в подробности. Они не отвечают на звонки и никого не принимают.

— Мне жаль.

— Мне тоже. Дарина меня всю жизнь доставала, как рыба-прилипала, ходила за мной всюду и постоянно цапалась с Богданом. Я никогда не пожелал бы ей такой горькой судьбы. Ни ей, ни Богдану. Но они оба выбрали свой путь. Это было их решение, а не чье-либо ещё. Я сказать тебе хотел, но возможности не было… Прости меня, Аверьян. Прости, что мой оптимизм или скептицизм — не знаю, что именно, — помешали мне довериться твоему чутью. Ты был прав с самого начала, но я…

— Ты просто верил в лучшее, — перебиваю его и протягиваю ему руку. — Спасибо, что ты есть.

Архип отвечает на рукопожатие, и я обнимаю его. Когда-то я сказал Адель, что у меня есть только три близких друга, и теперь их осталось двое.

— Кожа да кости, — бурчит Архип мне в плечо. — Адель не понравится. — Мы отстраняемся друг от друга. — Мне пора ехать. Сообщи, как она придет в себя. Не хочу лишний раз беспокоить ни тебя, ни родителей.

— Конечно.

— И передавай ей привет от меня. Хотя… Не стоит. Она наверняка будет зла и обижена. Ведь это я надоумил её провести время с Богданом, а потом… Мне пора.

— Да, Архип. Тебе пора.

Пожав мне руку, друг идет по тихому и безлюдному коридору.

— Архип?

— М-м? — оборачивается он.

— Я всё же передам ей привет от тебя. Может, она сделает то, что не могу я: врежет тебе.

— Очень на это надеюсь.

* * *

Отец позаботился о том, чтобы мне было, где прилечь: в палату закатывают ещё одну больничную кровать.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, будто с издевкой. Будто не видит, что я весь на измене, места себе найти не могу. — Аверьян? Я с тобой говорю.

— А ты не видишь? — демонстрирую ему свои трясущиеся руки.

— Ты что-нибудь ел?

— Еда мне не поможет, и ты прекрасно об этом знаешь.

— Ложись, — приказывает и вынимает из кармана белого халата телефон. — Сейчас сюда придет медсестра и поставит тебе капельницу. Тебе станет легче, и ты поешь.

— Чтобы потом мне снова стало хреново и всё, что я съел, вышло обратно через рот? Спасибо, обойдусь.

— Не вынуждай меня применять силу, — суровеет отец. — Ты находишься здесь вопреки правилам, необходимости и моему желанию. Это я позволяю тебе быть сейчас здесь рядом со своей женой. Если не хочешь, чтобы тебя силой увезли в клинику доктора Вальтеровича, делай то, что я тебе говорю. Адель может очнуться в любую минуту, и я не хочу, чтобы она снова испугалась, увидев тебя таким.

Мне не нравится его тон, как и то, что он чертовски прав. Через несколько минут медсестра вводит иглу в мою вену и рекомендует расслабиться, пока капля за каплей в мой организм поступает спасительный эликсир.

Повернув голову набок, я смотрю на Адель. Мне навряд ли удастся представить тот смертельный ужас, что она пережила за последние дни, но я бы отдал всё на свете, только чтобы забрать его. Я вернулся в этот город из-за нее. Это она притянула меня сюда, как магнитом. В первый же вечер… Черт возьми, я встретил её в первый же вечер, как прилетел сюда!

— Красивая, — шепчу себе под нос. — Приятная. Я подумал так, когда впервые увидел тебя.

Мои глаза плавно закрываются. Я слышу музыку, гул голосов и чувствую запах вкусной еды.

«Салют, сыр, улыбаемся, ребята! Отлично! Просто огонь! Браво! Адель, красавица! Только папа и дочь счастливо улыбаются, а мать с сыном будто кислой каши съели! Улыбаться что ли не умеете?»

А чего мне, собственно, улыбаться? Девушка из клуба оказалась той, кого мне приписывают в сёстры! Я что, поблагодарить вас всех должен, что вы меня такой хорошенькой сестричкой обеспечили?

Открываю глаза, стараюсь не поддаваться сладкой дремоте. Смотрю на флакон с капельным дозатором: ещё даже до половины не дошло.

Осторожно переворачиваюсь набок. В нос проникает ненавязчивый дым сигарет, скользящий легким облаком в ночной тиши. Я слышу отдаленный и тихий голосок, напевающий что-то знакомое… Здесь кто-то курит?

«Ты в меня так влюблена, я же вижу, мадам. Что не говорят твои губы, говорят твои глаза».

Адель?

Это ведь Адель? И она курит.

«Выбраться я тебе не дам, ты моя».

Да, точно. В наушниках. На качелях. Я хочу пройти мимо, сделать вид, что не замечаю её, но как же это возможно?

— Аверьян.

Ночь так прекрасна: звезды сияют над головой, стрекочут сверчки в траве и она… Черт возьми, как же Адель восхитительна!

— Аверьян.

Я ведь её поцелую. Я не смогу удержаться.

— Аверьян.

Она что-то говорит и говорит мне, а я, опьяненный запахом сигаретного дыма и сладким ароматом цветов, целую её.

Красивая. Приятная. Моя.

Открываю глаза и вижу светлые дверцы шкафа. Я лежу на другом боку, венозный катетер зафиксирован синим пластырем-повязкой. И уже светает… Адель!

Оборачиваюсь и не могу поверить своим глазам: она смотрит на меня.

