Глава 26

Кольский-старший закурил, чтобы немного успокоиться. Хотя и не хотелось перебивать запах пары, витавший в комнате. Губы сами собой растягивались в улыбку, он был счастлив, волк внутри тоже довольно скалился. Пара не сердится, она его простила, готова быть с ним. Его солнечная девочка сама обнимала его, утыкаясь мокрым носиком в шею. Даже преграда в лице грозного главы Совета двуликих не казалась ему непреодолимой. Он все сделает, чтобы быть с ней, видеть ее улыбку, чувствовать ее руки на своей шее и несмелые поцелуи на губах. Михаил услышал легкие женские шаги и нехотя повернул голову. Сейчас ему никого не хотелось видеть, вести бессмысленные светские разговоры, когда все его существо тянулось туда, к его Луне. Он поднялся на ноги, чтобы уйти с балкона. В дверях возник женский силуэт, сверкнули блестки на женском платье. Дама сделала шаг вперед и вышла из сумрака.

— Я искала тебя, Мики, — произнес грудной женский голос.

— Здравствуй, Карина.

— Ты улыбаешься, дорогой. Но я чувствую, что — не мне, — она подошла поближе и внимательно посмотрела на него миндалевидными изумрудными глазами. Рыжие волосы тускло блестели медным шелком.

— Хорошо выглядишь, Карин. Ты — молодец, — он мягко погладил ее по обнаженной руке.

— Да… все еще… Только не жалей меня, Мики. Хотя бы ты. Знаешь, как я ненавижу жалость.

Она прошла мимо него и не обращая внимания на платье, присела на парапет, обнажив в боковых разрезах роскошные ноги. Задумчиво отвернулась, глядя в окно.

— Дружеское сочувствие — это не жалость. Ты же знаешь, — он подошел вплотную к ней.

— Знаю. Но принять могу только от тебя. Психолог говорит, что… я должна чаще говорить о… А я не могу. Работаю как проклятая. Чтобы забыться. Но потом, если не засыпаю на полу в мастерской, прихожу домой, а там… — ее голос дрогнул.

Михаил подошел вплотную, и женщина судорожно обхватила его руками и ногами, повиснув на нем. Он инстинктивно чувствовал, что она нуждается в силе, и щедро делился с ней, не мог не делиться. Поддерживая, утешая, сочувствуя. Ее тело затрясло, но глаза были сухими. Она уткнулась ему в плечо, дыша судорожно, урывками, отчаянно пытаясь совладать с собой. Он мягко гладил ее по спине, по голове, не говоря ни слова. Любые слова были бессмысленны и сухи перед ее горем. Пока время не могло ее вылечить. Один раз она подняла голову, словно посмотрев куда-то вдаль, но потом уткнулась ему в шею и мягко потерлась носом. Через некоторое время ее дыхание выправилось, и она сама отстранилась от Кольского.

— Спасибо, дорогой, — растянула она губы в подобие грустной улыбки, — спасибо за поддержку и молчание. Ты всегда меня понимал лучше других. Только перед тобой я могу снять маску довольной жизнью женщины.

— Даже сильным людям иногда можно побыть слабыми.

— Говоришь, как мой психолог, — ухмыльнулась рыжеволосая, — но я искренне рада тебя видеть. Мики. Хоть какая-то польза от этого приема. Хотя ди Томацци, конечно, произвел фурор своей внезапно обретенной внучкой. Наши кумушки будут перемывать косточки бедной девочке ближайшие лет сто. Кстати, — спрыгнула Карина с парапета, — она хотела сюда зайти.

— Кто?

— Внучка ди Томацци. Я видела ее за дверями, когда так постыдно висела у тебя на шее.

— Что⁈

— Я не хотела, чтобы меня видели слабой, поэтому сделала вид, что целую тебя в шею. Словно у нас тут свидание. Наверное, девочка была шокирована. Видел бы ты ее глаза, — засмеялась Карина.

— Каринка… Что же ты наделала? — с тоской произнес Кольский.

А на балкон уже заходили суровые, сосредоточенные, одетые во все черное, волки ди Томацци.

