Глава 20

Они и раньше жили с Севой как будто не вместе. Рядом, но каждый своей жизнью. И только теперь, после его ухода, Вера ощутила настоящее одиночество. Не свободу, а именно одиночество. Возможно, это ощущение было связано с отсутствием Яниса, но эту мысль Вера гнала подальше. Она пыталась вообразить свой дальнейший жизненный путь, но пока что ничего четкого не получалось. Да и чего планы строить. Нужно сначала с бывшим мужем разобраться. Ряшин себе не изменял. Развестись согласился, вот только время никак не мог найти, чтоб заявление на развод подать. Еще и зарядку от ее телефона забрал. То ли по ошибке, то ли специально. Поначалу Вера не придала этому значения — на работе у нее имелось запасное зарядное устройство. Но, как назло, на нем подломился провод, и теперь толку от него не было никакого.

Посмотрев в экран почти севшего телефона, Вера встала из-за стола и заглянула в открытую дверь кабинета Гущинского. Захар тоже сегодня задержался. В офисе они остались вдвоем.

— У тебя есть зарядка для телефона?

— Здесь нет. Только дома.

— У тебя хоть дома. А я вообще без зарядки, — разочарованно вздохнула Вера.

— Сломалась?

— Рабочая сломалась, а домашнюю Севка забрал. Наверное. Больше ей некуда деться.

— Ясно, — скупо отозвался он и поднял на нее взгляд. Вроде бы хотел еще что-то сказать или спросить, подбирая слова.

— Мы разводимся. В субботу он ушел, видимо, прихватив мою зарядку, — объяснила Вера, не собираясь делать из своего разрыва с мужем секрет. Рано или поздно Гущинский все узнает.

— За тебя порадоваться или посочувствовать?

— Порадуйся.

— Тогда я за тебя рад, — по-доброму усмехнувшись, сказал он.

Вера рассмеялась. Гущинский отложил документы и отодвинулся от стола.

— Я ужасно голоден и хочу заехать куда-нибудь поесть. Составишь мне компанию?

— Я еще не все закончила, что хотела, — посомневалась она, хотя была не против и уже изрядно проголодалась.

— Поехали. Ты и так уходишь позже всех.

— Ладно, — согласилась, не узрев в предложении Захара ничего необычного. Им часто приходилось обедать или ужинать вместе. За едой они, как правило, обсуждали какие-то рабочие вопросы. Им и сейчас было о чем поговорить после ее повышения.

Вера навела порядок на столе, выключила компьютер и позвонила Риде с рабочего телефона. Сообщила, чтоб та не теряла ее, поскольку у нее проблемы с сотовым. Подруга несколько раз пыталась с ней связаться, но ответить было уже невозможно. Если сегодня не успеет купить зарядку, то придется сделать это завтра до работы. А вообще, у нее еще хранилась смутная надежда отыскать зарядное устройство дома. Вдруг она зря на Севу наговаривает. Надо еще раз обшарить все ящики. Возможно, это Наталья Георгиевна куда-то его засунула.

Договорившись, где поужинают, они двинулись в условленное место каждый на своей машине. Употреблять алкоголь Вера не собиралась. Хотела лишь поесть, проведя время за приятной беседой, а потом поехать домой и улечься в постель. От Захара она отстала лишь на несколько минут, но, пока доехала, он уже поднялся в ресторан и занял столик. Они не раз здесь обедали. Это было привычное для них место, где к хорошей еде прилагался прекрасный вид на город с высоты птичьего полета. В выходные свободных столиков здесь не найти, но в будний день им повезло. Чувствуя, как жажда иссушила горло и язык, Вера выпила стакан воды и принялась изучать меню.

— Извини, но Сева полный идиот, — ожидаемо высказался Захар.

— Не извиняйся. Я и так это знаю. И все же мне есть, за что его благодарить. Если бы он был хорошим мужем, я вряд ли стала бы хорошим архитектором, — ровно произнесла она, не отрываясь от списка блюд. Сегодня ей не хотелось пробовать ничего нового и оригинального, поэтому Вера искала что-нибудь простое, понятное и сытное.

— Как одно связано с другим?

— Если бы Сева претендовал на мое внимание, у меня бы не было времени работать.

— Надеюсь, вы все решите мирно, — искренне пожелал Гущинский.

