Глава 28

«…В твоём отцовстве не сомневается…»

Медленно оборачиваюсь, нахмурив брови. Подбородок помимо воли выезжает вперёд.

«А я, например, сомневаюсь». Так бы я ответил. Любому другому. О любой другой. Но дело касается Миры. И что бы ни произошло, отчего-то я точно уверен — правдивы его слова. На все сто.

ОтМираю и молча распахиваю багажник, пытаясь не сдохнуть от пронзающих насквозь эмоций.

Тяну на себя сумку для зала. Там, как всегда, лежат чистые вещи. Невольно вспоминаю, как я Миру заставил надеть свою футболку, когда мы с ней вместе скатились в грязь.

Наплевав на все условности, расстёгиваю грязную рубашку и стягиваю с себя. Рывком надеваю чистую футболку. Иметь под рукой сменную одежду — старая привычка. А штаны натяну спортивные, куда деваться. Отодвигая чёрное кимоно, достаю и их. И перебрасываю через плечо.

Закрываю багажник, поняв, что отведённая мне на «осознать» минута подходит к концу.

Ставлю машину на сигнализацию и вплотную подхожу к Ковалю.

— От меня что хотите? — с ненавистью выплевываю в лицо. — Денег? Дам. Сколько?

Произношу резко, ненавидя себя за проявление слабости, потому что удар получился слишком уж мощным и неожиданным. Конечно, деньги ему не нужны. Он приехал убедить меня в чем-то.

— Две минуты твоего драгоценного времени. Поговорим?

Сурово вглядываюсь в его глаза. Не такие, как у Миры. Темные. Мудрые. Но как будто погасшие. Коваль умный черт, но чего-то ему не хватало для успеха в теневом бизнесе. Слишком правильный он, что ли. Принципиальный там, где не надо.

— Окей. Две минуты. Штаны переодену, и зайдёшь.

Даша уже обо всем позаботилась.

Быстро переодеваюсь и подхожу к столу. И, опираясь бёдрами о столешницу, складываю руки на груди.

Да неее. Ну как так?! Ну как?! Впервые такой косяк. Не, не косяк. Для меня это — личная драма. Нежеланный ребёнок от женщины, одно имя которой меня коробит!

Я бы предпочёл не знать. Или просто откупиться. С любой другой. Да и, вообще, я не собирался становиться отцом в ближайшее время. Ещё и при таких обстоятельствах. Ребенок должен появляться на свет совсем иначе! Это должно быть обоюдное взвешенное решение!

Но… Мира беременна. И теперь я взаправду растерялся.

Сомневаюсь, что когда-то искренне назову его сыном. Что действительно смогу принять. Окей, поддержу, когда попросят, обеспечу всегда, да и достойное содержание тоже, но они оба навсегда останутся для меня чужими! Без проблем, возьму на себя материальные обязательства, но все остальное…

На громкий уверенный стук я, уже приняв внутреннее решение, так же громко рявкаю: «Да».

Коваль заходит в комнату, а я, с трудом сдерживаясь, начинаю, не желая терять время:

— Сколько нужно?

— Мариб, — Коваль останавливается по центру и взирает спокойно. В мгновение схлестываются его уверенное железобетонное спокойствие и моя взрывная энергия. Атмосфера стремительно накаляется. — Я пришёл не за деньгами. А просто поговорить.

— Ммм… ну и чем же тогда обязан? — иронию в голосе все же сдержать не удаётся.

— Я ребёнка и сам смогу поднять на ноги. Это не проблема, — замолкает, а мне хочется отшвырнуть стол в сторону. Это чувство всегда зашкаливает, когда меня полосует чьё-то спокойствие. Раньше с Птичкой так же было, а потом я привык к его непробиваемому спокойствию и упёртости. Со временем стал просто пропускать мимо его непоколебимость даже в мелочах.

— А что тогда? — не выдерживаю нависшего молчания. — Неужто решил меня в родственники записать?

