Глава 25

В день приема занятия были только до обеда. Потом ей милостиво разрешили поесть и даже ненадолго вздремнуть, чтобы вид был отдохнувшим. Хотя занятия на свежем воздухе и без того поселили нежный румянец на щеки девушки, который вкупе с горящими от предвкушения глазами обещали сделать ее неотразимой. Однако за нее взялись профессионально и всерьез. Экипированный до зубов отряд борцов за красоту в несколько рук отмачивал, обмазывал, натирал ее в огромной ванной так упорно, что было опасение потерять на этом пару кило кожи. После чего за нее взялся парикмахер, который уговорил слегка осветлить концы волос, словно их поцеловало солнце. Макияж был нежным, в розовых, мягких тонах. Каким-то неуловимым образом визажисту в несколько штрихов удалось создать широко распахнутые, чуть удивленные глубокого орехового оттенка глаза и манящие губы, словно требующие поцелуев.

Платье, выбранное стилистом, пугало своей королевской роскошью, но мадам уверила, что оно соответствует уровню синьорины ди Томацци. Длинное, в пол, глубокого синего оттенка с одним открытым плечом и длинным рукавом для другой руки. Широкий отложной воротник начинался на талии и по диагонали через противоположное плечо обнимал шею и уходил за спину. Серебряная вышивка осторожно пробегала по талии, слегка касалась воротника и вольготно рассыпалась по узкому длинному рукаву. Каждый, кто смотрел на это платье — понимал, женщина в нем — королева. Тяжелая ткань мягко лежала на теле, при этом нежно окутывая ноги при ходьбе и открывая носки туфелек на сногсшибательной шпильке. Учитывая обычный для двуликих, высокий рост не хотелось потеряться на их фоне. Последним стилист достала оставленный дедом футляр с украшением. Внутри оказалось колье с центральным крупным нежно-розовым камнем.

— Мамма миа, розовый бриллиант! — ахнула женщина. — На них же очередь расписана на ближайшие десять лет.

— Очередь?

— Они настолько редкие, что каждому присваивается имя. Ваш называется, — она заглянула в футляр, — «Рассветное чудо». На еще не добытые камни записываются в очередь богатейшие люди мира. При этом не каждый розовый алмаз сможет стать розовым бриллиантом.

— Разве так бывает?

— По неизвестной причине некоторые алмазы теряют при огранке свой розовый оттенок и становятся обычными прозрачными бриллиантами. Так что сегодня у вас на шее, синьорина, будет одновременно — мечта и чудо.

— Дед хотел меня удивить и ему это удалось. Он не придет за мной?

— Он внизу, как радушный хозяин, встречает гостей. Мы закончили, вы можете спускаться и поблагодарить дона ди Томацци лично. Вас будет сопровождать синьор Романо. Он дожидается в вашей гостиной.

Даша поблагодарила всю команду за работу и вышла к своей дуэнье. Тот, с круглыми от удивления глазами, медленно поднимался с дивана.

— Рома, у тебя что-то с глазами. На диване был гвоздь? — она не удержалась от шпильки, хотя ей было приятно такое откровенное мужское восхищение.

— Дашка… Вот это — да! Я первый раз в жизни завидую брату. Сногсшибательно выглядишь! Пошли вниз, будем убивать красотой.

Мужчина галантно открыл ей дверь и повел к лестнице.

— Кстати о брате: Ром… как он?

— Да у меня язык чуть не отвалился про тебя и твои успехи трепаться! Изо дня в день. Сил моих уже нет. Поговори с ним сегодня, умоляю! Хотя бы ради меня. Твой дед подложил мне гигантскую свинью, запретив говорить о Мишкиных звонках.

— Не паясничай. А дед, и правда, мог запретить?

— Это тебе он — добрый дедушка. А мне грозил в случае нарушения запрета оторвать хвост и… окрестности. А я себя люблю в полной комплектации.

Они подошли к верхней ступени лестницы и Дашу словно окутало ощущением нереальности происходящего. Огромная люстра под потолком переливалась огнями, блики играли на натертой до блеска дубовой лестнице, рассыпали искры на украшениях дам и хрустальных фужерах. Легкая музыка, негромкие разговоры, мелодичный женский смех — кругом царила нега и роскошь. Неподалеку от подножья лестницы в кругу собеседников стоял дед, выделяясь ростом даже среди двуликих. Аура силы витала вокруг них такими мощными волнами, что окружающие уважительно обходили беседующих. Видимо это были члены Совета, то самый «дом престарелых», как язвительно назвал их дед. Забыв добавить, что несмотря на возраст, сила там хлещет через край.