Я сплю?

Спинка кровати приподнята, сбоку примыкает небольшой складной столик, на котором стоит контейнер с едой.

— Привет, — произносит она шепотом и смотрит на меня так, словно не может поверить, что я — это я. Или не узнает.

— Привет. — Медленно сажусь на кровати. Боюсь сделать резкое движение. — Как ты…себя чувствуешь?

Она помнит меня? Знает, кто я такой?

— Лучше, чем выгляжу.

А может, это я будто впервые вижу её? Не могу найти слов и подобрать правильные.

— Я думала, тебя больше нет, — шепчет она едва слышно. — Я так по тебе скучала.

Оказывается, до этой секунды я не дышал. Жадно втянув ртом воздух, сползаю с кровати и встаю на колени. Беру Адель за руку — теплую, живую, хрупкую, — и целую её пальцы.

— Я думал, ты забудешь меня. Думал, когда очнешься, испугаешься и спросишь: кто я такой. Адель, — смотрю в её блестящие глаза, — прости меня. Я не сделал того, что обещал тебе столько раз: не уберег тебя…

— Не надо, — перебивает она, шмыгнув носом. — Не омрачай мою радость: я очнулась несколько часов назад и всё это время смотрела на тебя, стараясь поверить, что это не сон и мы оба живы.

— Проклятая капельница. Я не заметил, как уснул. Целая ночь пролетела.

— Это ведь хорошо. Ты отдохнул. Только…ты очень похудел.

— Уж кто бы говорил, — шепчу, прижимая её ладонь к своей колючей щеке. — Почему не разбудила меня?

— Потому что ты очень крепко спал и бормотал во сне мое имя. Да и мне понадобилось время, чтобы осознать и принять реальность. Хорошо, что это случилось в тишине и рядом с тобой. Как ты себя чувствуешь?

— Всё в порядке. Ты обо мне даже не думай. Отец заходил? — спрашиваю и, подтянув ногой стул, сажусь на него. — Мама?

— Да, они были здесь.

— Неужели я так крепко спал, что не слышал вас?

— Кажется, тебе снилось что-то приятное. — Слабая улыбка касается её бледных губ. — Да и мы ни о чем не говорили. Мы просто обнимались и молча смотрели друг на друга. Я не знала, что сказать. Они, видимо, тоже. Аверьян, — произносит она мое имя слабым и тихим голоском, — я не хочу, чтобы кто-то чувствовал себя виноватым… Особенно родители. Ты мог бы сказать им это?

Молча киваю и увожу взгляд в сторону.

— Не вини их. И себя тоже. Всё закончилось.

— Ты хочешь чего-нибудь? — наклоняюсь к ней ближе, крепче сжимая руку. — Пить? Есть? Может, поставить сюда проектор и включить «Шрека», например?

Адель безмолвно смеется.

— Меня вполне устраивают размеры этого телевизора, спасибо.

— Ты только попроси, — прижимаю её пальцы к своим губам, не могу насмотреться на нее, — и я всё сделаю для тебя.

— Кое-что есть.

— Я слушаю. Говори, милая, чего ты хочешь?

Болезненный взгляд опускается на наши руки.

— Мне нужен психолог, — произносит она и закрывает глаза, словно стыдится своих слов. — Только не местный. Я имею в виду, не из клиники папы. Сторонний специалист.

— Хорошо, — отвечаю шепотом. — Я найду лучшего.

— Спасибо. Я просто… Я не хочу говорить об этом с тобой. С родителями… Но с кем-то другим…

— Я понимаю. Родная, я понимаю!

Её подбородок вздрагивает. Сверкающие глаза, повидавшие слишком много плохого, вновь ускользают от меня, и это как ножом по сердцу: больно, кроваво и просто убийственно.

— Мне нужно время.

— Я знаю. И у тебя его будет столько, сколько потребуется.

— В моей голове сейчас заело «если бы я не»… Кажется…мне нужно вылечить это, иначе я всегда буду винить себя за то, что одна моя ошибка двухлетней давности потянула за собой другую и так сотни раз, пока они едва не убили тебя, а я… Я умерла, когда Богдан сказал мне, что тебя больше нет. Я не хочу, — шепчет она сквозь слезы, — не хочу постоянно это проживать…

— Адель, — поднимаюсь и прижимаю её к себе. — Тише, милая…

— Я даже сейчас это проживаю. Я чувствую твои руки, тепло, но всё равно задыхаюсь от ужаса, что тебя может не быть.

— Всё хорошо, — обнимаю ладонями её мокрое от слез лицо, — Адель, любимая моя, всё хорошо, слышишь? Я здесь, рядом с тобой, вот, послушай, — прижимаю её ладонь к своей груди, — со мной всё в порядке. Мое сердце стучит, потому что ты рядом. Я и представить не могу, что ты пережила за эти дни, но я сделаю всё, чтобы помочь тебе забыть о них навсегда. Я знаю, что это не дело одного дня. Но мы справимся, поверь мне. Я всё для тебя сделаю, ведь ты моя жизнь, Адель.

Я обнимаю её, целую. Она рядом. Она со мной. Я никому её не отдам, никому не позволю больше приблизиться к ней. Если у кого-то из нас имелись розовые очки, то их уже точно нет: слетели, разбившись вдребезги. Мы оба приведем себя в порядок, зададим настройки с учетом прожитого опыта и начнем жизнь с чистого листа.Нашу лучшую жизнь.