Глава 28

Зал Асморона встретил меня тьмой и пустотой, словно у него не было конца. Сквозь пелену мрака проступали очертания стен, но они казались далёкими, неуловимыми, будто всё пространство было всего лишь иллюзией, простирающейся в бесконечность. С потолка свисали тяжёлые бархатные занавески, похожие на застывшие в полёте струи крови. Они тянулись вниз, касаясь пола, как бы поглощая свет, который пытался пробиться сквозь эту вязкую темноту. Воздух был густым, насыщенным, тягучим, и в нём витал сладковатый запах, словно нектара, но в нём была явная примесь чего-то ядовитого, что моментально ударяло в голову, кружило, как дурман. Я стояла на пороге, и мои ноги были словно прикованы к полу. Силуэт зала расплывался перед глазами, и мне казалось, что если я сделаю ещё один шаг вперёд, то просто исчезну в этой бездне, меня проглотит этот всепоглощающий мрак. Я заставила себя шагнуть, и, как только подошвы моих туфель коснулись мраморных плит, я ощутила странную дрожь под ногами, будто земля под ними чуть подалась, как если бы что-то глубоко внутри неё шевельнулось, готовясь к прыжку. Асморон сидел на троне, словно тёмный монарх, окружённый тенями, которые шевелились и двигались, как живые существа. Он был недвижим, и всё же казалось, что он постоянно в движении. Его белые волосы спадали на плечи, сверкая, как серебряные нити, струившиеся в мраке, и каждое движение, каждый слабый отблеск света на этих волосах притягивал взгляд, как магнит. Глаза его были холодными, серебристыми, как острые лезвия, и в них не было ничего человеческого. Они сияли, как два безжалостных зеркала, отражающих тьму, и в этом свете я видела своё собственное страх и беспомощность, обнажённые перед его взглядом. Это была не просто красота — это была угрожающая, мрачная грация, как у древнего бога, которому приносили жертвы, и который принимал их с холодной улыбкой, зная, что в этом его право. Асморон излучал такую уверенность и силу, что невозможно было представить его иначе — ни простым существом, ни демоном, ни даже человеком. Он был воплощением власти, и это знание отдавало в сердце болезненной судорогой, заставляя сжиматься внутренности. Он был великолепен и ужасен одновременно, как олицетворение самой смерти, завораживающей и пугающей. Его присутствие подавляло, окутывало тебя плотной, густой тьмой, проникая под кожу, затачиваясь в костях. Я почувствовала, как его взгляд скользит по моему телу, лёгкий, но в то же время такой острый, как лезвие кинжала, который скользит по шее, оставляя за собой лёгкий след боли. И дрожь пробежала по моей коже, как электрический ток, будто тело отказывалось подчиняться, боясь того, что ждало впереди. Я старалась казаться сильной. Я заставляла себя не отводить взгляд, стоять прямо, не показывать, что меня охватил страх. Но внутри всё сжималось, словно туго натянутая струна, готовая вот-вот порваться. Моё сердце колотилось так, что казалось, оно эхом отдавалось в зале, и это было единственное, что я могла слышать — тяжёлый, сбивчивый ритм собственного дыхания и глухие удары сердца, стучащие в груди, как молот. — Лана, — произнёс он, и его голос был словно шёпот ветра в зимнюю ночь, холодный, скользящий по коже. — Ты пришла ко мне сама. Как интересно…Не смог удержаться от любопытства. Его голос проник в мой разум, как змея, шепчущая что-то сладкое, но опасное. Он знал. Конечно, он знал. Он видел сквозь меня, как сквозь прозрачное стекло, видел, что каждая моя мысль, каждое чувство были обнажены перед ним. Я чувствовала, как он наслаждается моей уязвимостью, как кот, играющий с мышью, которую он уже собирается съесть. Он знал, что я боюсь, знал, что я здесь не потому, что этого хочу, и всё же его это забавляло. Я почувствовала, как его взгляд становится острее, как он углубляется в мою душу, проникая всё глубже и глубже, словно кто-то провёл по коже остриём иглы. И в этом взгляде было что-то невыносимо тёмное и глубокое, как бездна, в которую ты падаешь, зная, что дна у неё нет. Я видела его серебряные глаза, сверкающие в полумраке, и они были как два холодных, бездушных света, которые видели всё и ничего не чувствовали. В этом взгляде не было ни капли тепла, ни сочувствия, ни жалости. Только неумолимая, безжалостная власть, которую он нёс, как корону. И в этот момент я поняла, что он наслаждается моей слабостью, что каждый мой страх — это лишь маленький шаг к тому, чтобы он подчинил меня. — Ты хочешь поиграть, Лана? — произнёс он, и его голос был столь мягким, что от этого становилось ещё страшнее. — Или ты думаешь, что сможешь обмануть меня? Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Я не могла выдавить из себя ни звука, потому что всё во мне вопило от ужаса. Моё тело отказывалось слушаться, и я почувствовала, как губы начали дрожать, как ледяной холод сковывает всё внутри. Я хотела сказать ему, что не боюсь, что пришла сюда сама, но сама осознавала, что это ложь. И эта ложь была настолько очевидной, что он наверняка чувствовал её, словно это была горькая примесь, смешанная с воздухом. Его взгляд опустился ниже, и я ощутила, как его глаза буквально раздевают меня, оценивают, взвешивают, изучают каждую деталь. Это было не просто любопытство. Это была полная власть, как если бы он решил, что я его собственность, и от его взгляда не скроется ни одна мелочь. Я знала, что его глаза видят не только моё тело, но и мою душу. Он видел мой страх, мою неуверенность, моё желание спрятаться, и это делало его сильнее. Он наслаждался этим моментом. Наслаждался моей уязвимостью, моей беспомощностью, тем, как я пыталась казаться сильной, когда сама дрожала от страха. Это была игра для него, и он был мастером этой игры. И я поняла, что попала в ловушку, из которой нет выхода, что он держит меня на ладони, готовый сжать, если ему захочется, и я не смогу ничего сделать. — Почему ты молчишь? — его голос звучал так, будто он говорил с ребёнком, пытаясь выведать у него тайну, но в этом было что-то страшное. — Тебе не нужно бояться, Лана. Всё, что ты чувствуешь, я уже знаю. Его слова были сладкими, но в них сквозила угроза. Я чувствовала, как этот яд проникает в меня, затуманивает разум, заставляет сердце биться ещё быстрее, словно оно пыталось вырваться из груди и убежать прочь. Но убежать не было возможности. Я оказалась в ловушке, и выхода не было. Асморон не спешил приближаться. Он сидел, словно король, в своём мрачном великолепии, как статуя, вырезанная из тьмы. Трон под ним был почти поглощён тенями, и только его лицо выделялось, ярким пятном, будто вырванным из сна, который невозможно вспомнить. Его поза была расслабленной, но в этой расслабленности ощущалась такая внутренняя сила, что, казалось, он мог разорвать мир пополам, даже не шевельнув пальцем. Он изучал меня с ленивой усмешкой, как хищник, играющий с добычей, когда знает, что та уже никуда не денется. Его глаза, холодные и сверкающие, были как лезвия, медленно разрезающие мою душу, слой за слоем, не оставляя ничего, кроме обнажённого страха. Я чувствовала, как этот взгляд проникает вглубь меня, читает мои мысли, высвечивает мои страхи. Словно он уже знал, что я собиралась сказать, знала каждый жест, каждую мысль, каждую дрожь, которую я пыталась скрыть. Это было похоже на пытку — быть полностью обнажённой перед существом, которое питалось твоими слабостями, как сладким вином. Я сделала шаг вперёд, стараясь не показывать страха. Я чувствовала, как ноги стали ватными, но заставила себя двигаться. Каждый шаг был как удар сердца — тяжёлый, болезненный, медленный. Я знала, что если он почувствует мою слабость, всё будет кончено. Я не могла позволить себе показать, что боюсь. Не могла позволить ему увидеть, как внутри меня всё трясётся, как под ногами разламывается почва, словно я стояла на краю пропасти. "Ты сильная, Лана. Ты справишься." Я пыталась убедить себя, что всё ещё держу контроль, что я сама решаю, что происходит. Но эти слова звучали пусто, как шелест листьев в мёртвом лесу. Они не давали никакого утешения, потому что где-то глубоко внутри я уже знала, что всё это — ложь. Ложь, которую я повторяла снова и снова, как мантру, чтобы не сойти с ума от ужаса. Я видела, как он прищурился, и его глаза сверкнули, как осколки зеркала, разбросанные по полу, — холодные, жёсткие, бездушные. В этом свете я видела своё отражение — испуганное, дрожащее, бледное. Он знал, что я боюсь. Конечно, он знал. — Ты боишься меня, — прошептал он, и его голос был мягким, как шелк, но режущим, как нож. Это было утверждение, а не вопрос. Он говорил так, будто это был уже давно известный факт, что не нуждался в доказательствах. — Но ты всё равно пришла. Значит, есть что-то, что пугает тебя сильнее меня. Я почувствовала, как внутри всё сжалось, словно кто-то сжал моё сердце ледяной рукой. Он был прав. Конечно, он был прав. Он видел меня насквозь, как если бы я была открытой книгой, и он читал каждую страницу, каждую строку, знал каждое слово, даже то, что я пыталась спрятать. Я боялась Вахида больше, чем Асморона. Потому что Вахид мог уничтожить меня, не прикоснувшись, лишь одним своим холодным, безразличным взглядом. Его слова были как клин, вбитый в рану, и я почувствовала, как эта рана снова начинает кровоточить. Я сглотнула, стараясь вернуть себе голос, чтобы не показать, как сильно он задел меня. — Я здесь, чтобы попросить защиты, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но он всё равно дрогнул, как струна, вот-вот готовая порваться. Я не знала, что ещё сказать, потому что правда была слишком опасной. — Я обманула Каннибала. И пришла к вам просить о помощи… - В обмен на что?