— Да глаза б мои тебя не видели. Только дело-то в другом. Я к тебе пришёл не как отец. А как мужик. Про свою дочь я узнал слишком поздно. И много чего пропустил: то, как она росла, превращалась во взрослую девушку. Меня не было рядом, чтобы защитить ее или помочь, когда она в этом нуждалась. И я очень об этом жалею. Ты даже не представляешь, насколько.

— Давай опустим твою исповедь и перейдём к моменту, где участвую я.

— Мне не сказали вовремя. Утаили. Лишили меня возможности наблюдать за тем, как растёт мой ребёнок. Но у тебя, Мариб, эта возможность есть. Нужно быть очень глупым человеком, чтобы ею не воспользоваться.

— Хочешь подтолкнуть меня? Только к чему — не пойму.

— Лично я хочу, чтобы тебя в ее жизни не было. Ей не нужен такой, как ты. Я бы хотел, чтобы она встретила другого мужчину. С другим характером и другим прошлым. Другим опытом, возрастом и жизнью. Но выбирать не мне. Как ты решишь, так и будет. Она не знает, что я здесь. И я не скажу ей.

— Мне этот ребёнок не нужен, — чеканю каждый слог в отдельности, понимая, что сдерживаюсь из последних сил, чтобы не разбить первое, что под руку попадётся. Думать о ней спокойно не получается. Она — единственная женщина, рядом с которой я впервые задумался, что дети — это, возможно, не так уж и плохо.

— Рад слышать, — продолжает Коваль. — Тогда никаких претензий от тебя в дальнейшем принято не будет.

— Две минуты заканчиваются.

— Значит, я поспешу оставить тебя в одиночестве. И поеду к семье.

Последнее слово полосует до крови. Мира — это его семья. Его. Не моя.

Уже в дверях он оборачивается и словно между делом бросает через плечо:

— Ну и надеюсь, ты и дальше не отклонишься от курса и продолжишь держаться в стороне. У Миры и так слишком сильное потрясение и очень плохое самочувствие. Не хочу, чтобы ты стал причиной выкидыша.

Выкидыша?!

«Моей звёздочке плохо?» — проскальзывает неуместная мысль.

В груди печёт, и она с треском раскалывается на две половины. Я пытаюсь поправить внутреннюю оборону. Пытаюсь, но… остается лишь сокрушительное поражение.

И насколько у неё плохое самочувствие? Есть реальная опасность?! Вот дерьмо!

Да чтоб их всех, а!

Прикусываю язык, сжимая ладони в кулаки. Но Коваль как будто знает, чем меня можно ударить. И это сильнее любого физического воздействия.

— Мариб, если она потеряет ребёнка, то это ее убьёт.

— Она в больнице? — вырывается помимо воли.

— Нет. Она дома, но… — он стоит вполоборота в дверном проеме. Из зала доносятся звуки музыки, и насрать, что нас может услышать персонал. — Да, в общем-то, какое тебе дело? Главное, на глаза ей не попадайся. Дочь слишком сильно подкосило, что все ее попытки увидеться и объясниться ты смыл в унитаз.

— РАНЬШЕ ОБЪЯСНЯТЬСЯ НАДО БЫЛО! — несдержанно ору на весь кабинет, отталкиваясь от стола.

Дверь с гулким грохотом закрывается, и Коваль свирепо приближается. Я встаю в стойку: понимаю, что на взводе, понимаю, что сдерживать слепую ярость становится сложнее с каждой секундой.

Но он останавливается в паре шагов от меня и выплёвывает в лицо обвинительное:

— Ты взрослый мужик, Мариб. Ты через такое прошёл, что многим даже и не снилось. Ты своей головой легализовал подпольный бизнес, смыв с рук реки чужой крови. Но когда дело касается ее, здравый смысл тебе отказывает под ноль. Она же просто маленькая девочка. Забитая. Одинокая. И с твоим ребёнком под сердцем. Она с детства привыкла одна стоять против всех и даже против родных! Ее просто использовали, чтобы отвлечь тебя от чего-то важного, иначе ты бы не вышел так легко. А ты вешаешь на неё всех собак, даже не пытаясь копнуть глубже!