Даша достаточно быстро нашла деда. Извинившись перед его собеседниками, она нетерпеливо увела его за руку подальше.

— В чем дело, Дари? — ди Томацци едва сдерживал улыбку, глядя как светится от счастья ее лицо.

— Дед, ты, как всегда, был прав! Мы с Мишей поговорили, он мне все объяснил. Это было недоразумение. Я такая счастливая, дед!

— Я вижу. Сияешь, как весеннее солнце.

— Дед, он сказал, что будет у тебя просить разрешения встречаться со мной. Ухаживать. И сказал, что любит!

— Так и сказал? А ты? Что ты чувствуешь, Дари?

— Я? Мне трудно дышать, настолько я счастлива! Сейчас мне так хорошо, что еще немного — и я взлечу к потолку и повисну на люстре. Я не знаю, наверное, это любовь, да? Я хочу быть с ним рядом! Очень хочу! Мне хочется дышать, петь, улыбаться окружающим!

— Неужели моя девочка все же влюбилась? — снисходительно посмотрел на нее ди Томацци, пряча улыбку.

— Это так заметно? — чуть смутилась Даша, — я веду себя неприлично?

— Любить — это всегда прекрасно, bambina. Главное, чтобы твой избранник был достойным этого. Мы — мужчины бываем слишком… ветренными. Способны на любой обман, чтобы добиться желаемого. Я не хочу тебе такого, не хочу, чтобы ты страдала.

— Но ведь у избранных по-другому, дед?

— По-другому. Но как подтвердить истинность? У вас должна быть связь. А ее нет. Ты ведь не чувствуешь его эмоции?

— Нет, — заметно погрустнела девушка, — но это ведь может быть, потому что я — человек?

— Ты полна сюрпризов, малышка. И решительно ломаешь все стереотипы. Не грусти, давай посмотрим, как пойдет. Возможно, твой дед — просто старый циник. Я так понимаю, ты хочешь, чтобы Кольский получил мое разрешение?

— Да, дед, — слегка покраснела девушка, — он сейчас на том маленьком балкончике. Давай я провожу тебя и не буду мешать вести мужские разговоры. Только не рычи на него слишком сильно, ладно?

Даша взяла его за руку и ловко лавируя между гостями, повела за собой. Она тепло и радостно улыбалась всем встречным, хотелось делиться своей радостью с каждым. И даже самые суровые двуликие улыбались в ответ. Казалось, девушка рассыпает перед собой сияющие искры радости и счастья.

Они с ди Томацци свернули в небольшой, полутемный коридор. Даша повернула голову к деду, ободряюще ему улыбнулась, сделала шаг вперед и остановилась, словно наткнулась на стеклянную стену. Тряхнула головой, потому что мозг отказывался понимать то, что видели глаза. Белоснежные роскошные ноги словно белые росчерки, четко выделялись на черном пиджаке смокинга. Надетом на широченную спину, которую она бы узнала из тысячи. Женские руки по-хозяйски обнимали крепкую шею, которую всего несколько минут назад обнимали ее собственные. Длинные рыжие волосы водопадом ниспадали на мужское плечо, словно подчеркивая право этой женщины на этого мужчину. Будто почувствовав посторонний взгляд, незнакомка подняла голову и встретилась глазами с замершей, как соляной столб, девушкой. В зеленых глазах мелькнула усмешка, владелица глаз с улыбкой превосходства прижалась губами к шее Кольского и потерлась об нее носом. А его рука, длинные пальцы, мягко поглаживающие незнакомку по голове, оказалась последней каплей.

Боль, режущая, удушающая, бегущая зазубренными лезвиями по венам, грозила разорвать ее на части. Не сейчас, нет не сейчас! Не на глазах у очередной наглой девки. Титаническим, до рези в глазах, усилием Даша подавила этот комок, словно одевая его в ледяной панцирь. Больше льда, как можно больше! Так чтобы заковать себя в него навечно и ничего больше не чувствовать. Она сама станет холодом. Бесчувственным холодом и пустотой, убивающей все живое. Так будет легче. Так она сможет пережить увиденное.

