Глава 29

- В обмен на меня саму…Я видела, как вы смотрите на меня. Женщины никогда не ошибаются. Он усмехнулся, и этот звук был похож на шелест змеиной чешуи, скользящий по гладкому камню. Словно он уже предвкушал, как поймает меня в свои сети, как раздавит, когда я сделаю последний, неосторожный шаг. Его улыбка была мягкой, как у хищника, когда он видит, что жертва уже поймана в ловушку, и можно наслаждаться её страхом. — Пришла просить, а сама боишься…О, как ты боишься, Лана, — сказал он, его голос обволакивал меня, как туман, заползая в голову, в каждую щель, каждую трещину, которую я пыталась закрыть. — Но мне нравится твой страх. Он придаёт остроту нашему разговору. Я почувствовала, как его слова словно проникли в меня, заполнили меня, как ядовитая вода, заползающая в трещины стеклянного сосуда. Его голос был шелковистым, мягким, но в нём была скрытая сила, от которой становилось холодно. Он наслаждался этим моментом, этим осознанием, что я здесь перед ним, уязвимая и беспомощная, что он видит мою слабость и чувствует её, как нечто осязаемое. Я знала, что если позволю ему затянуть меня в эту игру, если позволю ему насладиться моим страхом, то всё будет кончено. Но его слова проникли в моё сознание, как яд, разъедая мою решимость. Я ощущала себя, как на краю пропасти, и шаг назад мог бы спасти меня, но мои ноги не слушались, а всё внутри требовало остаться, доказывая, что я не боюсь. Он знал, что он может меня сломать. Он видел это в моих глазах, слышал в моём голосе. И именно это его забавляло, заставляло его улыбку становиться шире, а взгляд — более острым. Его серебристые глаза были как ледяные капканы, которые уже захлопнулись, и я была их жертвой, беспомощной, дрожащей, но ещё пытающейся вырваться. Лёгкий скрип двери, и я резко повернула голову. В зале появилась женщина. Её шаги были медленными, как у марионетки, которую небрежно ведут за ниточки. Я вгляделась в неё, пытаясь понять, почему её силуэт показался мне таким знакомым. Она была одета в простое, серое платье, безликое и тусклое, почти сливающееся с мраком комнаты. Волосы, некогда густые и блестящие, теперь висели тусклыми прядями, скрывая половину лица. И тогда я поняла. У меня перехватило дыхание. Это была Гульнара. Гульнара. Она не была похожа на себя. Её некогда прекрасные карие глаза были потухшими, безжизненными, как две чёрные пустоты. На лице не было ни намёка на выражение, только мёртвая маска покорности. Я не могла поверить своим глазам. Передо мной стояла женщина, которую я знала как яркую, красивую, гордую, опасную и подлую… А теперь она была просто оболочкой, как кукла, лишённая воли и души. Что он сделал с ней? Гульнара подошла ближе, и я увидела клеймо на её плече — яркое, уродливое пятно, которое выделялось на её бледной коже. Буква «А». Метка. Клеймо собственника. Мой желудок сжался в болезненный узел, и меня чуть не стошнило. Я пыталась не думать о том, что это значит, но вид этой метки кричал громче любых слов. Она держала в руках графин, наполненный тёмно-красной жидкостью, похожей на вино. Но я понимала, что это кровь. Её пальцы дрожали, но движения были точными, отточенными, как у хорошо настроенного механизма. Она подошла к трону Асморона и, опустившись на колени, протянула графин, склоняя голову так низко, что её волосы касались пола. Я видела, как её плечи дрожат, и хотела закричать, спросить её, что произошло, но не могла вымолвить ни слова. Я будто оцепенела, наблюдая за этой безмолвной трагедией. Асморон взял графин, не глядя на неё. Отпил глоток, и его губы изогнулись в довольной усмешке. Он смотрел на меня, а не на неё, как если бы хотел увидеть мою реакцию. А я могла только смотреть, как Гульнара стоит на коленях перед ним, опустив голову, словно ожидая приговора. И вдруг он её пнул. Резко, с такой силой, что её тело дрогнуло и откатилось на несколько сантиметров