Глава 18

Ева Клубничкина

Тишину, наполненную лишь тяжелым дыханием, нарушил низкий, сдавленный возглас.

Это был Арис.

Его пальцы, скользившие по моему правому бедру, вдруг замерли.

— Что это? — его голос прозвучал неестественно тихо.

Все их взгляды устремились туда, куда он смотрел. Туда, где на моей коже, от самой поясницы и почти до колена, лежала паутина бледных, давно заживших шрамов. Уродливые, переплетающиеся линии, рассказывающие без слов историю той страшной аварии.

Их ласки прекратились.

Воздух снова накалился, напряжение звенело и витало в воздухе, но теперь по другой причине.

Не от страсти, а от шока и внезапного осознания.

— Боже... Ева... — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а что-то похожее на боль.Клим медленно провел пальцем по самому длинному шраму, и его прикосновение было совсем иным — нежным, почти трепетным.

— Твоя нога... — его голос сорвался. — Правая... она меньше. Кости... они неправильно срослись после перелома? Ты поэтому хромаешь?Лев, не говоря ни слова, опустился на колени у стола. Его руки осторожно обхватили мои бедра, и он, наконец, заметил то, что так тщательно скрывала обувь на платформе и моя старательная, почти нормальная походка.

Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как жгучий стыд сменяется странным облегчением.

Они видели.

Видели самое уродливое, самое больное, что во мне было.

Тот самый фундамент, на котором выросла вся моя одержимость ими — желание укрыть свое несовершенство их совершенством, боль — их вниманием.

— Да, — выдохнула я, не открывая глаз. — Авария. Родители погибли. Меня... меня потом бабушка с дедушкой забрали. — Голос дрожал.

— Постой... Та самая авария на трассе под городом?.. Машина в кювет… Мы же часто приезжали в гости к твоим бабуле и дедуле, ты бегала за нами, а мы над тобой насмехались… Отталкивали… Обижали…Арис внезапно резко выдохнул. Его пальцы сжали мое плечо.

— Почему ты ничего не сказала? — его голос был глухим. — Мы же... мы знали твоих приемных родителей. Мы были на тех... на тех похоронах… Но понятия не имели, что это твои родители… Мы думали, деда и бабушку кто-то пытается обмануть… Что ты чужая…Я кивнула, не в силах говорить. Давид, самый молчаливый, поднес руку к моему лицу и осторожно провел большим пальцем по моей щеке, смахивая невыплаканные слезы.

Их смятение витало в воздухе, смешиваясь с остатками страсти и внезапно проснувшейся, острой жалостью.

Но было в нем и что-то еще.

Что-то более темное и плотное.

Клим снова посмотрел на шрамы, а затем его взгляд медленно пополз вверх — по моему животу, груди, к глазам. В его взгляде уже не было прежней снисходительности.

Было нечто голодное, осознавшее, что перед ним не просто игрушка, а раненое, но не сломленное существо, обладающее своей собственной, страшной силой.

— Эти шрамы... — его голос стал низким, хриплым, и в нем снова зазвучала знакомая опасная нотка. — Они же... везде?

Его вопрос повис в воздухе. И вновь прикосновения к моей коже изменились. Они стали не просто ласковыми. Они стали изучающими. Ищущими. Горящими.

Они снова начали двигаться, но теперь их пальцы скользили не только по здоровой коже, но и по этим уродливым отметинам прошлого, как будто пытаясь прочесть их, понять боль, которую они хранили.

И это новое знание, эта уязвимость, которую они вскрыли, казалось, лишь подлила масла в огонь их возбуждения.

Оно стало более острым, более животным, более страстным. Они видели меня сломленной.

И теперь хотели собрать заново.

Тишина стала густой, как масло на моей коже. Тягучей, как горячий теплый мед. Она была наполнена их тяжелым дыханием и гулким биением моего сердца.

— Почему ты ничего не сказала? — повторил Давид, и его пальцы, все еще смахивавшие слезы с моих щек, задрожали. — Мы бы... мы могли...

— Что могли? — голос Ариса прозвучал резко, почти сердито. Он все еще водил пальцами по самому длинному шраму, и его прикосновение было одновременно и болезненным, и необходимым. — Пожалеть? Посмотреть на нее с тем же выражением, что и сейчас? — Он метнул взгляд на остальных, и в его глазах горел странный огонь — смесь вины, гнева и пробудившегося с новой силой желания. — Она этого не хотела. Она хотела быть сильной. Для нас.

— Тогда еще не время, — прошептала я, желая снять с них хоть каплю вины. — Дед и бабушка, заметив что я бегаю за вами хвостиком с тех пор как мне исполнилось девятнадцать лет, отправили меня в закрытый пансионат-колледж… потом учеба в универе… теперь, мне можно все… учеба закончена экстерном, диплом получила экстерном… Теперь, я захотела показать вам насколько сильно вы мне нравитесь…

— Что тебя остановило?

— Те ваши слова… тогда, несколько лет назад… когда я застукала вас в гостевой спальне… когда вы трахали ту девку… высмеяли меня… оттолкнули…

— Ева, тогда тебе месяц как исполнилось восемнадцать лет, ты была слишком молодая, у тебя вся жизнь впереди… Мы не знали как сказать, поэтому оттолкнули…

— Все это время... эта хромота, которую ты старательно скрывала... эта трость... — он провел рукой по лицу. — А мы... мы называли тебя «пугалом». — В его голосе прозвучала настоящая, неприкрытая боль.Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Клим, не отрывая взгляда от моих шрамов, медленно покачал головой.

