глава 11

Поездка по ужасной погоде, под снегом, с изматывающим распорядком дня, открыла мне глаза на правду: я, оказывается, страшная домоседка, и лучше бы сейчас в своей комнате сидела и помогала Ашше, например, пряжу разбирать, чем тряслась в наполовину заполненной мешками телеге, стараясь согреться.

После ночёвки в Вятичах мне, вроде бы, стало лучше, я даже успела забыть, что собиралась болеть, а потом мы уехали.

И последовавшие за этим дни в дороге напомнили, что крепким моё здоровье считалось только по меркам городского жителя, привыкшего сидеть в тепле.

А для таких диких и холодных мест, я была хиленькой и легко простужаемой.

— Чкхи!

— ‎Здорова будь, — фыркнул Алис, раздражая меня настойчивым взглядом.

Свер никому не рассказал о причине столь самоубийственного ведьмовского желания, сдернуть меня со стены. Все решили, что они просто хотели нарушить защитный контур и загубить деревню, как было у нас на пограничье. А то, что нечисть под горячую руку попалась, так то случайность. Угодила в водоворот ведьмовской магии, вот чуть с жизнью не рассталась. И никого совсем даже не удивило, что упав с такой высоты, я не то, что не разбилась об мерзлую землю, но даже ничего себе не сломала. От Пограничной Огневицы ничего другого и не ждали.

И только Алис, который, кажется, видел, как меня корежило при общении с ведьмами, что-то подозревал.

В открытую признаний он не требовал, но очень давил психологически, желая подтолкнуть меня к чистосердечному признанию.

Дурацкое лисье любопытство, сдерживаемое человеческой осторожностью, просто выводило меня из себя. Лучше бы он просто взял, припер к стенке и потребовал ответов. Тогда можно было бы его хотя бы послать.

К Сверу.

— Тьпатиба, — совершенно забитый нос отказывался дышать, а горло болело так, что дышать ртом было просто мучительно. Каждый глоток холодного воздуха проходился колючей волной и рождал желание больше вообще не дышать. Никогда.

— ‎Очень плохо? — сочувственно спросил он, подъезжая ближе. Я бы на его месте не стала так рисковать, я ж бацильная, но Алис был бесстрашен и о вирусных заболеваниях знать ничего не знал.

— ‎Я замерзла и хочу сдохнуть.

— ‎Я на твоём месте пересмотрел бы свои желания, — хохотнул он, — конечно, я мог бы тебя погреть, но вожак не одобрит.

К вечеру температура поднялась, и меня начал бить озноб. Самым неприятным в сложившейся ситуации было то, что ночевать нам предстояло в лесу.

Оборотни легко выбрали место для ночёвки, и даже обустроили мне постельку под еловыми лапами. Я была очень благодарна за такую заботу, ослабленная и расчувствовавшаяся, даже подумывала всплакнуть, но пронесло.

Ночью, холодной и муторной, я не могла уснуть, натужно сипела, прислушиваясь к хрипам в дыхании. Это было нехорошо, очень-очень нехорошо, но помощи ждать было неоткуда. Вокруг только ели и снег, ну ещё группа оборотней, в которой не то что знахарки, даже врача какого-нибудь завалящего не было. Я бы согласилась и на нашего местного терапевта ещё из той простой жизни, когда я была студенткой, а не нечистью. Душа лесных пожаров, что б его.

— Выпей, — когда к моему укрытию от ветра и лёгкого, начавшегося еще в сумерках, снегопада, подошёл Свер, я не услышала, плавала в бульоне из страданий и жаления, себя любимой. К губам прижалось горлышка фляги.

Сделав всего три глотка, я закашлялась, чувствуя, как огонь, прокатившись по горлу, горячим комом осел в желудке.

— ‎Еловица, — простонала я, рукавом тулупа вытирая горящие губы, — гадость.

— ‎Так уж и гадость, — усмехнулся Свер, подталкивая меня поближе к стволу дерева и освобождая себе место под моей елкой, — тулуп снимай.

— ‎Озверел? — коротко покашливая, я пыталась понять, нравится ли мне это жуткое ощущение, принесенное еловицей, или все же нет. Будто бы мне внутренности на медленном огне жарят. С одной стороны тепло, но с другой просто невыносимо.

— ‎Греть тебя буду, — проворчал Свер, недовольный моим упрямством, — Алис все уши прожужжал, просил помочь немощной.

— ‎Я не немощная, — негодовала я вяло, без огонька, послушно стягивая тулуп, — просто чуть-чуть заболела.

Свер был большой и тёплый, как печка, и я впервые поняла, почему Наи так любил обниматься. Обнимашки — это здорово.

— Тееепленький, — накрытая сверху своим тулупом и шубой нашего очень обнимательного вожака, я уткнулась сопливым носом ему в рубаху и затихла.

Мне было все ещё очень паршиво, но уже не так холодно.

Вот только если мне ночёвка с живой грелкой очень понравилась, то Свер остался от неё не в восторге.

Утром, растирая онемевшее плечо, он недовольно бормотал, пока я сидела рядом с закрытыми глазами и мечтала ещё немножечко поспать. Ночуй я одна, у меня было бы ещё минут двадцать беззаботного сна, так как будили меня в самую последнюю очередь. Но я спала со Свером, который всегда вставал одним из первых.

