Глава 10

Габриэль

Лишь только мы отъехали, как завибрировал телефон Оливии.

– Да… Сколько… Сейчас буду, – коротко отвечала она и, положив трубку, почти приказала водителю: – Довезите до больницы.

– Что-то случилось? – поинтересовался я.

– Поезд сошёл с рельс. Много жертв. Вызывают всех хирургов и ординаторов.

Оливия уже ушла в себя, сразу же появилась складка на красивом лбу, а пальцами она снимала кольцо.

– Зачем?

– Я хирург. Мы не носим украшения во время операций.

Она осторожно открыла клатч и спрятала его. После стала нервно хрустеть пальцами.

Я видел, что ей не по себе, что она переживала, поэтому накрыл ладонью её руки.

Девушка не стала отталкивать меня, лишь прерывисто вздохнула и уставилась в окно.

Остаток пути мы провели в молчании, а когда подъезжали, то даже я заволновался. Скорые одна за одной привозили раненых. На месте творился какой-то ад. Оливия тут же исчезла, а я просто утонул в криках, стенаниях раненых и приказах врачей. Все бегали туда-сюда, как в муравейнике. Суматоха. Безумие.

Я здесь уже ничем не мог помочь. А стоять и смотреть – лишь злить выживших. Поэтому я развернулся и пошёл на выход.

Но что-то зацепилось за краешек зрения. Растерянный и зарёванный малыш. Ему было лет шесть. Он крепко прижимал к себе какую-то игрушку, всё его лицо было в запёкшейся крови.

– Где папа? Где папа? – не переставая твердил мальчик охрипшим голосом, но никто его не слышал.

Все врачи занимались спасением жизней, а пострадавшие едва ли могли помочь.

Я подошёл и сел на корточки, слегка приобнял его за плечи.

– Как тебя зовут?

– Где папа? – всё ревел он.

– Так. Понятно.

Взяв мальчика на руки, я подошёл к уже осоловевшим медсёстрам на посту.

– Тут ребёнок потерялся. И его надо осмотреть.

– Все смотровые заняты. Вызову педиатра, – только бросила она и тут же переключилась на другого пациента, параллельно что-то отвечая по телефону.

Остальные медсёстры были в таком же завале.

– Его родители потерялись! – громко сказал я, перекрикивая гвалт.

– …Ещё две машины едут. Ортопеды на операции… – Она взглянула на меня. – Не видите, пока не до ребёнка. Педиатра я уже вызвала. Сейчас будет.

– Вы знаете, кто я? – Во мне начинало всё кипеть.

– Да мне до фонаря. Хоть король мира! Оглядитесь! Мальчика сейчас осмотрят и… – медсестра не договорила, кто-то подсунул ей бумажки на подпись, и она уже отвлеклась на другое.

А ребёнок всё продолжал рыдать.

– Что-то болит? – спросил я.

Он покачал головой и снова стал звать папу.

Минут через пять примчался педиатр. Он отвёл нас на угловую кушетку и зашторил ширму.

– Сколько лет ребёнку? – спросил он строго, начиная осмотр.

– Пять… или шесть. Я не знаю.

Мужчина злобно на меня посмотрел.

– Я не его отец. Он потерялся. Видимо, был с папой, но тот куда-то делся.

Доктор светил мальчику в глаза, проверял лёгкие и ощупывал его тело руками. После присел и улыбнулся. Стал успокаивать малыша, задавать простые вопросы, повертел игрушку в руках и спросил о том, какой он любит цвет. В общем, всячески старался отвлечь от грустных мыслей. И, как ни странно, это подействовало. Уже через несколько минут мы знали имя и фамилию папы.

– Он на операции, в тяжёлом состоянии, – пробормотал в мою сторону доктор, копаясь в планшете.

Ребёнок в это время залип в мультике на моём телефоне.

– Можно связаться с матерью. Скажу медсёстрам.

– Давайте лучше я. Так будет быстрее.

Мужчина кивнул и сразу вышел. Я дозвонился с телефона водителя до матери. Она уже знала о случившемся из новостей и мчалась в больницу.

Штора распахнулась, когда я заканчивал разговор.

– А что с мужем? – срывающимся голосом спросила женщина.

К нам заскочила Оливия, по её крику я понял, что они ищут свободные места для размещения пострадавших. Столкнувшись со мной взглядом, она на секунду остолбенела.

– Мне сказали, что он на операции. Пока ничего не понятно. Волноваться рано, – продолжал я разговор.

Женщина на другом конце разревелась, а Оливия жестами показывала, что нам надо выйти, чтобы принять следующего пострадавшего.

– Всё будет хорошо. – Мне захотелось как-то обнадёжить женщину. – Я подожду вас с ребёнком в машине около больницы.

Как только я положил телефон, Оливия зашипела:

– Ты дурак? Мы никогда не говорим родственникам, что всё будет хорошо. А если не будет? Если он умрёт?

– Ну, во-первых, я не врач, – как можно спокойнее сказал я, поднимая мальчика на руки. – А во-вторых, это же ваша работа – спасать жизни.

– А твоя работа – отнимать. Помню. И как это в стиле политика: наобещать с три короба и…

– Хватит! – взорвался я, злобно посмотрев на неё. – Человеку нужна хоть какая-то надежда.

Видимо, в моём взгляде было что-то, что заставило девушку замолчать.

– У тебя пациент умирает, – кивнул я в сторону приехавшей каталки, и Оливия тут же побежала к нему.

Да. Человеку нужна надежда. Нужна какая-то опора и поддержка в трудный период. Нужно, чтобы хоть кто-то сказал: «Всё будет хорошо». Даже если этого не случится. Но без этих простых слов можно сойти с ума.