— Не знаю. Он ушел в субботу. Договорились завтра заявление на развод подать, но, по-моему, он еще помотает мне нервы. Все эти бюрократические заморочки меня пугают больше, чем сам развод.

— У меня есть знакомая, которая может помочь сделать все без заморочек. И без Севы. Я правда давно с ней не связывался. Сначала созвонюсь, узнаю все, а потом дам тебе ее контакты.

— Ты меня очень выручишь, — благодарно сказала Вера и приготовилась сделать заказ.

Но в это время Захару кто-то позвонил. Он ответил на звонок, извинился, что на минуту вынужден ее оставить, и вышел. Вера не стала ничего заказывать без него, сообщив подошедшей официантке, что еще не определилась с выбором.

Однако Гущинский не вернулся ни через пару минут, ни через пятнадцать. Ожидание стало Веру напрягать. Давя в себе растущее раздражение, она в который раз обежала взглядом заполненный гостями зал и обомлела, увидев Майера. В ту же секунду до нее дошел смысл происходящего: и внезапное появление Яниса, и долгое отсутствие Захара — не просто совпадение.

Янис подошел к ней и уверенно сел за столик.

— Где Захар? — спросила Вера, быстро справившись с мгновенной оторопью.

— Я точно не знаю.

— Что ты с ним сделал?

— Вежливо объяснил, что мне не нравится, когда кто-то пристает к моей женщине. Только и всего. Он понял меня правильно и, наверное, поехал домой, — простодушно ответил Янис, умолчав о том, что в тот момент, когда он «просил» Гущинского больше не подходить к Вере, тот висел вниз головой с крыши высотки. Мало кто спорит в таких случаях. Вот и Гущинский не спорил.

— Заметь, я даже не спрашиваю, как ты здесь оказался и как меня нашел.

— Правильно. Тебе не идут глупые вопросы. Если я захочу тебя найти — я найду. Меня жутко раздражает, что такая глубокая женщина, как ты, ведет себя так поверхностно. Я пока ничего с ним не сделал. Но если он еще раз к тебе приблизится, на сто первый километр его вывезу и даже землей присыпать не буду. Я обещал михрютку твоего не трогать, но за других я тебе ничего не обещал. Никто к тебе не подойдет, Вера. Даже не думай, что я это позволю.

Вера почувствовала, как краска сошла с ее лица.

— Мы вместе работаем. Он мой начальник, ты это прекрасно знаешь. Это рабочий ужин.

— Досадно, конечно. Ты должна была думать об этом раньше. Ей-богу, Вера, когда ты жила с мужем, мне было спокойнее!

— Ты каждого вот так будешь куда-нибудь... вывозить?

Янис пожал плечами.

— Буду. Если понадобится. Представь, какая сила у тебя в руках. Все от тебя зависит. Хочешь — с лица земли сотру. Хочешь — построю. Только скажи.

Вера промолчала, нервно комкая в руках салфетку.

— Если бы ты хоть немного уделяла мне внимание, я бы так не злился на ваше свидание. Я бы, может, даже не заметил, что сегодня ты ужинаешь с кем-то другим, — обманчиво мягким голосом произнес Янис и сжал ее ладонь.

— Да ладно, не заметил бы он... — саркастически усмехнулась она и вырвала свою руку из его руки.

— Тебе потрахаться не с кем? Я весь в твоем распоряжении. Только скажи «да», и я до смерти тебя затрахаю.

— О, да. Вот до смерти ты можешь, до смерти — это про тебя. Хорошо, мы все равно сидим здесь. Вот и проведем вместе время, как ты хочешь.

— Нет. Я не хочу здесь. Хочу быть наедине с тобой, так с казать, в более интимной обстановке.

— Где? — спросила, уже зная ответ.

— У меня.

— Нет.

— Хочу всю ночь.

— Нет.

— Я не так много прошу. Пожалуйста, Вера.

Она подумала. Помолчала, глядя на свои руки.

— Хорошо, я пойду с тобой. Ты же понимаешь, что просто вынудил меня. Это не то, чего я хочу на самом деле.

— Естественно. На самом деле ты хочешь, чтоб меня черти на костре зажарили. Но для меня это не имеет значения.

Вера молча поднялась со стула, взяла сумку и направилась к выходу. Покинув ресторан в сопровождении Майера, она направилась к машине, предупредив, что поедет на своей. Янис согласился, махнул Косте и уселся в ее «БМВ».

— Когда ты вернулся? — спросила, выезжая с парковки.