— Вцепилась, что тот клещ и не оторвать, — ворчали у меня над ухом.

Я сладко зевнула, спрятав лицо в меховой отворот шубы, едва уловимо пахнущей вожаком, и миролюбиво прохрипела:

— Сам пришёл. И вообще, кто ж тебя просил быть таким тепленьким?

Несчастная грелка только беспомощно вздохнула.

Горячая ладонь, коснувшаяся лба мне совсем не понравилась. Вот если бы он мне спинку погрел, я бы была очень благодарна, а голова чего-нибудь холодненького требовала.

— У тебя температура, — озвучил он очевидное.

— ‎Сама знаю.

— ‎Послезавтра будем у Дубров, и ты должна быть здорова.

— ‎Это ещё с чего бы? — возмутилась я, но тут же вспомнила. — Погоди, а не они ли это… Смагу поклоняются?

Свер кивнул.

— И чего? Они в своём боге разуверятся, если больную Огневицу увидят?

— ‎Для них ты не хворой будешь, а обессиленный, — меня заботливо закутали в шубу. Так заботливо, что я даже умилилась, — а ты знаешь, что делают с такой Огневицей?

— ‎И что? — бесстрашно спросила я, блаженно прикрыв глаза и не переставая тереться щекой о мягкий мех. Болезнь отключила мне мозг, иначе я не забыла бы, в какое дикое место попала.

— ‎Отдают огню, чтобы тот вернул её силы.

Я с опаской посмотрела на Свера. Хотелось верить, что он шутит, но серьезное выражение лица не оставляло никаких надежд.

— ‎Ммм, погоди, ты имеешь в виду, что меня сожгут?

Он кивнул.

— И ты позволишь?

— ‎Яра, ты должна понимать, что мой запрет остановит их ненадолго. Тебя выманят, выкрадут, сделают что угодно, чтобы огненная дочь их бога вернула себе силу. Мы пробудем у них два дня, я не смогу все время быть рядом с тобой. Их верность Смагу сильнее страха передо мной, — в рассеянной задумчивости он нежно заправил за ухо выбившуюся рыжую прядь, — эти обычаи древнее князей.

— ‎Ладно, хорошо, — сказала я, хотя хорошо совсем не было. Меня целенаправленно везли на костёр. Сожжение с самыми благими намерениями — смерть смешнее сложно придумать. Меня убьют пытаясь помочь, — и как будем меня лечить?

— К обеду мы будем у Стравичей. Там и подумаем.

Самым сложным для меня было на глазах у всех встречающих нас в деревне, самостоятельно выбраться из телеги и не дрожать от холода.

Платок был чуть спущен, чтобы все могли оценить цвет моих волос, я честно старалась выглядеть бодрой и очень важной.

Радовало лишь то, что у Стравичей Свер обычно селился на окраине, в пустующем домике, специально поджидавшем приезд князя. Из года в год. Зайдя в выстуженные, тёмные сени, я обессиленный осела на пол.

Я выдержала. И здорованье со старостой пережила, и прогулку от телеги до дверей, и даже несколько шажков по дому умудрилась сделать. Молодец я.

— Что же ты такая, — вздохнул Свер, поднимая мое обессиленное тело с пола.

Были б у меня силы, возмутилась бы непременно, но мне даже дышать было лень, не то что говорить.

Впрочем, очень скоро возмущаться мне совершенно расхотелось. Меня лечили, меня жалели, мне каждые полчаса приносили какой-то мерзкий отвар. И все это с терпеливым молчанием и смиренным участием.

Болеть в этом мире было просто ужасно. Никаких жаропонижающих, сиропчиков, или чудодейственных таблеточек от горла. Оборотни вообще смотрели на меня удивленно и недоверчиво. Крепкие, едва ли вообще знающие, что такое хотя бы легкая простуда, они подозревали меня в симуляции. Жалел меня только Алис и немного Свер.

Даже проявлять заботу наш вожак умудрялся с таким видом, что закрадывались сомнения, а не почудилось ли мне все это на самом деле?

В смысле, гадкое, горькое на вкус пойло, которым меня постоянно поили, мне точно не могло померещиться, слишком мерзким оно было, но вот смущающее в своей невероятности растирание моих родных пяточек какой-то мазью, тонко пахнущей хвоей, мне могло и присниться.

Зато грохот опрокинутого стула и прочувствованные ругательства Алиса мне точно не приснились.

Утром, в густых предрассветных сумерках, с трудом проталкивая в себя морозный воздух, я заторможено рассматривала ворвавшуюся в наш домик делегацию. Два полураздетых, тонких до нездоровой худобы мужика в черных одеждах, больше всего похожих на очень драные балахоны, подпоясанные плетеными поясами. Пояса, завязанные на четыре узла, были украшены маленькой брошью, для надежности скрепляющей и без того прочные узлы.

— Дубры, — выплюнул Алис, ненавязчиво стараясь прикрыть собой кровать, на которой я лежала. Свера в доме не было, и это сильно напрягало.