назад. Гульнара не издала ни звука, просто снова опустила голову, как будто это было естественно, как будто она привыкла к этому. Мои глаза расширились от ужаса, а в груди что-то больно сжалось. Как он мог так с ней поступить? Как она могла это терпеть? — Пошла вон, — произнёс он, голос был низким, ленивым, словно он не придавал этому никакого значения. Будто бы говорил не с человеком, а с вещью. Гульнара, не поднимая головы, медленно поднялась на ноги и ушла, так же молча, как и вошла, скользя по полу, как тень. Асморон усмехнулся. Он снова посмотрел на меня, его глаза сверкали хитростью и холодным наслаждением. — Гульнара, даааа, это она. Значит, ты её узнала? — произнёс он с таким тоном, будто говорил о погоде. Я видела, как его губы искривились в саркастичной усмешке. — Теперь она моя игрушка. Моя собственность. Она отдала мне свою душу, и теперь она лишь оболочка, выполняющая приказы. Кстати…кажется она доставила тебе много неприятностей. А ты ее жалеешь. Дурацкая эмоция – жалость. А вот я не жалею. Я использую то, что мне дали по доброй воле. Впрочем я так же использую и то, что отнял сам. Насильно. У меня перехватило дыхание. Его слова звучали как удар, разрушающий всё, что осталось от надежды. Он был доволен, он наслаждался этим зрелищем, и это было самое жуткое. — Ты… Ты сломал её, — прошептала я, едва чувствуя собственный голос. Он был чужим, слабым, полным отчаяния и ужаса. Асморон лишь усмехнулся и сделал ещё один глоток из графина, налаждаясь вкусом. Его глаза сверкнули, и я увидела в них какое-то тёмное, жуткое веселье. — Она отдала свою душу по своей воле, — проговорил он, медленно и чётко, словно смакуя каждое слово. — И теперь она принадлежит мне целиком. Ты понимаешь, что это значит, Лана? Это значит, что я могу делать с ней всё, что захочу. Как и с тобой, если ты все таки готова заключить сделку. Я не могла дышать, не могла думать. Всё, что я чувствовала, — это ледяной ужас, который пронзал меня насквозь. Я смотрела на него, не веря своим ушам, и пыталась понять, что он задумал, к чему он клонил. Но в его глазах я видела лишь бездну, чёрную, бездонную, готовую проглотить меня целиком. Он поднялся с трона, и тени вокруг него зашевелились, словно ожили, как змеи, которые готовы сжать тебя в кольцах. Он не торопился, не делал резких движений, как если бы знал, что я не смогу убежать, что я уже поймана, что я — его. Грация хищника, танцора, убийцы. Красота заставляющая дрожать от ужаса. Асморон не был просто демоном. Он был страхом, который жил во мне, и который теперь обнажился передо мной, заставив осознать, насколько я уязвима. И когда он подошёл ко мне, его глаза снова сверкнули, как осколки зеркала, и в этом свете я увидела только своё собственное отражение — испуганное и потерянное. Демон наклонился ко мне, ближе, и я почувствовала, как его дыхание коснулось моего лица. Тёплое, едва уловимое, но от него меня пробрала дрожь. — Теперь ты боишься меня еще больше, Лана? — прошептал он, и я услышала, как его голос разнёсся по залу, обволакивая меня, как шелковый шлейф. — Так и должно быть. Потому что теперь ты знаешь, что со мной шутки плохи. Я могу сломать тебя, как сломал её. Но можешь не бояться. Пока я нахожу тебя забавной. Его голос был настолько мягким, что от этого становилось ещё страшнее. Он говорил это так, словно обещал не причинить боль, но в этом обещании была скрытая угроза, как когти, спрятанные в лапах хищника. — Бояться стоит только того, что ты скрываешь от самой себя. Я пыталась ответить, но слова снова застряли в горле. Асморон знал, что он держит все карты, что я здесь всего лишь его пешка, и мне некуда бежать. И я чувствовала, как этот страх — страх перед ним, перед Вахидом, перед тем, что меня ждёт дальше — заполняет меня, как тёмное, холодное море, которое накатывается волнами, одна за другой, всё сильнее и сильнее.