Глава 17

Разлом рвет реальность, словно прорванный к черту хрусталь. Камни под ногами трещат, воздух дрожит, магия орет в уши так, что череп раскалывается. Вокруг — грохот, скрежет, скулеж самой гребаной вселенной, которая понимает: все, блядь, пиздец. Дальше только жрать землю, потому что выхода нет. Я вижу, как из этой дыры в мир хлещет тьма — липкая, густая, как разорванные кишки, клубится, завихряется, обретает форму. Оно рождается. Деус. Его самая древняя сущность. Он дремал веками закованный в бездонное вечное. Это монстр, сущность без соблазнительной оболочки деусов. Нутро. Чудовище. Нечто древнее. Нечто, что не должно существовать. Глаза, как две гребаные черные дыры, смотрят на нас с голодом. И я знаю, что это не просто гнев. Это жажда. Это бездонная ненависть ко всему живому. Оно не просто здесь — оно выбраралось, мать его, и теперь будет жрать. "Черт... Это не бой. Это пиздец." Да, императорского от меня только прошлое. Я прошел путь раба гладиатора и мой лексикон теперь часть меня. И я больше не аристократичный и изысканный тип, не знающий что такое, когда тебя опускают на самое дно. Курд ухмыляется, как последняя сука.Стоит на краю разлома, раскинув руки, словно он хозяин этой сцены, словно он все контролирует. Да хер там. Но его ебучая уверенность бесит. — Теперь ничто не изменит ход событий. Я сжимаю кулаки так, что хрустит кожа на костяшках. Опоздал? Я смотрю на Лану. Она прикована к алтарю. Бледная, слабая, но глаза — не стеклянные, не мертвые. Они живые. Ждут. Верят. И мне плевать, если этот мир сгорит, если от меня самого ничего не останется. Я пришел за ней. Мир трещит, осыпается камень, магия скручивается в гребаные вихри, но мне похуй. Я пришел за ней. И я не уйду без нее. Курд стоит на краю разрушенного зала, как довольный палач. Смотрит на меня, на хаос, что разворачивается вокруг, на разломанное к херам пространство. Его губы тронула усмешка — сытая, самодовольная. Мразь. Он наслаждается этим. Всем этим. Он думает, что он победил. "Ты опоздал, зверь." Слова звучат с медленным, нарочитым удовольствием. Он выговаривает их, как будто смакуя мою ярость. Как будто знает, что внутри меня сейчас разгорается пожар, способный сжечь все нахер. Сука. Ублюдок. Я тебе лицо в землю втопчу. Но я не бросаюсь сразу. Нет. В груди бушует зверь, ломая ребра, выворачивая мышцы наизнанку, но я держу его на поводке. Пока. Вокруг пиздец. Воздух гудит, будто сам мир корчится от боли. Магия, густая, как гной, сочится из разлома, воняет серой, гарью, чем-то еще более древним, чем сам этот ебучий мир. Деус уже здесь — я чувствую, как от него тянет чем-то ледяным, бесформенным, ненасытным. Он не просто живой. Он голоден. Грудь сдавливает так, что трудно дышать. Но хуй с ним, я уже привык дышать сквозь боль. Лана. Я слышу ее дыхание. Быстрое. Прерывистое. Глаза ее — голубые, как лед, но сейчас в них страх. Она прикована к алтарю, ее сын… наш сын… дрожащим комком прижат к ее груди, крошечные пальцы сжаты в кулаки. Он кричит, но я не слышу. Все остальное тонет в грохоте. Я смотрю на нее. Она смотрит на меня. Взгляд. Один-единственный взгляд – и меня выворачивает наизнанку. Лана. Страх прилип к ее коже, словно ледяная вода, сковывает, душит, выжигает ее изнутри. Но за этим страхом, за дрожащими губами, за паническим дыханием – вера. Она знает. Знает, что я пришел. Что я снесу к хуям этот проклятый мир, но заберу ее. Ее пальцы судорожно сжимают воздух, будто пытаются потянуться ко мне. Ее губы дрожат, она не произносит моего имени, но я слышу его в тишине. Черт бы побрал тебя, женщина. Почему ты всегда смотришь на меня так, словно я твой последний