Прижав тощие руки к впалой белой груди, хорошо просматривающейся в глубоком вырезе, незнакомцы один за другим низко поклонились.

— Светел будь твой путь, — важно произнес один из вошедших. Тот, чей пояс украшал золотой круг с одной пересекающей его чертой.

— И вам в темноте не заблудиться, — напряженно отозвался Алис, поглядывая на не до конца прикрытую дверь. Он ждал и очень надеялся, что Свер скоро вернется и спасет нас всех. Мне тоже очень этого хотелось.

Как-то не входило в мои планы греться на костре.

— Мы слышали, — степенно заговорил тощий, глядя исключительно на Алиса. Было у этих странных людей суеверное правило, что разговаривая с кем-то, нужно смотреть только на собеседника. Иначе есть шанс, что какой-нибудь злой дух, перехватит взгляд, решит, что это с ним ведут беседу и поработит душу и тело неосторожного болтуна, — вас сопровождает Огневица. Позволит ли Ясный князь выказать ей свое почтение?

Пока один тощий говорил, второй с интересом меня рассматривал. Его круг пересекало целых три линии и, если моя догадка была верна, этот любопытный малый был рангом ниже своего товарища.

Натянув повыше одеяло, я запоздало пожалела о том, что сняла платок. Было бы просто чудесно, если бы они не увидели мои волосы.

Но они увидели.

— Огневица отдыхает, — Алиса суеверия дубров мало интересовали, он смотрел куда хотел и не поленился даже обернуться на меня, — и я берегу ее покой, потому…

Три пары глаз остановились на мне, и я лишь чудом поборола желание спрятаться под одеялом с головой.

— Мы понимаем, — перебил его тощий, еще раз поклонившись, — моя несдержанность не делает мне чести. Мы придем позже.

Только когда за Дубрами закрылась дверь, Алис позволил себе нервно хихикнуть.

— Вот же попали.

— Откуда они здесь? — просипела я, сама едва расслышав свой вопрос. Но лис, в отличие от меня, обладал звериным слухом и без промедления ответил на мой вопрос:

— Ясное дело откуда. Пришли за красной глиной для своих обрядов. Тут недалеко есть весьма богатый карьер, вот Стравичи ею и торгуют. Мы тоже с собой несколько мешков увезем.

— Их одежда… они всегда так одеваются?

— Странно смотрится, да? — усмехнулся Алис. — Они поклоняются Смагу, а он признает только внутренний огонь, который спасает от всего, в том числе и от мороза.

— Не знаю, как их спасает этот внутренний огонь, но мне на них даже смотреть было холодно.

— Мне тоже.

Свер к нам вернулся, когда я была напоена горячим чаем и сипела уже не так страшно. Встречен и сразу же озадачен он был моим требовательным вопросом:

— Где ты был, когда меня собирались сжечь?

Молча, но очень выразительно он посмотрел на Алиса, требуя прояснить ситуацию.

— Жрецы Смага на огонек забегали, — радостно сообщил лис, покачиваясь на стуле. Передние ножки очень опасно оторвались от пола, но оборотня это вообще не беспокоило. Постукивая указательным пальцем по столу, он бездумно балансировал на задних ножках и, кажется, получал от этого удовольствие, — они еще не в курсе, что Яра болеет, но скоро узнают.

— Не узнают, — отрубил Свер, уронив на стол узкую, маленькую коробочку длиной с ладонь.

— Ооо, — взгляд, которым меня одарил Алис, серьезно напрягал. Я не знала, что там в коробочке, и мне очень не хотелось этого знать.

— Алис, иди, прогуляйся, — велел наш, не вызывающий желания оставаться с ним наедине, вожак.

Покосившись на окно, лис оценил угнетающую мрачноту погоды, но спорить не решился.

— Яра, было приятно с тобой познакомиться, — печально сказал он.

— Не пугай ее, — велел Свер, с тревожным щелчком открыв крышку коробочки. Алис поспешил сбежать.

— Поднимай рубаху и ложись на живот.

— Зачем?

— Лечить тебя буду.

Местный аналог горчичников. Свер принес жутко жгущуюся гадость, тонкую, полупрозрачную, очень похожую на рисовую бумагу. Неопасные на первый взгляд, белые квадратики жглись как бешеные.

Когда первый лист опустился на мою поясницу, я еще не знала, что меня ждет, а потом наш жестокий вожак, чтобы не сказать садист, пригладил эту гадость, и я вспомнила, как мне вот так же, не очень уж давно, прижигали поясницу клеймом. Ни с чем несравнимые ощущения.

Только на этот раз пострадала не только поясница. Еще два квадрата заняли свое место под лопатками, а последняя, четвертая, устроилась прямо на хребте.

Теперь-то я понимала, почему Алиса так впечатлил вид коробочки, после такого и я буду с опасением к ней относиться.

Пока я хныкала и ныла, требуя прекратить издеваться над больным человеком, которому и без того очень плохо, Свер одной рукой удерживал меня на месте. Просто прижал ладонью к постели и сидел так, равнодушно слушая мой жалобный скулеж.

Садистские прогревания оставили неизгладимый след в моей душе, но помогли. Часа через два я уже могла нормально дышать. Горло еще болело и насморк никуда не делся, но температура спала, появился кое-какой аппетит, и даже проклюнулось желание немного пободрствовать.

