Глава 74

Я сидела на краю койки и смотрела на собственные ладони.

Пальцы дрожали. Почти незаметно, если спрятать под грубой шерстью казённого одеяла. Но кожа помнила. Мышцы помнили. Внутри, под рёбрами, всё ещё гудела та самая низкая частота паники, что включается, когда запах цветов пробивается сквозь щели под дверью и напоминает о доме, который давно перестал быть домом.

Я зажмурилась, но за веками всё равно проступало тёмное дерево его стола и это белое пятно, брошенное среди рапортов и чёрных чернил. Будто кто-то вырвал страницу из моего прошлого и положил её рядом с картами Северного фронта.

«Я рядом», — шептали они. «Стены — не преграда. Замок — не гарантия. Ты всё равно моя вещь».

Я резко вдохнула, но кислород не дошёл до мозга. Комната вдруг сузилась. Углы придвинулись ближе. Тишина перестала быть отсутствием звука и превратилась в ожидание шагов.

Я поднялась. Прошла к окну. Вернулась. Снова к окну.

Глупо. Бессмысленно. Но стоять было легче, чем сидеть и чувствовать, как пол под ногами становится зыбким.

В коридоре звучали шаги. Ровные, кадетские. Тяжёлые, офицерские. Иногда — лёгкий звон шпор, отдававшийся громким эхом от каменного свода.

Каждый раз, когда звук приближался, мышцы спины автоматически напрягались. Дыхание замирало. Я ловила себя на том, что считаю секунды между ударами подков о брусчатку, пытаясь угадать, остановятся ли они у моей двери или пройдут мимо.

А если остановятся?

А если щёлкнет замок?

А если генерал вернёт меня Фландру? Что, если сейчас дверь откроется, и я услышу:

«Доигралась, фантазёрка?»

Я прижала тыльную сторону ладони ко рту, чтобы заглушить рваный выдох. Нет. Он не мог войти. Это Академия. Здесь охрана стоит каждые двадцать шагов. Здесь генерал Моравиа. И он никогда так не поступит. Я знаю это. Чувствую.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как холодная дрожь пробирается под ткань мундира.

Ручка двери скрипнула, а дверь открылась.

Я вскочила так резко, что плед сорвался с меня и шлёпнулся на пол.

Генерал Моравиа замер на пороге. Высокий, тёмный, заполняющий дверной проём так, будто свет за его спиной боялся переступить черту. Серые глаза скользнули по сброшенному пледу, по моим сжатым кулакам, по напряжённым плечам, по лицу. Быстро. Безжалостно. Считывая всё за долю секунды.

— Собирайся, — отрывисто и мрачно произнёс он.

Я моргнула. Слова не сразу уложились в голове.

— Что?..

— Мы едем в город.

Город. Там, где улицы петляют, как змеи. Где экипажи мелькают один за другим. Где любой прохожий в бархатном камзоле может оказаться знакомым Соулкенов. Где за углом всегда может ждать та самая чёрная карета с алым бархатом и змеями на дверцах.

Я сделала шаг назад, упираясь бедром в деревянную спинку кровати.

— Зачем? — выдохнула я.

Голос сорвался. Я пыталась удержать его ровным, но страх уже вылез наружу, цепляясь за связки.

Моравиа вошёл и придержал дверь ногой. Трость глухо ударилась о половицы. Раз. Второй. Ритмично, как метроном, отбивающий время до взрыва.

— Мне нужно уехать по делам, — произнёс он сухо. — Оставить тебя здесь одну я не могу.

Я перевела дыхание. Слова дошли не сразу. Не «не следует по уставу». Не «не рекомендовано лекарем». Не «приказано командованием».

Не могу.

Это прозвучало почти страшнее любого приказа. Потому что звучало не как правило, а как факт. Как признание уязвимости, которое он не стал прятать за сталью интонаций.

— Почему? — спросила я, хотя ответ уже висел в воздухе, густой и тяжёлый.

Генерал посмотрел на меня так, будто вопрос был пустой формальностью.

— Потому что ты притягиваешь бедствия с упорством осадной башни.

Я открыла рот. Закрыла. Обида могла бы вспыхнуть, если бы на неё остались силы. Но внутри всё уже выжжено дотла. Осталась только пепельная ясность.

— Я не притягиваю, — тихо сказала я, чувствуя, как начинаю оправдываться. — Они сами приходят.

Что-то дрогнуло в его глазах. Тень. Тёмная, тяжёлая, мгновенно скрытая под слоем льда.