— Прости, — прошептал он, и его голос, всегда такой уверенный и насмешливый, вдруг сорвался. — Мы... мы были слепыми идиотами.Лев, все еще стоявший на коленях, сжал мою больную ногу в своих больших ладонях, не сжимая, а скорее обнимая, как что-то хрупкое и бесконечно ценное.

Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как их слова, их раскаяние и внезапно обнажившаяся боль омывают меня, смывая годы стыда и одиночества.

Но вместе с этим нарастало и нечто иное.

Их прикосновения, которые секунду назад были нежными и исцеляющими, снова начали меняться.

Арис первый нарушил хрупкое перемирие.

Его пальцы, скользившие по шраму, стали надавливать сильнее, почти болезненно, стали разминать его, словно хотели облегчить боль.

— Эти шрамы... — прошептал он, и его голос снова стал низким, хриплым, полным той самой хищной нотки, что сводила меня с ума. — Они делают тебя только сильнее. Красивее. Реальнее.Его дыхание участилось.

Его слова словно дали им всем сигнал. Напряжение в воздухе сменилось, переплавилось из жалости во что-то более темное, более плотное, более голодное.

Они видели мои раны. Видели мою боль.

И это знание, вместо того чтобы отпугнуть, лишь разожгло их еще сильнее.

— Ты принимала всю нашу злость, все наши насмешки... и все это время носила в себе такую боль, — его дыхание обжигало мои губы. — Почему, Ева? Почему ты не сломалась?Клим наклонился ко мне, его губы оказались в сантиметре от моих.

— Потому что... — мой голос был хриплым от слез и возбуждения, — потому что у меня была цель. Вы. Моя одержимость вами оказалась сильнее боли…

Мой ответ, казалось, стал последней каплей. Я увидела, как в их глазах вспыхивает одинаковое осознание, а затем — всепоглощающая, дикая страсть.

Они видели не жертву.

Они видели воина.

И теперь они хотели завладеть этой силой, этой яростью, этой болью, сделать ее своей. Сделать меня своей.

Их прикосновения вновь стали властными, требовательными. Но теперь в них была не просто похоть.

В них было обладание.

Признание.

И начало чего-то совершенно нового, страшного и невероятно желанного.

Мое признание — «Потому что у меня была цель. Вы.» — повисло в воздухе, раскаленным и неоспоримым. Оно словно сожгло последние остатки их сомнений и жалости, превратив их в нечто чистое, животное и неудержимое.

Арис издал низкий, похожий на рычание звук глубоко в груди. Его руки, только что нежно касавшиеся шрамов, снова стали твердыми и требовательными. Он склонился ко мне, и его губы не поцеловали, а приняли мои — это был жест обладания, запечатывания договора, дикий и безоговорочный. Я ответила с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, чувствуя, как дрожит его мощное тело.

Клим не стал ждать. Его рот нашел мой сосок, и он не просто ласкал его. Он познавал его.

Осторожно задевая зубами и языком металлическое кольцо, заставляя меня выгибаться и стонать прямо в рот Арису.

Боль и удовольствие смешались в один ослепляющий коктейль.

Его руки скользили по моим бокам, властно удерживая меня на месте.

— Смотрите на нее, — прохрипел Лев, его голос был густым от желания. Он все еще держал мою больную ногу, но теперь его прикосновение было не исцеляющим, а заявляющим права. Поглаживал большим пальцем особенно чувствительные местечки на лодыжке. Где кость срослась неправильно, и странная боль смешанная с удовольствием, пронзила меня, немедленно преобразуясь в волну огненного наслаждения. — Она вся в шрамах. Вся в нашей боли. И она все равно хочет нас. Лапушка, мы заменим твою боль наслаждением. Подарим райское удовольствие… Множественные оргазмы сметут страдания… Мы научим тебя всему…

— Она не хочет жалости, — его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Она хочет, чтобы ее видели. Настоящую. Вот эту. Сильную. Сломанную. Нашу.Давид, обычно молчаливый, наконец заговорил. Он пристроился с другой стороны, его пальцы скользнули между моих ног, туда, где я уже была мокрой от их внимания, от этой странной смеси откровения и похоти.

Его пальцы нашли мой клитор, все еще нежный и гиперчувствительный после недавнего оргазма.

Давид не просто ласкал, он заявлял на мое тело свои права. Каждым движением пальцев, каждым прикосновением к холодному металлу пирсинга, каждой лаской бугорка, словно говорил: «Я вижу твои шрамы. Я вижу твою боль. И я принимаю их. Я хочу их. Я хочу всю тебя.»

Их рты, их руки, их слова — все было на мне, во мне, вокруг меня. Это был не просто прелюдия к сексу.

Это было посвящение.

Признание.

Покорение.

Они больше не доминировали над безликой ассистенткой.

Они покорялись и покоряли ту, что прошла через боль и огонь, чтобы добраться до них.

И в этом порочном, совершенном симбиозе не было места стыду. Была только животная, безумная страсть, и всепоглощающий огонь.