— Все еще на труп похожа, но уже не такая страшная, — вынес вердикт вернувшийся Алис, — хотя как мы будем Дубров убеждать, что она не при смерти, понятия не имею.

— Мы не будем их ни в чем убеждать, — равнодушно отозвался Свер, очень трогательно следивший за тем, чтобы я выпила все, что мне налили в огромную глиняную кружку. На этот раз поили меня теплым молоком с медом, что после горького отвара было очень вкусно, — до прибытия в деревню Дубров Яра полностью выздоровеет, это главное.

***

Тонкие, полупрозрачные, хрупкие на вид листы, пропитанные чем-то более жгучим, чем горчица, неплохо меня мотивировали.

Стоило только подумать о том, что мне опять придется лежать на пузе и терпеть, пока мою родную, нежно любимую спину, будут припекать местным аналогом страстно ненавидимых мною горчичников, как я прямо чувствовала, что выздоравливаю.

Эта ядреная дрянь была ужасна, и я не хотела больше ее даже видеть, не говоря уже о том, чтобы испытывать все ее чудодейственные свойства на собственной шкуре. И единственной возможностью избежать страшного было делать вид, что я здорова. Совершенно здорова. На все сто.

Мотивация была сильной, и моими актерскими способностями можно было только восхититься.

Я почти не кашляла, улыбалась и очень правдоподобно уверяла, что лицо у меня красное не от температуры, а всего лишь от холода.

Да, в доме тоже от холода. Да, даже у печки. Да, мы, нечисть, такие вот странные.

Борясь с желанием прилечь прямо на полу в доме старосты или в небольшом сугробе во дворе, я просто лучилась здоровьем и мало что понимала.

Совсем не удивилась даже, когда Дубры при встрече с удивительной мной упали на колени, впечатавшись лбами в снег. О том, что это они меня так приветствовали, я узнала позже, а тогда, обессиленная и равнодушная ко всему, ничем не выказала своего непонимания.

Потому что не удивилась совсем. Сил на это просто не было.

Свер, очень предусмотрительно придерживавший меня под руку, только коротко бросил:

— Не сейчас, — и потащил меня дальше. В такой уютный и надежный домик, расположившийся на краю деревни.

После изматывающего обеда со старостой, стараний поддержать беседу и попыток ответить на задаваемые вопросы, все, что мне было нужно — теплая постель и тишина. И я была очень благодарна нашему замечательному вожаку за то, что он мне все это устроил. И постель, и тишину.

Болеть совсем не круто. Это я осознала классе в шестом, когда свалилась с воспалением легких. Колбасило меня тогда примерно так же, как и сейчас, только в этот раз в груди не болело, будто мне в нее гвоздь вогнали. Правда, врачей поблизости тоже не было, только оборотни, деревенские жители и пироманы-энтузиасты, готовые сжечь меня исключительно с благими намерениями.

А еще был Свер. Самый главный, самый пушистый, самый тепленький оборотень из всех, смиренно и добровольно взявший на себя обязанности моей сиделки.

Надежно защищая меня от внимания дубров, он, тем не менее, оказался недостаточно сострадательным, и устроил нам с ними встречу. Поздним вечером, почти ночью, когда я чувствовала себя особенно хорошо, и даже стала робко надеяться на то, что скоро выздоровею.

Все было настолько прекрасно, что у меня даже аппетит проснулся. Я с удовольствием прикончила целую миску наваристого супа с перловкой, который раньше терпеть не могла, и взялась за вторую порцию, когда к нам с визитом пожаловали незваные гости.

Мне не очень хотелось с ними общаться, но Свер настоял, а ему перечить было сложно.

— Светел будь твой путь, — падать на колени и биться лбом об пол на этот раз они не стали, только поклонились низко.

— ‎Здрасти, — пробормотала я, дожевывая хлеб не имея понятия, о чем с ними разговаривать и как себя вести.

Как выяснилось, как-то по особенному вести себя мне было не нужно, оказалось, достаточно просто сидеть и слушать. Даже отвечать не понадобилось, за меня все Свер сделал.

— В вашем обряде принимать участие она не будет, — отрубил он, когда тощий и, судя по всему, главный в их дуэте, закончил расписывать мне всю важность их скорого праздника. За податью в их деревню мы должны были приехать как раз на Ночь Смага. Второй по важности праздник после Дня Смага, праздновавшегося летом.

И если летний праздник стандартно был направлен на воспевание своего бога и просьбы подарить богатый урожай, то Ночь Смага являла собой что-то весьма мрачное. Дубры верили, что на зиму огонь умирает, чтобы по весне вновь ожить, и праздник этот полностью соответствовал мрачному поводу, больше походя на поминки.

— ‎Неужели огненная дочь своего отца откажется продемонстрировать свое уважение и любовь? — возмутился тощенький с брошью из меди с тремя полосками пересекающими круг.

— ‎Она преподнесла огню свой дар на Стеречень. Этого достаточно.

Несдержанный дубр уже хотел было вновь возмутиться, но был остановлен своим более мудрым товарищ.