— Тем более, — отрезал он. — Собирайся. Плащ. Маска. Пять минут.

Он говорил приказами. С ним нельзя было спорить, потому что каждое его слово ложилось на пол, как кирпич в фундамент.

Я медленно подняла плед, аккуратно сложила его на койку, подошла к стулу, где лежали черная ткань плаща и холодная металлическая маска.

Джейлорд был удобнее Львины. Джейлорд знал, как держать спину, как шагать по коридору, не встречая взглядов, как быть частью строя, а не целью. Джейлорд не боялся зеркал. Он всегда знал, что там отразиться безликая маска.

Львина боялась всего. Платьев. Цветов. Мужских рук. Собственного отражения в оконном стекле.

Я накинула плащ, застегнула пряжку у горла. Потом взяла маску. Металл был холодным, пахнущим кровью и старым потом. Я прижала её к лицу, чувствуя, как мир сужается до узких прорезей для глаз.

— Взять с собой регистр поставок? — осторожно спросила я, потому что молчание становилось невыносимым. — Или блокнот для донесений? Если вам понадобится адъютант…

Я сама слышала, как жалко это звучит. Попытка ухватиться за знакомую роль. Адъютант полезен. Адъютанта берут по делу. Адъютанта не везут куда-то без объяснений.

Генерал медленно повернул голову. Серые глаза задержались на маске, на моих пальцах, сжимающих холодный металл.

— Себя возьми, — сурово произнёс он.

И вышел из моей комнаты обратно в кабинет.

Я осталась стоять ещё на одно мгновение. Себя. Будто я была вещью, которую можно забыть на полке. Будто я вообще понимала, где сейчас эта самая «я». Между кадетом и жертвой. Между Джейлордом и Львиной. Между тем, кто выжил, и тем, кто до сих пор ждёт удара.

Я поспешила следом.

Коридор пах влажным камнем, сыростью и чем-то холодным, неуютным, казенным. Где-то в глубине крыла звякнуло учебное оружие. Кто-то рассмеялся, но смех оборвался, стоило нам появиться из-за поворота. Тишина расступилась, как вода перед носом корабля.

Генерал Моравиа шёл впереди. Даже с тростью он двигался слишком быстро для человека с раненой ногой. Трость стучала размеренно, жёстко, и этот звук заставлял спины дежурных офицеров выпрямляться ещё до того, как они его увидят.

Я почти бежала рядом, стараясь не отставать. Плащ путался в сапогах. Маска холодила скулы.

Кадеты провожали нас взглядами. Я чувствовала их кожей. Кто-то смотрел на генерала. Кто-то — на мою фигуру в мужском мундире. Кто-то, наверное, уже понял, что кадета Джейлорда больше не увидят на плацу. Что-то услышали. Что-то додумали.

Я опустила голову ниже, понимая, что отстаю.

Моравиа вдруг чуть замедлил шаг. Совсем немного. На полшага. Так, что со стороны никто бы не заметил. Но я заметила. И от этого внутри сжалось от внезапного тепла.

Он сбавил шаг, чтобы подождать меня. Меня! Сам генерал.

Мы спустились по широкой каменной лестнице к главным дверям. Внизу, прямо на плацу уже ждала карета с гербом Академии. Чёрная, строгая, без золотой окантовки. Совсем не похожая на лощёный гроб Соулкенов.

Где-то на флагштоке ветер трепал алое знамя Империи, на плацу блестели зеркалами лужи, а в воздухе пахло дождем и приятной сыростью.

И всё равно сердце сжалось, когда мы приблизились к карете.

Карета. Дверца. Тёмный проём.

Алый бархат вспыхнул в памяти так ярко, что желудок скрутило спазмом. Я остановилась на последней ступеньке. Всего на секунду. Но Моравиа заметил. Конечно, заметил. Он замечал всё.

Он обернулся, чувствуя мое замешательство перед открытой дверцей.

— Львина!

Только имя. Ни приказа. Ни раздражения. И от этого я вдруг смогла вдохнуть. Полной грудью. До дна.

Я заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Кучер в сером мундире поспешно открыл дверцу. Я подошла к карете, чувствуя, как ноги становятся ватными, чужими, не подчиняющимися командам мозга.

И тогда генерал сделал движение.

Протянул мне руку.

Машинально. Без мысли. Как мужчина, которому с детства вбивали этикет, или как человек, который инстинктивно хочет дать опору тому, кто шатается.

Я замерла.

Он тоже.