— Сегодня.

Удовлетворившись его ответом, Вера замолчала, и Майер воспользовался ее притихшим состоянием, чтобы успокоиться. Он совсем не так представлял сегодняшний вечер. Не этого хотел. Но надеялся, что они проберутся сквозь привычные тернии уж если не к звездам, то хотя бы к постели.

Словно по молчаливому согласию оба решили с разговорами подождать до дома, переваривая свои эмоции. Как только переступили порог квартиры, Вера тут же поддалась праведному гневу:

— Мне хватило обвинений Ряшина в том, что я шлюха, что с тобой сплю. Если ты посмеешь еще хоть раз сказать мне что-нибудь такое... даже просто намекнуть... я не знаю, что... но я что-нибудь с тобой сделаю, — процедила сквозь зубы.

— Прости. Я разозлился.

— И поэтому нес такую чушь? — Выпутавшись из шарфа и пальто, она сунула ворох верхней одежды Янису в руки и рванула на кухню, потерявшись в собственных ощущениях.

Встреча с ним оказалась большим сюрпризом. Она не ожидала его увидеть. Не знала, что он уже в городе. Когда увидела, сердце трепыхнулось и в груди полыхнуло жаром. Она очень остро это почувствовала, но его слова вызвали озноб. Будто ледком кто-то прошелся по коже. И как соединить в себе и этот жар, и этот лед, Вера совершенно не представляла. Майер обладал потрясающей способностью убивать на корню едва зарождающееся взаимопонимание. Только она мысленно даст ему шанс, только подумает о возможных с ним отношениях, он обязательно вытворит нечто такое, что откатывает ее обратно.

Янис глубоко вздохнул и убрал вещи в шкаф. Раздевшись, пошел за ней, найдя ее в гостиной у окна. Вера стояла, обхватив себя за локти, вся собранная и напряженная.

— Мне тебя не хватало, — признался он. — Я хотел тебя видеть. Не смог дозвониться. Приехал домой, тебя там не оказалось.

— Я ни на чьи звонки ответить не могу. Сева забрал мою зарядку, а рабочая сломалась. У меня телефон сел.

— Так и быть, я подарю тебе зарядку. Можешь взять в кухне, в первом ящике.

— Тебе Рида сказала, где я?

— Нет, — ответил он, но Вера ему не поверила.

Чуть задев его плечом, она обогнула барную стойку, выдвинула крайний ящик, сразу обнаружив там то, что обещал ей Янис. Подключив телефон в розетку на рабочей поверхности кухни, она не удержалась и съехидничала:

— Мне тоже тебя не хватало. Никто не блокировал мои счета, не грозился убить моего мужа. Прям не по себе было. А теперь все нормально. Ты снова разговариваешь в приказном тоне, навязываешь свои желания, срываешь меня с ужина... Я снова оказываюсь не там, где хотела... Да, теперь все хорошо — мое чудовище снова рядом.

Янис слегка улыбнулся:

— Вот видишь, как здорово. Жизнь сразу играет другими красками.

— Угу, — гмыкнула она. — Переливается. Всеми цветами радуги.

— Не надо мне говорить про рабочий ужин и чисто рабочие отношения с начальником. Не тот ли это Захар Гущинский, который раньше был в тебя влюблен и даже пытался за тобой ухаживать? Давно. Еще до твоего замужества. Этот? Разведен. Детей нет. Последние полгода не замечен в постоянных отношениях. Не странно ли, что он пригласил тебя на ужин как раз после того, как ты своего михрютку из дома выпроводила. Наверное, я все же ошибаюсь. Захар и не знает, что ты разводишься, ведь так? Ты слишком часто упоминала его фамилию, — как бы подытожил он.

— Часто? — переспросила она. — Два раза...

— Этого достаточно, чтобы мне захотелось узнать о нем поподробнее.

— Майер! Я буду делать все, что я хочу и с кем хочу! Обедать, ужинать, общаться, работать, отдыхать... и даже трахаться я буду с тем, с кем хочу!

— Конечно, — спокойно сказал он. — Я твою свободу никак не ограничиваю.

Вера воззрилась на него в полнейшем удивлении, потом расхохоталась. Не оттого, что было смешно. От абсурдности его слов.