— А вот сейчас мне будут завидовать все, — прошептал Роман, легонько похлопав девушку по руке на своем сгибе локтя, — я веду самую ослепительную девушку вечера. Знали бы, что не для себя, — нарочито уныло протянул неисправимый бабник, получив легкий тычок в плечо. Именно его шутка помогла Даше расслабиться и плавно начать спускаться вниз. Она шла осторожно, не хватало еще сверзнуться с лестницы в такой момент. Но все обошлось, она мягко спустилась прямо в руки поджидавшего ее деда. Темные глаза под черными густыми бровями сияли от восхищения, хотя зачесанные назад седые волосы и аккуратная короткая борода придавали ему несколько надменный вид.

— Ты обворожительно выглядишь, моя дорогая! Я просто лопаюсь от гордости.

— Исключительно твоими стараниями, дед. И спасибо за украшение, меня просветили относительно его эксклюзивности.

— Ты красива сама по себе, Дари. Остальное лишь оправа. Пойдем я тебя представлю своим соратникам.

Следующие несколько минут были похожи на экзамен. Экзаменаторов было трое, и они были строже и опаснее любого Дашиного преподавателя. Ее оценивающе, хотя внешне благожелательно, осматривали. Пытались задавать каверзные вопросы, которые она, при поддержке деда, аккуратно, с улыбкой, но не опуская глаз, обходила. Хищники не должны чувствовать страх. Даша ощущала дедово надежное плечо, его абсолютную веру в нее, и не боялась. Ее примут, никуда не денутся. Примут и привыкнут.

Даша понимала их настороженность и подозрительность: уж слишком неожиданно она появилась. А если учесть, что внучка главы Совета двуликих — человек! Мягко говоря, выглядело это скандально. Но главное, что ее забавляло: на нее совершенно не действовала их сила, от которой морщились и ежились другие двуликие. Судя по тому, как вдруг нахмурился дед, нее даже попытались как-то воздействовать, но безрезультатно. Глядя на ее спокойное состояние и твердую речь, старички начали украдкой вопросительно переглядываться друг с другом. Потом, видимо решив, что эта непробиваемость — особенность внучки ди Томацци, дали понять, что экзамен она прошла. Винченцо отвел ее чуть в сторону и дал немного перевести дух.

— Как ты, bambina?

— Непростые у тебя старички. Кажется, они пытались мысленно просверлить мне голову и узнать, что я там скрываю.

— Не без этого, — рассмеялся дед, — но они были самой большой сложностью. Дальше будет легче. Пойдем.

В дальнейшем ее принимали более чем благожелательно. Все же авторитет ди Томацци был слишком высок, чтобы на нее посмели хотя бы криво посмотреть. Многие альфы и беты кланов прибыли с женами, которые в большинстве своем сначала с восхищением, а кто придирчиво осматривал ее платье, украшения и только потом ее саму. Все же женская зависть — самое неубиваемое чувство на свете.

Даша сдержанно, но приветливо улыбалась гостям, а глаза метались по залу в поисках широкоплечей фигуры альфы Черных. Она боялась и жаждала этой встречи, даже себе боясь признаться, как сильно по нему соскучилась.

Знакомясь с верхушкой двуликих, Даша невольно наблюдала за дедом и не переставала им восхищаться. Если с равными он был благожелателен и дружелюбен, то с «младшими по званию и возрасту» контраст был разителен. Дед был учтив, но настолько холоден и высокомерен, что у собеседников мороз бежал по коже и они довольно быстро раскланивались.

Когда первоначальная толпа желающих познакомиться схлынула, к ним подошел Ставицкий. Даша, заметив его, нахмурилась и выпрямила без того идеальную спину. Тадеуш вежливо поклонился дону и благожелательно поздоровался с внучкой.

— Синьорина ди Томацци, я понимаю, что сейчас не самый удачный момент, но все же… Я хотел бы поговорить с вами.

— О чем?

— О том, как и почему вы оказались здесь. Объяснить причины, толкнувшие меня на то, что я сделал. Не уверен, что вы дадите мне другой шанс поговорить.

Даша раздраженно поджала губы и посмотрела на деда. Тот, легким движением брови дал понять «решай, мол, сама». Ну что ж, информация никогда не бывает лишней.

— Говорите, Тадеуш.