Я нёс мальчика к машине и вспоминал, как моя мать сказала мне о смерти отца. Она не приукрашивала, не успокаивала. Её тон был холодным и настолько спокойным, будто она говорила о чём-то повседневном.

А мой маленький мир рушился. Только вчера папа играл со мной, а уже сегодня его не стало. Но моей матери было наплевать на мои чувства. Да и на свои тоже. Она – стальная женщина, на которой держалась наша семья. Самое страшное – опозориться на публике. Об остальном она не переживала. И даже на похоронах плакала крайне элегантно. Так, чтобы получились красивые снимки, как она подносит платок к глазам.

Но я, маленький мальчик, отчаянно нуждающийся в правильных словах, был просто отодвинут на задний план. Родительская дрессировка заключалась в том, чтобы не терять лицо. И когда я стал подростком, то начал бунтовать. Записался в армию и провёл там год, там и научился стрелять. После обколол себе всю спину татуировками. Но это не помогало усмирить внутренних демонов. Я продолжал ненавидеть мать и её несгибаемый характер.

Она же называла меня «позором рода», «зверёнышем», «куском грязи в золотой оправе нашей семьи».

Мысли прервал стук в окно. Встревоженная женщина пыталась попасть в мою машину. Видимо, это была мама малыша.

Влетев, она обняла ребёнка, долго плакала и благодарила.

– Вы можете посидеть здесь, пока не узнаете всё, мальчику не стоит там находиться, а я возьму такси, – предложил я.

Женщина снова расплакалась. Теперь уже обнимала меня.

Домой я вернулся в каких-то подавленных чувствах. Эти воспоминания всколыхнули боль и обиду. Ужас, который творился в больнице, напомнил об аварии, в которой умер мой отец. А слова Оливии… Она всегда будет видеть во мне только монстра. Ещё ни разу с момента, как мы начали близко общаться, девушка не спросила, что же произошло в ту ночь.

Убийца! Только это она и желала видеть. Глупо оправдываться. Говорить, что всё было совершенно не так, что это меня хотели грохнуть и расстреливали, как зайца, со всех сторон, загоняли в угол безжалостные наёмники. После той ночи я ещё несколько недель провёл в постели и чуть не сдох: в больницу не поехал, нельзя, иначе сорвался бы грандиозный план, как засадить Мэринга.

Всё удалось, а после этого из воспоминаний остались лишь шрамы на теле.

Ночь прошла в сумбурных и несвязных снах, а утром меня разбудило плюхнувшееся на мою кровать тело. Оливия. Кажется, она перепутала комнаты от усталости.

– Сама ко мне пришла? – проворковал я, сгребая её к себе.

– Вот чё-ё-ёрт, – сонно протянула она, с трудом шевеля руками и ногами. – Я сейчас… сейчас.

Лив на ходу засыпала.

Поэтому я поднялся, стянул с неё штаны, кофту. Девушка даже не стала переодеваться обратно в платье после смены. Так, в больничной униформе и доехала до дома.

Лифчика на ней не было, лишь тонкие кружевные трусики.

А она… такая податливая и мягкая, как пластилин. Если бы я был последним подонком, то отымел её прямо сейчас, и она даже слова бы не сказала, потому что за ночь измучилась так, что не проснулась, пока я избавлялся от её одежды. Но какие-то зачатки благородства во мне всё же были. Поэтому я сказал своему взбодрившемуся дружку успокоиться и просто накрыл её одеялом.

На часах было уже семь. Мне пора собираться.

Я быстро позавтракал, попросил секретаря прислать Оливии свадебного агента с каталогами: вдруг она захочет что-то серьёзное и пышное. Наше бракосочетание в выходные. Мне надо торопиться. К моменту избрания меня на пост сенатора я должен быть женат.

Пока пил кофе, улыбнулся: пресса всё не унималась. Теперь на первых полосах были наши руки и кольцо Оливии крупным планом.

«Загадка двух колец.

Высшее общество вновь обсуждает события, которые невозможно обойти стороной. Оливия Старглейд, ещё недавно готовящаяся к браку с Томасом Лайтвудом, теперь официально помолвлена с Габриэлем Грейхартом. На её пальце сверкает новое кольцо – шедевр ювелирного искусства, способный затмить многие сокровища мира.

Напомним, что несколько дней назад Томас Лайтвуд сделал предложение Саманте Блурсток. Хоть его кольцо и было более скромным, но явно подарено с пылким чувством.

Что же произошло за кулисами этой драмы? Поспешность событий порождает слухи: неужели в центре истории скрывается тайна столь пикантная, что она могла бы стать сенсацией года?»

Оставив газету на столе, я поехал на работу. А уже позже меня догнали визги в трубку от Оливии.

– Ты видел, что они написали? Проклятые журналисты. Они намекают… – Её дыхание прерывалось. – Что я… беременна?

– Кстати, хорошая идея, – веселился я. – Как назовём ребёночка?

От воплей пришлось даже отставить трубку от уха. Эта девчонка невероятно забавляла.

– Поговорим об именах дома, – хохотнул я. – А пока выбирай свадебное платье.

– Иди ты в жопу!

Кажется, она кинула телефон в стену, потому что я услышал треск. У нас будет очень весёлая семейная жизнь… все четыре года.

А чуть позже мне пришло сообщение, от которого я нахмурил брови: «Какого хера ты роешь под меня, ублюдок. Я твоих шавок чую за полверсты. Жду тебя в три в кафе «Омали», которое напротив главной больницы. Давай уже решим этот вопрос».

А вот и младшенький Мэринг зашевелился. Даже интересно, что он мне скажет.