— Я же говорил, — пояснил он, — тебе можно все. Обедай, ужинай, трахайся, как ты говоришь, с кем хочешь. Тебе можно. Им с тобой — нельзя. Я не ограничиваю твою свободу. Я буду ограничивать свободу тех, кто попытается отнять тебя у меня. Я к тебе никого не подпущу. И, кстати, раз михрютка уже не считается твоим мужем, его это тоже касается.

— Ты не должен его трогать, — тихо сказала она.

— Почему это? — спросил Янис. Не потому, что его заботила судьба этого придурка. Его заботила Вера. Ее выражение лица. Он уже видел эту тень в ее глазах, но не смог разгадать. Сейчас она вот так же смотрела на него — с какой-то мучительной далекой болью. С какой-то невыносимой тяжестью.

Вера снова ухватила себя за локти, будто боялась рассыпаться.

— Потому что он хоронил твоего сына.

— Что ты сказала? — замерев, спросил он.

Вера сглотнула подкативший к горлу ком. Говорить было невероятно трудно. Но назад ходу нет. Она понимала, что теперь придется рассказать обо всем от начала и до конца, хотя этим разговором она ни много ни мало разрешает памяти быть. Признает, что ее жизнь туго сплетена с жизнью стоящего напротив человека, и, что бы ни происходило впоследствии, они друг другу не чужие.

— Как ты знаешь, я вышла замуж за Ряшина потому, что была беременна, — медленно начала она. Говорила негромко, но в полной тишине каждое произнесенное слово слышалось отчетливо. — Но забеременела я от тебя. В ту самую ночь.

Майер сразу вспомнил тот разговор, когда Вера обмолвилась, что их с Севой ребенок умер. Все вопросы о такой семейной трагедии, как их ни задай, будут бестактными. Ни тогда, ни позже он не посмел лезть к ней в душу и не выяснял ничего, кроме того, что она сама ему поведала.

— Твой умерший ребенок, про которого ты мне тогда рассказала...

— Да, — бесцветно подтвердила Вера, — он от тебя. Я выносила твоего ребенка. И родила...

Ее слова саданули жаром меж лопаток и веревочной петлей обвились вокруг шеи. Майер поднял руку к горлу и распустил узел галстука. Стянув его с себя, бросил на барную стойку, но тот змейкой соскользнул с гладкой поверхности и упал на пол.

Вера подняла галстук и села на высокий стул, сложив руки на столе.

— Беременность была тяжелая. Сложные роды... Малыш не выжил... Наш сынок прожил столько, сколько длилась наша связь. Одну ночь... И ушел.

В комнате наступила глухая тишина. Вера пристально смотрела в стол, словно пыталась вычитать для себя что-то в мраморном узоре. Лицо ее было бледно и невозмутимо — точно застывшая гипсовая маска.

— А недоумок твой... он знал, что ребенок не от него? — Янис наконец сдвинулся с места и тоже сел за стол. Теперь они сидели рядом, напротив друг друга, разделенные лишь узкой столешницей.

— Конечно, — ответила она, провела рукой по волосам и до боли знакомым жестом перекинула кудри на одно плечо. — Я с ним даже не спала. Это не мог быть его ребенок. Ни чей. Потому что до тебя у меня никого не было. Думаю, ты это понял.

— Когда я это понял, было поздно рассуждать о твоей девственности.

— Он пытался узнать, кто отец, но на его вопросы я отвечала, что с отцом ребенка я удовлетворяла свое любопытство, и он не стоит даже упоминания. В общем-то, так оно и было, — невесело усмехнулась. — Ряшина бесил такой ответ, но ничего другого я сказать ему не могла. Я не знала твоего имени и к тому моменту даже не помнила лица. Представь, каково это — носить ребенка от того, чьего имени ты не знаешь, а лица не помнишь... Я до последнего ходила на занятия. Даже академ не брала, не понадобилось. Родила в начале лета, а потом...

Она надолго замолчала, смотрела вниз, и Майер понял, что она борется со слезами.

— Почему ты потом не развелась?

Вера пожала плечами:

— Не знаю. Разве это могло иметь для меня значение? Вообще не имело. Брак, муж... Все плыло стороной, как бы мимо меня. Я погрузилась с головой в учебу, начала работать... только бы ни о чем не думать.

Вера слезла со стула и налила себе воды. Чтобы смочить пересохшее горло и набраться сил для дальнейшего разговора. Все сказанное теперь отражалось в глазах Яниса, и это мешало ей говорить спокойно. Мешало дышать.