— Мы понимаем и принимаем ваш отказ. Но есть ли надежда, что Огневица окажет нам честь, и поприсутствует на обряде?

Вожак не торопясь отвечать, посмотрел на меня. Дубры тоже уделили мне все свое внимание.

Поймав мой беспомощный взгляд, Свер едва заметно улыбнулся:

— Решай.

Вот так вот взял и бросил меня на произвол судьбы. Что значит решай? Как я могу что-то решать, если знать не знаю, что там на этом их обряде будет? Неужели он не мог просто взять и сказать им нет? Почему он меня не спас? Я же безотказная, я же не смогу…

— Хорошо.

Дубры остались полностью довольны моим ответом, а Свера он почему-то ничуть не огорчил. И только я одна ругала себя за то, что сказала совсем не то, что хотела. Когда-нибудь я обязательно научусь отказывать без колебаний… если выживу.

Когда за посетителями закрылась дверь, я тут же потребовала подробностей.

— Что за обряд такой? На празднике меня убивать не будут?

— ‎Подношение даров, — равнодушно пожал плечами Свер. Все время, что дубры находились в доме, он возвышался надо мною, замерев в шаге от стола, и теперь тяжело опустился на табурет напротив. Опершись локтем о стол, потёр глаза и равнодушно пояснил, — тебе, как Огневице, была бы предоставлена честь босиком пронести по ковру из раскаленных углей обескровленного петуха и бросить его в огонь, разведенный перед идолом Смага.

Поежившись, я опасливо понизила голос:

— Зря я согласилась на празднике присутствовать, да?

— ‎Не бойся, — Свер улыбнулся, — этой ночью Огневицы у них не будет, и ковра из углей тоже. Ничего страшного не случится.

Вот он вроде улыбался, пытался меня приободрить, а я прекрасно видела, как он устал. Если поход давался ему легко, то последние дни явно были не из легких. Не привык Свер нянчиться с больными, вымотался.

— Тебе бы поспать.

— ‎Да, — кивнул он, — пора ложиться. С рассветом выезжаем.

Я как-то упустила из виду, что с рассветом вставать придется не только Сверу, но и мне, потому утром чувствовала себя особенно паршиво. Болезнь, которая ночью, казалось, отступила, утром вернулась вновь, и невыспавшаяся, несчастная я страдала от кашля, насморка и противной слабости в коленях.

Все было настолько плохо, что Алису даже пришлось помогать мне забраться в телегу, где я мужественно мерзла, пока мы не выехали из деревни и не отъехали на достаточное расстояние.

Тогда Свер остановил своего коня, заставив всех притормозить.

Я к тому моменту почти уснула, застыв на зыбкой границе между сном и явью. Хотелось спать, но неприятный холод, вопреки всему, не подталкивал меня ко сну, а, наоборот, мешал.

Мучаясь на краю реальности, я не заметила, как удивленно всхрапывавшего коня, обряженного в дорогую узду, привязали к телеге, в которой я ехала, осознала, что происходит что-то странное, только когда ко мне в гости забрался наш теплый вожак и начал меня ворочать.

— Ты что делаешь?

— ‎Алис сказал, что ты дрожишь. Если так дальше пойдет, никогда не выздоровеешь.

— ‎И ты греть меня будешь?

— ‎Да.

Я не то, чтобы была против, я была обеими руками за, но не спросить не могла:

— А кто нас поведет?

— ‎Алис.

— Вот так новости.

— ‎Яра, — глухо попросил Свер, наконец-то прекратив меня тормошить, — замолчи.

И кто я такая, чтобы спорить с моей теплой, моей мягкой, моей замечательной грелкой?

Замолчала и вырубилась, не успев даже осознать, с каким энтузиазмом вцепилась в Свера, лишая его всякой возможности сбежать.

Мне снился Тротил, я это знала точно, хотя, проснувшись на привале, едва ли могла бы вспомнить свой сон. Но крепкое ощущение присутствия рядом огромного и доброго пса не отпускало меня еще долго. Я чувствовала себя в безопасности, и изо всех сил цеплялась за это чувство, ища глазами Свера, которого увел, сославшись на дела, Алис.

Так хорошо мне уже давно не спалось, и я хотела поблагодарить за это вожака.

Уже вечером, в густой темноте, когда мы подъехали к деревне Дубров, поняла, что едва ли так же хорошо смогу выспаться в ближайшие дни.

Только не в таком «милом» месте.

Высокий, черный забор и такие же черный ворота, на воротных столбах которых были прикреплены изрезанные рунами бычьи черепа. Красный огонек замкнутого обережного круга тлел в пустых глазницах. Если бы не яркий свет факелов, освещавших и ворота и часть стены, и даже укрытую снегом землю, я бы едва обратила внимание на эти красные блики, но огонь горел, позволяя разглядеть жутковатые черепа и оценить мощь собранной в них силы.

Ворота нам открыли раньше, чем мы вступили в свет факелов, демонстрируя полную готовность встречать своего князя с почестями.

Борясь с желание вытереть нос о шубу вожака, я крепко держалась за Свера, старательно вытягивая шею, чтобы хоть что-то разглядеть из-за его плеча.

На коня меня пересадили с час назад, и за это время я, кажется, успела себе что-то натереть, но даже это не могло уменьшить моего любопытства.

