Глава 71 · Дракон

— В свою комнату, — произнес я холодно. — И не выходить оттуда без моего разрешения.

Она подняла глаза. Только сейчас я по-настоящему увидел, как глубоко она ранена.

Это была не мышечная усталость после полигона и не остаточная слабость от жара. Так выглядит дерево после удара молнии: внешне целое, но внутри уже прогоревшее дотла, готовое рассыпаться от первого же порыва ветра.

Львина медленно кивнула. Без споров. Без слез. Без попытки собрать остатки достоинства в кулак и выпалить что-то в ответ. Просто развернулась и пошла.

Кадетский мундир висел на ней мешком, подчеркивая хрупкость ключиц и угловатость лопаток. Волосы, мокрые от лекарственных компрессов, тяжелыми прядями липли к шее. А на щеке… шрам. Свежий, багровый, еще не успевший затянуться рубцом. Мой взгляд задержался на нем. Слишком долго. Кожу под перчаткой начало жечь.

Перед глазами вспыхнул другой образ. Не кабинет. Не дождь. А черная карета. Светлые волосы Фландра. Его безупречная улыбка. И глухой, тошнотворный стук ее лба о лакированное дерево.

Дверь за ней закрылась.

И только в наступившей тишине меня накрыло. Тяжело. Без возможности отряхнуться, без возможности списать на усталость или плохую погоду.

Я должен был ее наказать. Как минимум за дерзость. За то, что позволила нарушить субординацию. За эти истеричные крики не по уставу.

Но разве мог я наказывать за правду? Я ведь действительно создаю чудовищ.

Я медленно опустился в кресло. Кожа сиденья скрипнула, принимая мой вес и вес моих тяжелых мыслей.

В камине потрескивали поленья, выбрасывая в воздух искры, пахнущие дымом, старой смолой и чем-то горьким.

Я смотрел на стену. Там, в тяжелых рамах под стеклом, висели знамена. Алые полотнища с вышитыми серебряными драконами. Гордость Империи. Элита. Кровь и сталь.

Я верил в этот порядок. Верил, что боль — это топливо. Что сомнения — это ржавчина, которая разъедает клинок в самый неподходящий момент. Что жалость — это трещина в броне, через которую враг вонзает нож.

Я потянул ящик стола. Дерево поддалось с глухим стоном. На столешницу легли папки. Серые, тяжелые, пахнущие канцелярским клеем, пылью и тем особенным запахом старых архивов, который всегда будоражил драконью часть внутри меня, потому что это — запах ушедших лет и ушедших людей.

Я открыл первую.

Капитан Рейн. Погиб при штурме северного фронта. В досье — сухая строка. В памяти — мальчишка с веснушками, который после первого реального ранения дрожал так, что зубы стучали, как горох по жестянке. Но он встал. И пошел снова. Я сам дал ему медаль.

Следующий.

Лейтенант Хард. После демобилизации спился. В бумагах — отказ от службы, печать «негоден». В голове — как он кричал во сне в казарме, просыпаясь от звуков, которых давно не было, сжимая одеяло, пока костяшки не белеют. И как его престарелая мама закрывала за мной дверь. Она не сказала ни слова упрёка. Ничего. Но её взгляд был куда красноречивей слов. «Спасибо, что навестили, господин генерал! Я уже думала, что о нас все забыли», — произнесла она.

Майор Эстэр. Домашний скандал. Жена подала прошение о разводе. Капитан Лоренс. Застрелил соседа во время бытового конфликта. Полковник Дрейк. Помещён в лечебницу. Рядовой Вэнс. Вернулся добровольцем на фронт через три месяца после окончания войны. И до сих пор служит. «Я не могу там. Там… всё странное… А здесь… Здесь всё просто и понятно! Я снова готов служить, господин генерал! Примите меня добровольцем!» — звенел голос в памяти.

Я листал. Бумага шелестела, рассказывая судьбы. Каждое имя било под рёбра.

Перед глазами вставали не фамилии. Лица тех, кого я сам ставил в строй. Кому я вколачивал в кости устав, пока не видел его отражение во взгляде. Кому я говорил: «Сомнение — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить на войне!».

Мы учили их выживать в аду. Но мы никогда не учили их, как вернуться в мир живых.

Как не вздрагивать от хлопнувшей двери. Как обнимать жену, не сжимая её в захвате, готовом перемолоть рёбра. Как быть отцом, не превращая детей в новобранцев. Как спать без кошмаров. Как любить, не превращая нежность в инвентарную опись.

Академия не делала героев. Она делала оружие. А у оружия нет души. У оружия нет дома и семьи.

Фландр.

Он не сломался. Он стал идеальным.