Сделав несколько глотков, она поставила стакан на стол и снова села, опустив взгляд.

— Потом я захотела родить и стала с ним спать. Думала: зарастет эта рана, заполнится в душе эта пустота. Не вышло... Потом мы несколько раз делали ЭКО... Ничего не получилось. Родить я не могу. И спать я с ним перестала, потому что бестолку.

— Зачем тогда ты пьешь таблетки? — спросил Янис, помня, что она пьет противозачаточные.

Вера помолчала мгновение и подняла на него блестящие глаза.

— Я тебе соврала. Я их не пью. Не очень был подходящий момент, чтобы рассказывать новому любовнику, почему мы можем не предохраняться. Какое-то время она сидела безмолвно и бездвижно. Впрочем, так же сидел и он.

— Слова твои... — заметно волнуясь, заговорила она, — что ты много для меня значишь... Да, много. Я через всю жизнь пронесла ощущение тебя. Знаешь, каково это — гроб для младенца выбирать? Памятник... шрифт, которым будет написано его имя... вдавленные должны быть буковки или выпуклые... Я часть себя тогда похоронила. Как, теперь видя тебя, не думать о ребенке? Как не вспоминать эту боль? Как не представлять... Дня не проходило, чтоб я не спрашивала себя...

— Спроси меня, — сказал он, оборвав ее, и у Веры перехватило дыхание.

Она как-то вздрогнула всем телом и оттолкнулась от стола.

— Зачем ты спрашиваешь себя? Спроси меня.

— Мне надо умыться. Я приду, и мы договорим.

Вера поспешила в ванную, но перед этим сняла брюки и блузку, натянув на себя рубашку Яниса, первую, что попалась под руку в гардеробе. Затем тщательно умылась, смыв с себя всю косметику. Приложив полотенце к лицу, она вдруг поняла, что не может дышать. Отбросила его, но вдохнуть так и не получалось. От нехватки кислорода в глазах потемнело. Не только в глазах — потемнело в груди. И эта ледяная чернота, поднимаясь снизу от солнечного сплетения, наползала на легкие, перекрывала и речь, и дыхание. Казалось, если она дойдет до горла, то у нее остановится сердце. Оно остановится, перестанет биться...

— Вера, дыши, — голос Майера рассеял темноту вокруг.

— Не могу, — заплакала она. Пыталась сделать вдох, но у нее не получалось. Легкие будто превратились в камень. — Не могу...

— Дыши, родная, дыши... — Он крепко прижал ее к себе, чувствуя и слыша ее судорожные рыдания. — Все пройдет.

— Не пройдет, — заливаясь слезами, вдохнула еще раз. И еще. Глубже, глубже... И поняла, что дышит, когда почувствовала его запах. — Оно не проходит... Я так хотела, чтобы ты ушел... оставил меня в покое... Думала, если ты уйдешь, все исчезнет. Я снова все забуду. Ты уйдешь и заберешь все с собой. Но оно не исчезает... не проходит... даже когда тебя нет рядом, оно не проходит...

— Я рядом, Вера, я с тобой.

— Ага, явился... весь такой самоуверенный, успешный... и тебе кровь из носа нужна Вера... А где ты был, Янис, когда умирал твой сын?

— Вера...

— Знаю! — всхлипнула она, утыкаясь ему в шею. — Знаю, что сейчас ты скажешь... Что не знал о ребенке и все такое... И будешь прав... Логика на твоей стороне, но я тебе говорю о чувствах! О том, что я чувствую! О том, что это ты должен был быть рядом, ты должен был все пережить вместе со мной!

Майер хорошо знал, что делать, когда Вера ругалась с ним, хамила, когда язвила или отталкивала, но он понятия не имел, что делать, когда Вера плакала. Тем более она уже не просто плакала, а рыдала навзрыд, сотрясаясь всем телом, и несла какую-то чушь о том, какая она размазня.

— Ты делаешь меня слабой... рядом с тобой я превращаюсь в манную кашу... я ничего не могу, ничего не соображаю, когда ты рядом...

Не разжимая рук, Янис приподнял ее, перенес в спальню и утянул за собой на кровать. Улегся вместе с ней и сжал так, что она перестала шевелиться, говорить и даже плакать перестала. Лишь вздрагивала, опаляя его шею прерывистым горячим дыханием. Вместе они надолго провалились во временную яму, где время отсчитывалось лишь ее всхлипами, которые становились все реже. Утихали. Потом утихли вовсе. Очнулись одновременно. Было темно. Тяжело и душно.