— В моем первоначальном плане, я, зная, что со мной сделает за ваше похищение Кольский, собирался застрелиться при штурме. Именно поэтому просил вас позаботиться о сыне. Я был готов без колебаний отдать свою жизнь, чтобы жил мой мальчик. Намеренно раздражал вас своими идиотскими ухаживаниями, чтобы вам было не жаль, когда я нажму на курок. Я все продумал, все предусмотрел. Но ваше неожиданное родство с ди Томацци стало для меня ослепительной надеждой на то, что я смогу увидеть, как вырастет мой сын. Не только он, но и я, получили второй шанс на жизнь. Вы спасли нас обоих, Дарья. И мы снова в неоплатном долгу перед вами.

Даша внимательно смотрела на самовлюбленного волка и не находила ни грамма фальши, ни в словах, ни в его глазах. Он был сосредоточен, но предельно искренен. Что ж…

— Я услышала вас, но пока не готова простить. Вы сделали мне много неприятного. Однако, раз вы говорите, что вам выпал второй шанс — не подведите меня, Тадеуш. Я требую, чтобы вы вырастили сына достойным двуликим. И про вас я отныне хочу слышать только достойные вещи.

— Моя жизнь и жизнь моего сына принадлежат вам. Я оправдаю ваше доверие, синьорина ди Томацци, — волк поклонился и скрылся в толпе гостей. А Винченцо одобрительно кивнул ее словам. Он не переставал гордиться своей девочкой.

Представив внучку еще нескольким группам двуликих, дед увел ее к фуршетному столу, чтобы дать немного передохнуть и перехватить съестного. Хотя кусок в горло не лез, Даша покорно откусила кусочек предложенной дедом брускетты.

— Кстати, дед, не сочти за комплимент, но, по-моему, у тебя в волосах появились темные пряди.

— Я тоже заметил, еще подумал, что за странность. Их в последнее время стало больше. Я даже чувствую себя по-другому. И трость ношу сейчас больше по привычке, ноги, между прочим, престали болеть.

— Дед, а это…

— Прошу прощения, что прерываю. Дон ди Томацци, решил подойти и поблагодарить за приглашение на вечер, — раздался голос, от которого мурашки побежали по спине табуном диких мустангов. Даша вскинула глаза и забыла, как дышать. Кольский-старший, упаковавший свою могучую фигуру в смокинг, подошел к деду, но смотрел только на нее, словно хотел проглотить одним взглядом. Он легко и непринужденно улыбался, а глаза, эти невозможные синие глаза, смотрели на нее так ласково, с таким немым обожанием, что Даша почувствовала, как повлажнели ее собственные.

— Что-то мне подсказывает, что ты подошел явно не из вежливости, — сварливо заметил дон. Уж слишком беззастенчиво жадно смотрел на внучку альфа Черных волков.

— Вы правы, — легко согласился Кольский, на мгновение отводя от девушки глаза, — но знаете причину. Здравствуй, маленькая. Ослепительно выглядишь!

— Здравствуй, Миша. Ты — как всегда учтив. И смокинг тебе идет.

Повисла неловкая пауза, но глаза обоих хотели рассказать так много.

— Так, Микеле, у нас еще идет официальная часть. Поэтому не мешай другим гостям познакомиться с внучкой ди Томацци. Я может, жениха ей присматриваю достойного? Ну-ну, не сверкай глазами. Позже, если девочка не устанет, я, возможно, разрешу тебе с ней поговорить. И не смей распускать свои грязные лапы! — взвился дед, потому что Кольский мягким, неуловимым движением взял девушку за руку и галантно поднес ее к губам. Оба вздрогнули, словно разряд побежал по рукам. Глаза Михаила мгновенно стали желтыми, но он лишь чуть сильнее сжал ее тонкую ладонь в своей.

— Я рад тебя видеть, Дашенька. Еще увидимся. И да, здесь с моим Бетой твоя подруга Ирина. Думаю, ты захочешь с ней пообщаться.

— Отпущу, если ты, Микеле, не будешь рядом с ней ошиваться, — Даша состроила жалостливую гримасу и упорхнула к подруге. Та нашлась в компании Алекса и Макса, которые встретили ее радостными, но почтительными улыбками. Ира сначала стушевалась, но расцелованная подругой в обе щеки, расслабилась. Перекинувшись несколькими словами с мужчинами, Даша беззастенчиво утащила подругу на маленький закрытый балкон. Хотя она переписывалась с Ольгой, Борькой и с самой Ирой, но свободного времени было так мало, что долгого общения не получалось. И так радостно было видеть родное лицо оттуда, из «прошлой» жизни.