Очень интересно было, что это за деревня такая, в которую мне не стоит въезжать на телеге.

Объяснить внятно, почему я не могу к Дубрам приехать так же, как и в остальные деревни, вожак не посчитал нужным. Только сказал:

— Ты Огневица, а не часть назначенной подати.

— ‎То есть, как в другие деревни въезжать, так я могу и податью побыть, наравне с зерном, а как к Дубрам приехали, так сразу Огневицей стала?

— ‎Да.

Если бы я уже не знала, что многобожие только осложняет жизнь, и на территориях, поклоняющихся разным богам, разные правила и законы, обиделась бы, но я не зря два года в университете стулья попой полировала, и единственное, чего Свер от меня дождался, это все еще хриплого из-за болезни, но вполне бодрого:

— Ладно.

Только въехав в ворота поняла, какая же я все таки молодец. Сидя за спиной у вожака, цепляясь за его шубу, я почти не боялась тяжёлых, жадных взглядов, которыми нас провожали. Те тощие, жуткие дубры, которым предстояло вернуться в свою деревню только завтра, оказывается, были еще тепло одеты.

— Вот это я понимаю, вот это они закаляются, — тихо бормотала я, крепко прижавшись к спине Свера.

Староста, такой же тощий, как и все остальные, в тонкой рубахе и штанах, больше похожих на бриджи, встретил нас на крыльце своего дома.

Держа в руках широкую, глиняную чашу, полную воды, он поклонился Сверу и сильным, хорошо поставленным голосом проговорил:

— Пусть будет светел твой путь, Волчий Князь. Не серчай и позволь первый глоток звездной воды сделать дочери Смага.

Свер не возражал. Странно хмыкнув, он только кивнул головой.

О том, что звездная вода, как пафосно звали ее дубры – это всего лишь колодезная вода, всю ночь простоявшая в ритуальной чаше под небом, я узнала многим позже и от Алиса. А в то мгновение, я знать не знала, что звездной она зовется от того, что в нее ночью якобы звезды смотрелись, была смущена странной веселостью Свера — кто ж мог хотя бы предположить, что его просто выражение моего лица позабавило — и очень опечалена.

Горящую воду я уже пила, теперь меня заставляли пить звездную.

Как будто обычной воды им мало.

***

— Свееер, Свееер… ну, Свееер…

Впервые за наше унылое путешествие меня поселили не с нашим вожаком, отчего я очень страдала.

Я, как Огневица, дочь Смага и очень почитаемая нечисть, была устроена в доме их жрицы.

Старая, тощая, очень похожая на скелет, живущий в кабинете анатомии нашего славного универа, с цепким, странно знакомым взглядом ясных серых глаз, меня вообще ни разу не воодушевляла на долгий отдых.

Да, глаза ее были похожи на глаза Йолы, но это совсем не располагало к женщине, даже наоборот.

Мне было некомфортно рядом с ней, и совершенно неуютно в ее доме. И дело было даже не в скудной обстановке, и не в соломенном тюфяке, на котором мне предлагалось спать, просто ощущение было такое же, как и в доме нашей знахарки.

Словно я переступила черту и больше не нахожусь в мире живых.

Возможно, настоящей нечисти в таком месте было бы очень комфортно, но я, промучившись добрых три часа, дождалась, пока жрица, звали которую Йера, уснет, и сбежала, оставив в ее доме и тулуп и платок… и сапоги бы тоже оставила, но уж очень холодно по снегу босиком бегать.

Стоило только выйти во двор, соскочив с крыльца, и вдохнуть полной грудью свежий, морозный воздух, как мне полегчало. Легкая паутинка, опутавшая мое тело порвалась, казалось, я даже слышу сухой треск, с которым лопались нити. Одна за другой.

Искать нашего вожака мне не пришлось, я и так знала, что ночует он в доме старосты. Вот только дверь в его дом оказалась заперта, и некому было мне открыть.

Потому, ежась от холода, пришлось ходить под окнами и страшно завывать, едва надеясь, что Свер меня услышит.

Возвращаться обратно в дом жрицы не было никаких сил. Мне проще было замерзнуть под закрытой дверью насмерть, чем вернуться в то тревожное место.

— Свееер…

Окно резко открылось, заставив меня вздрогнуть, и в темном проеме, ежась от ночного холода, показался Алис.

— ‎Ярка, совсем сдурела? Ты чего здесь ходишь, воешь?

— ‎Пустииите погреееться, — жалобно протянула я, шмыгнув носом.

Алис обернулся в комнату, кажется, один недовольный волчара отдавал ему указания.

Лис хохотнул, но быстро состроил сочувственную мину и признался:

— Не завидую я тебе, подруга, — потом хмыкнул весело и сказал, — ну что, пошли к двери. Открою.

Я энергично закивала головой, ничего не боясь и просто радуясь, что в этой деревне предпочитают дома строить большие, но одноэтажные. Ночуй князь на втором этаже, едва ли докричалась бы.

В сенях, с одеялом наперевес, меня уже ждал хмурый Свер.

— Скажи-ка мне, Огневица, с каких пор ты из хворой человеческой девки превратилась в нечисть? — спросил он, еще на пороге ринувшись заматывать меня в одеяло.