Все это заняло несколько мучительных мгновений, но Даше показалось, что прошла убивающая, выжигающая все внутренности, вечность. Она обернулась, услышав угрожающий рык деда. Нет, от грязи нужно избавляться, а не мараться в ней. Она повернулась к ди Томацци и пригвоздила его взглядом.

— Не смей. За мной, — она произнесла это тихим, но таким страшным, мертвым голосом, что даже у старого волка, повидавшего всякого, побежал холодок по спине. И он не посмел ее ослушаться.

Они вернулись в зал. Словно ведя с собой невидимый диалог, Даша несколько секунд молчала, уставившись на его галстук-бабочку, но потом медленно, словно слова давались ей с трудом, заговорила.

— Ты сейчас скажешь своим людям, чтобы проводили… его. Ему здесь больше не рады. Не трогать. Просто выслать. Это не обсуждается. На наших землях ему появляться запрещено. С Романом я сейчас попрощаюсь. Он не виноват, но уйдет. Немедленно. Потом я пойду к себе, для меня праздник закончился. Все понятно? — она подняла на него глаза и старый волк вздрогнул: на него смотрела бездна: темная, неумолимая, безжизненная.

Ди Томацци хотел заговорить, но не смог. Словно какая-то неведомая сила не позволила ему произнести ни слова, он просто кивнул. Только после этого пугающие глаза опустились, Даша развернулась и скрылась среди гостей.

«Что же ты наделал, малолетний кобель», — подумал дед и кивнул своим людям, чтобы подошли.

Гости тем временем, чувствуя повисшее в воздухе напряжение, начали нервничать. Вроде все продолжалось как обычно: музыка, танцы, но альфы начали напряженно переглядываться. От непонятной угрозы у многих шерсть на затылке вставала дыбом. Что-то невидимое, пугающее клубилось в воздухе, насмешливо гладило против шерсти, неумолимо затягивалось на шеях, заставляя инстинктивно ослаблять галстуки. Даша шла мимо них, ни на кого не обращая внимания. Они для нее были сейчас как картонные манекены в вечерних нарядах. Незначительный, чуть раздражающий фактор.

Увидев Романа, изливающего свое обаяние на толпу чирикающих дам, она подошла, и взяв за руку, молча вывела из разноцветного круга обожания. Отвела чуть в сторону.

— В чем дело, мелкая? Блюдешь мою честь? — улыбнулся он.

— Ты уезжаешь. Немедленно.

— Дашка, что случилось? — Роман вздрогнул от ее голоса и вмиг посерьезнел. Он взял ее за подбородок и попытался заглянуть в глаза.

— Не трогай. Ударю. Ты — не при чем. Но ты — его брат, поэтому — уезжай.

— Дашенька, солнышко, что опять натворил этот идиот?

— Он убил меня, Рома, — она подняла на него глаза, и он невольно отшатнулся. В глазах девушки стояла пустота и смерть, — убил. И теперь я ненавижу рыжий цвет. Прощай.

Роман дернулся было к ней, но его пригвоздило к полу. Он беспомощно наблюдал как Даша с идеально прямой спиной поднялась по лестнице и скрылась из виду. Только тогда его отпустило. Как, впрочем, и весь зал, присутствующие словно вздохнули полной грудью. Сбитый с толку Роман бросился на поиски брата. Какого же было его изумление, когда он увидел его в окружении людей ди Томацци, среди которых было два беты. Его конвоировали, а по-другому и не скажешь, к выходу. Поняв, что дело еще серьезнее, он попытался найти дона, но путь ему преградил Марио.

— Мне приказано проводить тебя.

— Я хочу поговорить с доном ди Томаццо.

— Он сейчас не расположен говорить с кем бы то ни было. Тебе пора ехать. Только приказ дона удерживает меня от того, чтобы закинуть тебя в багажник с простреленными ногами.

— Дон велел передать что-нибудь?

— Вам запрещено появляться на этих землях. Без срока давности. К тебе лично нет претензий. Это все.