— Дашунь, или мне обращаться как все — Луна?

— Не говори чепухи, Ирусь. Я и так вздрагиваю от всего этого. Давай хоть ты не будешь?

— Как скажешь, дорогая. Но я должна была уточнить.

— Ир, скажи мне — ты счастлива?

— Очень. Я даже не знала, что так бывает. Это… А ведь если бы не ты, я бы никогда с ним не встретилась.

— Что за ерунда? Если суждено, обязательно встретились бы. Я все время забываю спросить — как поживает наша Маринка?

— Она, — подруга помрачнела, — она уехала. Вернулась в родной город.

— Мне Ставицкий, сказал, что обо мне узнал от нее и медсестры.

— Я не знаю за медсестру, но мне Максим говорил, что вина нашей Маринки в этом деле была установлена. Да она и не отрицала, что хвасталась, где гостит, направо и налево. Хотя мы с ней подписывали документ о неразглашении. Но ты же ее знаешь…

— И что? Ее просто отпустили?

— Мне Максим мало что рассказывал, не хочет меня волновать. Знаю, что вина была косвенной, поэтому ее не стали строго наказывать. Просто убедили уехать, оборвав все связи. Ей запрещено связываться со мной или тобой.

Безопасник действительно не стал волновать свою пару рассказами о том, что болтливую идиотку сначала напугали, как следует, его люди. После чего вывезли в ее родной городишко, поставив задним числом на учет в близлежащий психоневрологический диспансер. Чтобы глупая болтовня уже больше никому не причинила вреда. Приказ на ее устранение отменил лично альфа. Он не хотел расстраивать свою маленькую Луну, хотя ее тогда и не было рядом. Медсестре повезло меньше, она подвела клан и своего альфу, поэтому ее быстро нашли. После чего она просто исчезла. Здесь спецы Макса сработали чисто и аккуратно.

Подруга быстро сменила неприятную тему и начала пересказывать Даше последние новости в стае, внимательно и с сочувствием выслушивая ее перипетии. Сама рассказывала, как лютовал Макс над своими людьми после происшедшего с ней похищения, неудачного штурма, когда ее не обнаружили. Альфа же улетел сразу после ее звонка.

— Улетел следом за тобой. Разве он мог не полететь? Улетел в Рим, этот крупный город вне чьей-то юрисдикции. Постоянно висел на телефоне с братом, ловил о тебе каждый звук, каждую фотографию, что присылал ему Роман.

— Фотографию?

— Ну да. Тот же тебя тайком фотографировал. На занятиях, на прогулках. На них запрет не распространялся, поэтому Роман присылал ему твои фотки. Альфа так мог видеть тебя и словно быть с тобой рядом.

— Ирина, не возражаешь, если о себе я расскажу сам? — раздался низкий тягучий голос за их спинами. Подруга тут же вскочила с диванчика и смущенно пробормотав извинения, испарилась.

Альфа обогнул диван и опустился на пол рядом с девушкой, положив голову ей на колени и обняв за ноги.

— Посижу так, ладно? Соскучился дико. А ты сейчас такая соблазнительная, что, если сяду рядом, сгребу в охапку и устрою дикий секс-марафон на неделю прямо здесь. Не хочется портить твой праздник.

— Я тоже скучала, — тихо произнесла Даша, запуская пальцы в его волосы. В ответ раздалось урчание, как у большого довольного кота. Мужская рука скользнула под платье и осторожно погладила тонкую щиколотку.

— А я подыхал без тебя, веришь? Меня спасали только твои фотографии. У меня их целая куча, я засмотрел до дыр. Когда ты занимаешься или фехтуешь…

— О, неееет, только не говори про сабли! У меня рука болит, не переставая.

— Знала бы ты как меня распирало от гордости. Я постоянно ждал Ромкиных фотоотчетов. Хотя сердце сжималось, когда представлял, что этот старый пират Марио на тебя замахивается. Руки бы ему оторвать за такое.

— У меня уже чуточку получается. Хотя первые дни плакать хотелось от бессилия и неуклюжести.

— Ты умница, Дашка, мы оба это знаем. У тебя все получится, солнышко, — он вздохнул, — ты не можешь представить, как мне сейчас хорошо от того, что ты просто рядом, не отталкиваешь меня. Но нам нужно поговорить, жизнь моя, чтобы у тебя не осталось никакого недопонимания. Я должен объяснить, что случилось в тот день.