— ‎Да вот как меня в доме жрицы поселили, так и превратилась, — проворчала я, послушно крутясь в его руках, стараясь облегчить Сверу заматывательный процесс.

— ‎Вот бы она нечистью и правда была, — тихо и весело протянул Алис, наблюдавший за всем со стороны, — а коли она девка простая, так изведешь ведь горемычную. Ласковый ты наш…

Свер на него только цыкнул, но крутить меня стал осторожнее.

— Не могу я у Йеры ночевать, — пожаловалась я, когда меня усадили на расстеленную постель в дальней комнате. Судя по всему, заняла я место лиса, который устроился прямо на полу, беззаботно привалившись головой к моему колену, — лучше уж на улице, или в конюшне, но только не у жрицы.

— ‎Тоже темный дух чуешь? — с жалостью погладили меня по голени.

— ‎Ага.

— ‎Тяжко тебе будет завтра ночью на празднике.

— ‎Это еще почему? — встрепенулась я, обеспокоенная словами Алиса.

— ‎Сегодня, так уж и быть, ляжешь здесь, а завтра подумаем, что с тобой делать, — постановил Свер, не дав лису совсем меня застращать. Зря, наверное. Если бы я знала, чего мне ждать, то, может, не беспокоилась бы так сильно, — занимай мою кровать.

— А ты?

— ‎На полу лягу.

Я просто умилилась его самоотверженности, но лично мне, как еще больному человеку, очень хотелось иметь большую и теплую грелку.

Когда я выдала эту мысль на всеобщее осмысление, Алис только гыгыкнул и скромненько сообщил, что он тоже тепленький, за что тут же получил по макушке и приуныл. Потому что Свер был больше, и теплее, и точно во сне не толкался.

***

Не знаю, что там себе подумал староста, когда в комнате, в которую вечером положили двух оборотней, появилось третье неучтенное тело, но поутру смотрели на меня все с уважением.

Еще бы, это ж значит, что я настоящая, всамделишная, стопроцентная Огневица, а не какая-то там мелкая нечисть, раз смогла в дом войти. Да не просто в дом, защищенный обережными символами, но для надёжности еще и на железный замок закрытый.

Все почему-то делали особый акцент на то, что замок был именно железный, и смотрели на меня восхищенно-восхищенно. Напрягающе так.

Ну да, нечисть с железом не дружит, ну да, обереги меня и на порог пустить не должны были, ну да, я типа Огневица.

— Он тебя к себе привязал? — обеспокоенно спросила Йера, поймав меня после обеда во дворе. Пока я куталась в теплый тулуп, она разгуливала в тонком платье из черного льна, подпоясанная плетеным пояском. Брошка у нее была серебряной, с двумя полосами. В то время как у большинства жителей здесь, как я успела заметить, они были латунными и насчитывали четыре, а то и пять полос.

У старосты, как и у дубра, встреченного нами в деревне Стравичей, был золотой круг с одной полосой. Я не спрашивала у Свера, что это значит. И так ясно, что таким образом у них иерархическая структура обозначается, и это было очень занимательно. Странно и непривычно, но интересно.

— Кто привязал? — не поняла я.

— ‎Князь, — и столько сочувствия было в ее взгляде, что мне даже не по себе стало, — не по доброй же воле ты к нему сквозь защиту и железо прошла.

— ‎Вообще-то, по доброй.

Попытка осторожно отнять свою руку, в которую она крепко вцепилась, успехом не увенчалась. Впору было звать на помощь.

— Но как же?

— Да вот, как-то так получилось. Сама пошла, сама ему служу и вам советую.

— ‎А как же Смаг?

— ‎А Смаг, — сказала, опасливо покосившись направо, туда, где по моим ощущениям, стояло капище их бога. Я вполне обоснованно боялась наказания за такую наглость, в то же время надеясь, что ничего мне не сделают. Волчица же со мной мирится как-то, может и Смаг как-нибудь перетерпит, — не запрещал.

— ‎Яра! — вожак наш, спаситель мохнатый, появился как нельзя кстати. Я уж думала, что никогда она мою руку не отпустит, но вот, раздался его сильный голос, Йера вздрогнула и разжала пальцы, возвращая мне свободу. — Иди сюда.

— ‎Вожак, как вы видите, зовет, — радостно улыбнулась я и поскакала по промерзлой земле, кое-где укрытой утоптанном снегом, к Сверу.

— ‎Звал, Волчий князь? — весело осведомилась я. Вчера, впервые только услышав, как к Сверу здесь обращаются, я опасалась, что это признак неуважения. Но нет, Волчий князь – он Волчий князь и есть. Для дубров такой обращение – знак запредельного уважения.

— ‎Звал, — кивнул он, проигнорировав мою улыбку, — пойдем.

Хорошее настроение меня покинуло быстро. Собственно, не стало его аккурат в то мгновение, как я поняла куда меня ведут.

Я искренне считала, что на капище Смага мне делать нечего, и совсем не хотела к нему идти. Свер считал иначе и, если учесть, кто из нас был большим и сильным князем, мое мнение в расчет не бралось.