Майер приподнялся на локте и взглянул на Веру.

— Ты как?

— Плохо, — прошептала она.

— Завтра станет легче.

— Не станет. Это не про меня. Я не умею выворачиваться наизнанку. Завтра мне будет еще хуже.

— Значит, завтра и мне настанет совсем п*здец.

— Думаю, да. — Она засмеялась, вернее, выдала нечто похожее на смешок.

Янис не смеялся. Понятно, что завтра Вера будет клясть себя за слабость, будет заново наращивать броню и с двойным рвением отталкивать его, демонстрируя, что совсем в нем не нуждается.

— Ты что-нибудь хочешь? Что мне сделать?

— Пить хочу, — попросила Вера. — Чай. Крепкий и сладкий.

— Я принесу.

— Только не включай свет.

— Хорошо.

Он пошевелился и, преодолевая легкую боль в затекших мышцах, поднялся с кровати. Спальня была погружена в темноту, но не в такую, чтобы можно было обо что-то запнуться или не суметь найти дверь. Ночник включать не стал, как Вера и просила.

Завтра она придет в себя, снова станет сильной и несгибаемой, но ту Веру, которую он увидел сегодня, он не забудет никогда.

Пока Янис наливал чай, Вера заснула. Он понял это, едва переступив порог спальни. Стояла такая безмятежная тишина, какая бывает только в комнате с глубоко спящим человеком. Он не стал Веру тревожить. Тихо поставил кружку на прикроватную тумбочку, шире распахнул шторы и укрыл ее одеялом, стянув его со своей половины кровати. Оставив дверь открытой, он ушел.

Приняв душ, в спальню не вернулся. Переоделся в удобную одежду и двинулся на кухню. Телефон, оставленный на столе, высветил несколько пропущенных звонков от брата. Янис подумал было не отвечать, потому что совсем не хотелось разговаривать. Но потом все же набрал его номер, хоть час был и поздний.

— Янис? Все нормально? Ты не позвонил, — обеспокоился Даниил.

— Все нормально. Я дома, — заверил он, вытаскивая из шкафа бокал под виски.

— Как добрался?

— Хорошо. Ты как?

— Только вышел, устал, как собака. Еду домой. Хочешь, заеду к тебе?

— Не надо. Я тоже устал. Сплю уже.

Насыпав льда в бокал, утопил его в белом роме, выключил свет и, захватив с собой бутылку, переместился в гостиную. Сейчас ему требовалось побыть одному, требовалось время подумать.

Майер откинулся на спинку комфортабельного итальянского дивана, обитого мягкой кожей, уложил ноги на стоящий рядом журнальный столик и сделал глоток рома, прислушиваясь к легкому перезвону кубиков льда в бокале. Хотелось напиться. Вот так вот буквально до потери памяти напиться, чтоб хоть на время ничего не чувствовать. Но завтра ему нужна трезвая голова и нужен острый ум, не замутненный похмельем. Говорят, сердце не может болеть. Сердце ведь просто мышца, гоняющая по венам кровь. Но оно болело. Ныло, четко там, в левой стороне груди. Он потерял, даже не зная о своей потере. Была в этом какая-то неизбежность. Ощущение чего-то страшного, холодного, что совершенно обессиливало. Всю жизнь... всегда... все время он считал, что тогда принял самое правильное решение. Отпустить. Не искать. Забыть. Чтоб и она забыла. Он мог легко ее найти, но не искал. А теперь ее слова невыносимой тяжестью давили на его плечи. Легли глыбой, которую он должен сбросить с себя сам. Одним неимоверным усилием. Взять и сбросить. Сам.

Вера не врала. Он не сомневался в ее словах — такое невозможно придумать. Ему сразу стало ясно, откуда ее неприятие. Откуда такая непримиримость, такая ненависть в глазах и такой отпор. Все, что она говорила, было ему понятно и как-то до жути странно перекликалось с его собственными ощущениями. И про незаживающую рану, и про пустоту... У него тоже есть такая рана. То, что до сих пор не давало ему спокойно жить. Смерть отца.