Даша невольно вздрогнула, душу полоснуло воспоминаниями. Боль, отчаяние, горечь предательства — все это накатило с новой силой, вызывая инстинктивное желание убежать, спрятаться, закрыться от выворачивающих душу воспоминаний. Она попыталась вырваться, но мужчина держал ее нежно, но крепко. К горлу подкатил комок, тихий всхлип она все же не смогла удержать.

— Это слишком больно…

— Выслушай. Ты должна знать. Я не хочу, чтобы что-то стояло между нами. Ты все поймешь и тебе станет легче, маленькая. Я чувствую, как тебе плохо, и мое сердце рвется на ошметки. Ты ведь понимаешь, что я никогда не хотел причинить тебе боль? Иди ко мне, родная, — Михаил поднялся на ноги и усадил девушку к себе на колени. Она позволила ему, но не обняла его привычно, не уткнулась носом в шею. Сидела, сцепив руки и опустив голову, словно окаменевшая, с потухшими глазами. Застывшая под той глыбой тяжелых эмоций, что навалились на нее с воспоминаниями. Мужчина тяжело вздохнул.

— Позволь мне объяснить. Я ведь уже говорил тебе, что ты моя Луна, избранная для меня и волка. Самое драгоценное существо на свете. Я не мог тобой надышаться с того самого дня, когда ты оказалась в моей машине. Пытался осторожно за тобой ухаживать, чтобы не напугать тем шквалом эмоций, которые испытывал с первой секунды. Было неимоверно тяжело сдерживаться. Я постоянно пил успокоительное и бегал под ледяной душ, чтобы не наброситься на тебя. Но на все мои, наверное, нелепые знаки внимания ты отвечала только дружеским расположением и не более. Я черт возьми, ревновал тебя к твоему коту — ему доставались твои ласковые слова и нежность. И когда в тот страшный день ты дарила мне свои поцелуи, у меня сердце едва не выпрыгнуло от счастья, — Даша вздрогнула от накативших воспоминаний. Мужчина не пытался ее прижать к себе, а нежно и задумчиво гладил по спине, уйдя мыслями в тот день, — но именно в ту ослепительную минуту я почувствовал, как к твоему аромату добавились ноты персика. Запах твоей овуляции. Это был нокаут, малыш. В мире не существует ничего более манящего, притягательного, сносящего все барьеры. Запах готовности пары лишает разума. Это то, чему не может противиться ни человек, ни волк. Это — контрольный в голову. Я никогда не испытывал ничего подобного. На секунду, только на секунду я потерял контроль и выплеснул свою жажду обладания тобой, свой лютый голод. И напугал тебя.

Даша повернула голову и пронзительно посмотрела на альфу, словно пыталась прочесть что-то по его глазам.

— Ты не хуже меня знаешь, что я никогда не пытался тебя купить. И в мыслях не было. Те слова… это была попытка сказать, что готов весь мир положить к твоим ногам, исполнить все твои мечты, радовать тебя каждую секунду. А потом… был твой отказ. Маленькая, нет ничего страшнее, чем быть отвергнутым своей парой. Я был в бешенстве, волк рвался наружу, чтобы заклеймить упрямую девчонку. Запомни, — он взял ее лицо в ладони и впился в нее потемневшим взглядом, — никогда. Слышишь? Никогда я бы не опустился до насилия. Руки бы себе отгрыз, но не притронулся без твоего согласия. Я сразу пошел за тобой, чтобы вымолить прощение, чтобы стереть те злые слова. Детка, я бы на колени встал, если бы это помогло меня простить.

— Откуда тогда взялась та женщина. Она ведь…?

— Да, — осторожно погладил ее сжатые на коленях кулаки, — она — моя бывшая. Ты ведь понимаешь, что я не жил монахом до тебя? Но она стала бывшей ровно в ту секунду, когда я тебя увидел. Правда я был так поглощен общением с тобой, радостью от того, что встретил пару и бешенством от того, что ты не смотришь на меня как на мужчину, что не нашел времени расстаться с ней лично. У нее был доступ в дом и, вероятно, она приехала узнать, почему ее так долго игнорят.

— Почему ты позволил ей… трогать себя? — девушка сильнее сжала кулаки, в глазах зажглись гневные огоньки.

— Я был так поглощен составлением речи, чтобы ты меня простила, так зол на себя за сказанные мерзкие слова, что даже не сразу ее заметил. Просто досадная помеха на пути. Когда ты нас увидела, я скидывал с себя ее руку, чтоб не сломать. Или не свернуть ей шею.