— Ты должна все увидеть до начала праздника, чтобы потом не испугалась.

Не испугалась… ага, молодец. Именно с такими словами и нужно вести впечатлительных девушек в странные места.

Совсем не страшно же после таких заявлений становится.

***

— Знаешь, Свер, хочу тебе сказать, не получилось у тебя подготовить меня вот к этому вот, — идол Смага — страшного трехглазого дядьки с оскаленной пастью и кропотливо вырезанными треугольными зубами – и при свете дня был тем еще страшилищем, а уж ночью, в свете костров, и вовсе наводил жуть, — велико желание просто сбежать отсюда куда подальше.

Жрица, одетая в одну тонкую рубаху черного цвета, крепко сжимала в худых пальцах бубен, обтянутый бычьей кожей.

Красная краска, которой был покрашен оскаленный рот и страшные, выпученные глаза идола влажно, неприятно поблескивала в свете костров.

— Это еще что, — усмехнулся Алис, нервно грызший ногти, — сейчас обряд начнется, и мы с тобой вместе точно побежим.

Тощие, одетые в черное фигуры застыли перед ликом своего бога. Их было много, вся деревня, женщины и мужчины, даже несколько стариков, из тех, что пободрее, все пришли к костру (мне очень хотелось сказать — погребальному).

Мы втроем, как дети чужого бога (вернее, богини), стояли позади всех, не дойдя до толпы шагов пять.

Сначала я думала, что за всеми этими спинами едва ли сумею толком разглядеть то, что творится там, на капище, у центрального костра, а потом Йера ударила в бубен.

И с первыми звуками все, как подкошенные, свалились на землю.

Ощущение чего-то неотвратимого навалилось на плечи, грозя захватить, поглотить и утащить с собой. Я ощущала себя незначительной щепкой, выброшенной в открытое море.

Удары не прекращались, бубен гудел и дрожал в тонких руках, звук его то ускорялся, то замедлялся, почти стихал, проходясь по телу холодной дрожью.

Люди. Черные спины.

Худые руки, в такт странной и страшной, рваной мелодии, ударяли по плечам склонившихся рядом. Они были темным, бурлящим потоком, поднимались вверх, выгибая спины, утыкаясь лбами в белый снег, опадали вниз, вжимаясь в землю, и снова ударяли склоненных, почти лежащих товарищей, ладонями по плечам.

Я ощутила, как земля уходит из-под ног, чувство опасности душило, царапая горло едва сдерживаемым криком. Чтобы удержать последние крупицы мужества, я ухватилась за крепкую, горячую ладонь Свера. Только он казался неизменным в этом странном, распадающемся на части мире.

— Держись, — велел он, сжимая мою ладонь.

Полегчало, в ушах больше не бился гул растревоженного бубна, я слышала тяжелое дыхание распластанных на земле людей, различала глухой, срывающийся и совершенно непонятный шепот Йеры.

С трудом повернув голову, смогла даже посмотреть на Алиса, бледного, чуть покачивавшегося, но упрямо стоящего на месте.

Ему, так же как и мне, хотелось бежать прочь от этой странной, давящей силы.

Волчица, по сравнению с Смагом, была просто образцовой богиней. Добрая, великодушная, не прессующая своих детей божественной силой.

Пожалуй, после того, что я только что пережила, Волчица уже никогда не будет казаться мне страшной. Милая, мохнатая прелесть. Ну, просто как наш вожак, только самка.

Когда Йера отбросила бубен и с благоговейным трепетом опустила в костер тушку черного петуха, почти сунув руки в огонь, и обессиленная свалилась на землю, я шепнула Сверу, привалившись к его плечу:

— Вернемся, надо будет Волчице пирожок отнести.

Он на это только фыркнул, зато Алис изъявил желание, поучаствовать:

— Вместе к ней пойдем, — решил он, потерев шею, — я для нашей Мано-Аль кабана поймаю. Хвостом клянусь.

Меня это его заявление позабавило.

— ‎Ну, я-то понятно, чего такая впечатлительная, а у тебя какое оправдание?

— ‎Я, знаешь ли, раньше предпочитал не присутствовать на обряде, — огрызнулся Алис, — всегда ограничивался послеобрядовым пиром и прыжками через огонь. А сегодня решил за компанию пойти, дурак.

— ‎А будет пир? — оживилась я, хотя всего минуту назад боролась с тошнотой и головокружением, пытаясь собрать воедино разваливающуюся на части реальность.

Алис необидно рассмеялся и многообещающе кивнул.

Один плюс во всем этом, конечно, был. После такой встряски удивить меня было уже очень сложно.

Я, блин, на празднике Ночи Смага побывала, я не только их традиционный смаг пила — по вкусу, к слову, стопроцентный самогон, но еще и на обряде присутствовала. Выстояла, так сказать, самую тяжелую часть праздника. Вот все валялись, а я стояла. (3303c)

Молодец же.

После такого поездка уже не казалась мне мучением. Так, увеселительная прогулка. Ну да, холодно, неудобно и спать почти все время хочется. Зато дышится легко и на плечи ничего не давит, прижимая к земле.

Не так уж и плохо жить, если задуматься, особенно, если твоя богиня — Белая Волчица.