Смерть отца — не просто горе. Не просто состояние, когда тебя с малых лет оставляют сиротой, лишая отцовской любви, лишая радости. Тогда он видел саму смерть — как отца убили. Видел, но не помнил. В памяти остались только звуки выстрелов и оглушающая потом тишина. Все заволокло туманом, который с годами сгустился в кромешную темноту. Но смерть там была. Она коснулась его своим ледяным дыханием, смотрела ему в лицо. Он вдохнул ее, когда тряс папу, пытаясь его поднять и увести домой, и это осталось в нем навсегда. Осело куском льда в самой середине груди. Всю жизнь он чувствовал этот холод и всегда ему казалось, что если найдет убийцу, то растает этот лед, исчезнет пустота, срастутся края разорванной души.

Он пытался все вспомнить, посмотреть, что там за этой черной ширмой, но при малейшем напряжении детская память будто рассыпалась на кусочки. Возможно, он тоже не хочет чего-то вспоминать, чтобы не столкнуться с чем-то более страшным. Но что может быть страшнее, чем смерть отца на глазах у ребенка?

Когда мать забрала его с улицы и привела домой, он посмотрел на себя в зеркало. Она, видимо, оставила его на минуту, чтоб принести чистую одежду. До сих пор помнил тот слепящий свет в прихожей. Такой яркий и невыносимый, что до слез резало глаза. Он был в крови. Весь в крови отца. Руки по локоть, кофта на груди и даже лицо. Спазм сжал горло, и Янис онемел. Замолчал на два года. Два года ни слова не говорил. До одного случая.

Мать тогда жила уже с новым мужем, а они с Даней только-только пошли в школу. И взялся отчим вдруг Даню воспитывать. То ли буквы брат не хотел учить, то ли цифры складывать. Словно в замедленной съемке Янис увидел, как замахивается он на Даню, как Даня от страха жмурит глаза, вжимая голову в плечи... и вопль. Дикий, нечеловеческий вопль Янис услышал и понял, что кричит он сам. Орет дурниной, чтоб отчим не трогал брата. Но и криком дело не закончилось. Янис был мал, напуган, но все равно бросился на мужика и впился зубами ему в руку. Что он мог еще сделать? Только укусить. Он впился зубами, да так, что кожа хрустнула и во рту появился вкус крови. Как зверь... звереныш. После этого происшествия его отправили к бабушке, вскоре и Даня к нему присоединился, потому что разделить их было нельзя. Невозможно. Три раза братишка сбегал к нему из дома, а потом остался вовсе.

Янис всегда защищал брата. Даня только с виду громкий и грозный, но брат не сможет ответить злом на зло. Поэтому Янис делал это сам — расчетливо, холодно, методично. Кто-то из них должен был стать зверем, чтобы суметь защитить обоих. А, как известно, зверь, выпущенный на свободу и единожды попробовавший вкус крови, всю жизнь будет рвать глотки всем неугодным тварям, до которых будет в состоянии дотянуться.

Янис точно знал, как выглядит мир наизнанку. Все было. И памятники, и буковки... Все было, когда организовывал похороны сестры. Пока все грустили, оплакивали девочку, каждый день умываясь слезами, он делал простые вещи — заказывал, оплачивал, договаривался, сам следил, чтоб все сделали как положено. Потому что он мог, а другие нет. Так у них было заведено. Такой он с детства. Если с малых лет руки в крови по локоть, другим быть не можешь.

Он тоже пронес ощущение Веры через всю жизнь. Вера так и осталась с ним, вписавшись в историю его семьи, в историю с сестрой. Каждый раз, как малую вспоминали, где-то позади всего мелькала Вера — память сразу выдавала ее образ.

Янис плеснул в бокал еще рома. Лед давно растаял, но идти за ним на кухню не хотелось. Даже шевелиться совсем не хотелось, но он достал из пачки сигарету, прикурил и снова откинулся на диван. Сначала он слышал только свое дыхание, потом услышал ее шаги. Вера обошла диван, белеющим пятном проплыв по темной комнате и села рядом.

— Чего не спишь? — спросила она.

— А ты чего?

— Не знаю. Проснулась. Тебя нет.

Проснувшись, Вера обнаружила, что в спальне находится одна. Чай, стоящий на тумбочке, давно остыл. Постель тоже была холодной. Она поворочалась, пытаясь уснуть, но не смогла. Раньше не могла спать, когда он был рядом, теперь не могла заснуть без него.

— Как ты его назвала?

— Антон. — Потянулась к руке Яниса, лежащей на подлокотнике дивана, и взяла из его пальцев зажженную сигарету.