Я копаю-таки глубоко. Как могу. Прекрасно все понимая. Но не пояснять же Ковалю.

— При чём здесь это?!

— Да при том. Она тебе ничего не сделала, если уж так подумать. Ни к чему тебя не подталкивала, и она предупредила о том, что знала. Ее обман затянулся только потому, что она боялась за мою жизнь, потому что ей угрожали! Угрожали слабой, ни в чем не повинной девочке! Что она, по-твоему, могла сделать? Она боялась! Боялась, понимаешь? А ты на секунду представь, что она, как ты говоришь, раньше бы объяснилась. Что бы ты сделал?

Я молчу, проглатывая горький ответ. Вышвырнул ее за порог сразу же… в ту же секунду. Даже разбираться бы не стал…

— Молчишь? У тебя на лице написан ответ. Я дочь в обиду не дам. Защитить не смог, но и давить на неё тебе не позволю. Ты гнёшь палку о предательстве. А я все не могу понять твоего истинного к ней отношения. Ты мог хотя бы позволить ей оправдаться и хоть что-то объяснить. Рассказать, как все было, открыться. Ей это было нужно. Она не ела, не пила, только слезы лила, похудела ещё сильнее — смотреть страшно. Пыталась достучаться, приезжала к тебе даже. Но ты просто отвернулся, забаррикадировав все двери, а она стучалась в них без конца, несмотря ни на что, расшибая голову в кровь до последнего! — Коваль несдержанно повышает голос и продолжает. — Не дал ей ни единого шанса облегчить душу!

— Я не священник. Представь себе.

Рявкаю в ответ, не принимая тот факт, что Мира приезжала. Если бы она приезжала, мне бы сообщили. — И знаешь что? — продолжает и дальше лить на меня грязь, а я стою и молча позволяю ему сыпать пепел на мою голову. Ни слова не возражая… — Это ты настоящий предатель. Ты слабак, Мариб. Я не знаю, чего ты боишься. Но твои страхи загоняют тебя в ловушку. Так сильно ее винить в чем-то надуманном, ненастоящем, и не согласиться просто выслушать. Это слабость. А я всегда считал тебя сильным и здравым человеком. Опаснейшим противником. Но теперь вижу — я ошибался.

— Ни разу мне не донесли о ее приезде.

— Проверь своих людей или вспомни свои приказы. Ты разве не знаешь, что она спала с телефоном, звонила, приезжала? Не знаешь, да? А я знаю, Мариб. Я каждый день пытался хоть как-то поучаствовать и скорректировать ее состояние. Но до сих пор ничего не выходит. А тебе невдомек.

— Первый раз слышу.

Коваль осуждающе мотает головой и вздыхает. А у меня внутри все переворачивается, когда я вижу образ маленькой заплаканной звёздочки с телефоном в руках… сердце сжимается. От бессилия. И принятия. Мне не все равно. Мне не все равно. Мне. Не. Все. Равно! Несмотря ни на что!

Стискиваю зубы, просто не соображая, как лучше ответить, что со мной бывает нечасто, и слышу равнодушное и беглое:

— Ну тогда я тебе ничего и не говорил. Считай, что меня здесь не было. И имей в виду. Предателям в моем доме делать нечего.

Дверь он закрывает за собой почти бесшумно, а я не совсем понимаю, к чему он говорит о своём доме.

Тут раздается громкая мелодия, и я, даже не глядя на экран, коротко отвечаю:

— Да.

— Я за девочками уже еду. Ты сам подскочишь или как?

— Извини, Кам. Планы поменялись.