— Это было так больно, — прошептала Даша. Она сдерживалась изо всех сил, но слезы — одна за другой побежали по щекам.

— Маленькая, прости меня! — альфа прижался к ее лбу своим, пытаясь стереть влажные дорожки на щеках большими пальцами рук, — прости за боль, что я причинил. Что не смог тебя защитить. Я ведь едва не умер в ту секунду, когда скатился вслед за тобой и не успел поймать. Когда нес твое окровавленное тело в дом, когда вез в больницу, когда в приемном покое ждал вердикта врачей и не знал выживешь или нет. Дашка, веришь, я никогда ничего не боялся. Но тогда — меня не оставлял дикий удушающий страх потерять тебя, остаться в этом мире без твоей улыбки, без света твоих глаз. Только воспоминание о том, как ты радостно отвечала на мои поцелуи давало надежду, что ты меня не оставишь, — в его словах, сказанных хриплым, срывающимся голосом было столько пережитой боли и раскаяния, настолько он сейчас перед ней обнажил душу, что сердце девушки дрогнуло.

Одно дело — самой упиваться обидами, а другое дело знать — насколько больно от содеянного самому обидчику. Этот железный несгибаемый альфа столько времени носил свою боль в себе, съедаемый угрызениями совести и переживаниями за нее. Она обхватила руками могучую шею, уткнулась в нее и разрыдалась. Даша выплакивала, выплескивала свою боль и обиду, жалость и сострадание к альфе, страх и тоску от всего пережитого. Михаил сжал девушку в медвежьих объятьях, прижал к себе, словно она опять пыталась ускользнуть из его жизни. Его могучая грудь ходила ходуном, а вена на шее пульсировала как безумная. Он гладил ее по голове, по спине, бормотал что-то успокаивающее. В его руках было так тепло и надежно. Как же она соскучилась по его рукам! По его аромату, по низкому, вибрирующему голосу.

Этот тяжелый разговор нужен был обоим, чтобы оставить все недопонимание в прошлом, чтобы жить дальше, не оглядываясь назад. Когда слезы потихоньку иссякли, девушка слегка откинулась назад и посмотрела альфе в глаза. В душе еще был сумбур, ее словно вывернули наизнанку, вытряхнули тяжелые камни обид и горечи, которые она столько носила в себе.

— И что теперь будет?

— Теперь я буду за тобой ухаживать, соблазнять и добиваться взаимности. Как тебе мой план? — глаза альфы лукаво блеснули, а руки попытались сползти с талии ниже. Девушка разгневанно хлопнула по ним.

— Уберите свои грязные лапы, синьор Кольский. Я приличная девушка и у меня строгий дед.

— А у меня нестерпимое желание схватить тебя своими грязными лапами, унести в свое логово и залюбить до полусмерти.

— Похотливый волчара, — вспыхнула девушка, вставая с его колен, — хочу красивый конфетно-букетный период и свидания. Но сначала мне нужно привести себя в порядок, наверняка лицо опухло от слез и косметика…

— Ты — умопомрачительна, Луна моя, — Михаил взял ее лицо в ладони и мягко приник губами к ее губам, — надышаться тобой не могу. Люблю тебя! Беги, мой воробушек, пока у меня есть силы тебя отпустить.

— А ты?

— Я выкурю пару сигарет и пойду просить разрешения у главы Совета за тобой ухаживать. Думаю — это единственный способ, после которого твой дед не оторвет мне уши вместе с яйцами. Беги, родная, пока я не наплевал на стариковские угрозы.

Даша проскользнула в дамскую комнату, чтобы привести себя в порядок. Визажист не подвел, макияж был на месте, только немного покраснели сияющие счастьем глаза. Любит! Неужели и правда любит? Ее? В груди распускалось переливающееся звездами облако. Было трудно дышать, хотелось одновременно смеяться и плакать. А еще танцевать, кружиться раскинув руки и кричать о своем счастье! Какое счастье, когда тебя любят! И когда любишь ты. Даша настороженно замерла. Ведь она его любит, правда? Можно больше не бояться своих чувств, не давить их катком здравого смысла и страха. Нет никаких преград, ничто и никто не помешает им быть вместе. Надо только уговорить деда. Но как только он увидит, как она счастлива, то сразу же разрешит им встречаться. Даша решительно улыбнулась своему отражению и вышла искать старого ди Томацци. Он не сможет ей отказать.