— Почему?

— Просто. Антошка. Тоша.

Майер смотрел, как Вера медленно затянулась, держа сигарету у самых губ. Кончик ее рубиново полыхнул, пока она делала затяжку, и чуть угас.

— Я бы никогда не оставил своего ребенка, если бы знал. Неважно, что было бы с нами, но своего ребенка я бы не оставил никогда, — сказал он и сделал глоток рома.

— Ты тоже знаешь, каково расти без отца. Хорошо, что у вас есть мама.

— Я с ней не общаюсь. Практически.

— Почему?

— Не знаю. Не могу.

— Вы в ссоре?

— Нет.

— А Даня?

Она поднесла сигарету к его губам. Он глубоко затянулся и ответил после того, как выдохнул дым:

— Даня не оставляет попыток воссоединить семью. Регулярно таскает меня к матери. Иногда я засовываю свои чувства в задний карман и иду. На полчаса меня хватает, а потом снова три месяца тишины, а то и полгода. Скоро у нее день рождения.

— И ты, наверное, уже запланировал на этот день кучу дел, чтобы быть занятым по горло.

Майер усмехнулся, и Вера поняла, что угадала.

— Не планируй ничего на этот день. Да-да. Не планируй ничего важного. Иначе этим же утром тебе придется раскидывать дела, рассылать людей с поручениями... Потому что ты вспомнишь, что она твоя мать и она у тебя одна. Опять засунешь свои чувства на полчаса куда-нибудь подальше, купишь огромный букет цветов и поедешь к ней, чтобы поздравить с днем рождения. Правда же? Ведь так и будет?

Кажется, он едва заметно кивнул.

Потом улыбнулся:

— Именно в этом прелесть наших с тобой отношений. Ты совершенно правильно меня воспринимаешь, Вера. Мне не надо быть ни лучше, ни хуже

— я такой, какой я есть. Все, что ты думаешь обо мне, все так и есть. И тебе не нужно жить со мной десять лет, чтобы узнать, на что я способен.

— Угу, еще бы знать, на что ты не способен. Это тоже важно.

Майер резковато засмеялся и промолчал.

— Что ты пьешь? — спросила Вера, так как в темноте этикетку бутылки было не разобрать.

— Белый ром.

— Кстати говоря... — взяв стакан, сделала большой глоток, — ты оставил меня без ужина.

— Хочешь есть?

— Нет. Не смогу.

— Зато выпить можешь, — усмехнулся он.

— Выпить я всегда могу. — Как бы в подтверждение своих слов, отпила еще, вернула ему стакан и сдвинулась на край дивана, чтобы дотянуться до пепельницы на столике. — Знаешь, когда я поняла, что ничего не закончится? — проговорила тихо и остановилась, вроде как и ему давая время вспомнить, и себе паузу для еще одной затяжки. — Когда мы ездили на обмеры... потом ты отвез меня к бабушке.

— Угу, — кивком подтвердил Янис.

— Мы стояли у подъезда, прощались... У тебя на пальто была соринка, и мне так хотелось ее убрать...

— И ты это сделала, — дополнил он, очень хорошо помня этот момент — то, как его тряхнуло от ее легкого касания.

— ...И тогда я поняла, что ничего не закончится. Я тогда уже поняла... знала. Что ты не уйдешь просто так... наша связь лишь вопрос времени и твоей настойчивости. Дело ведь не в мусоре. Я же не сдуваю пылинки с каждого встречного, — усмехнулась она. — Мне хотелось прикоснуться к тебе. Ты не понимаешь, как это... будучи в стабильном браке вдруг испытать такое... влечение к чужому мужчине. Когда твои цели и потребности определены, приоритеты обозначены... вдруг получаешь такой удар током... что тебя буквально срывает с места...

Он помолчал. Протянул к ней руку и коснулся волос. Взяв за голову, запутавшись пальцами в ее шелковых кудрях, притянул к себе. Вера оставила сигарету в пепельнице и поддалась его руке, чуть наклонившись к нему.

Майер прижался горячими губами к ее виску.

— Прости меня, Вера. За то, что я сделал. И за то, что еще сделаю. Я не могу пообещать тебе, что изменюсь. Что мои методы станут другие или мой образ мыслей поменяется... Это будет неправдой. По-другому я не смогу. Но даже если ты так и будешь ненавидеть меня лютой ненавистью, я все равно не уйду.