шанс? Зверь внутри взвывает, раздирая грудь изнутри. Он хочет крови. Хочет рвать, убивать, защищать. Он хочет уничтожить все, что стоит между мной и Ланой. Курда. Деуса. Всех. Но воздух вокруг дрожит, реальность гниет, ломается под весом магии. Пространство сжимается, давит на кости, на кожу, на саму суть моего существования. Рядом – Асморон. Его губы скривлены в мерзкой усмешке, но в глазах – осознание масштаба пиздеца. Он смотрит на Деуса, на Курда, на разломанное пространство и говорит глухо, почти с сожалением: — Эту тварь надо уничтожить… во мне нет крови деуса…Давай, зверь. Отымей эту гребаную тень. Мразь. Демон. Выродок, который продаст мать за лишний шаг в этом мире. Гребаный хищник, что вечно ищет, кем поживиться. Я не верю ему. Не верю ни единому слову. Но я чувствую – он прав. Я сжимаю кулаки. Зверь внутри меня скалится, рычит, требует рвать его первым. Требует разорвать любого, кто осмелится встать рядом со мной в бою. Но Лана… Лана здесь. Лана в опасности. Я не могу позволить ей исчезнуть в этом хаосе. Я делаю короткий кивок. — Ладно, тварь. Но если ты меня потом кинешь — я тебя сожру. Асморон улыбается. — Ловлю тебя на слове, зверь. Черное, бесформенное нечто, что вылезло из разлома, дышит чуждым дыханием. Оно не просто есть — оно пожирает само пространство вокруг. Все гниет, рушится, распадается, стоит этому ублюдку пошевелиться. Его глаза — две горящие дыры в ткани реальности, наполненные яростью, голодом, вечностью. Этот сукин сын никогда не должен был существовать. Но он здесь. Я слышу, как Лана сдавленно всхлипывает. Чувствую, как ее страх сжимается вокруг меня, давит, почти душит. Я не могу этого терпеть. Не хочу. Вахид-император, Вахид-зверь — все мои сущности рвутся вперед, потому что она в опасности. Кровь в венах закипает, зверь взрывается внутри, рвет мне плоть. Я чувствую, как клыки режут губы, когти вгрызаются в ладони. Я убью его. Я размажу его по камню. Я вырву ему сердце зубами. Курд все еще улыбается. — Ну же, зверь, — мурлычет он, сжимая в пальцах остатки магии. — Сделай свой ход. Или ты так и будешь стоять там, как покорная псина? …Пиздец. Я уже лечу вперед. — Пошел ты нахуй, — рявкаю я, бросаясь в бой. Мир рвется. Я лечу вперед, вспарывая воздух, превращаясь в чистую ярость, в клыки, в гнев, в инстинкт убийцы. Моя плоть трещит, ломается, но это не боль — это перерождение. Я уже не человек. Я волк. Огромный, древний, чудовищный. В этом облике я помню все. Каждый раз, когда рвал глотки, когда убивал, когда защищал. Деус поворачивает ко мне свою бесформенную башку. Его тени шевелятся, удлиняются, изгибаются, будто он собирается заглотить меня целиком. — Попробуй, ублюдок! Я бросаюсь. Я рву его в клочья. И ничего. Тьма разлетается, но снова собирается. Я сжимаю его шею, вгрызаюсь клыками в его бесформенное тело, раздираю его на части — но он не умирает. Он смеется. У меня во рту — горечь, чистая ненависть, тьма, но я продолжаю разрывать его, потому что другого выбора нет. Деус выбрасывает меня назад. Я врезаюсь в стену, слышу, как что-то внутри меня трещит. — Черт! Но я поднимаюсь. Меня не убьешь так просто. Никому не удавалось, даже богам. Я снова бросаюсь в бой. Мы катаемся по полу, врезаемся в стены, дробим этот проклятый мир своими ударами. Я вонзаю когти ему в грудь, но из-под моих лап прорывается еще больше тьмы. Он тоже бьет. Его щупальца оплетают меня, пытаются вдавить в камень, и я чувствую, как его магия проходит сквозь меня. Я не умираю. Деус замирает. Он тоже это понял. Я скалюсь, из моей пасти стекает его чернота. — Что, тварь? — рычу, разрывая очередную часть его тела. — Ты не можешь меня убить? Я вижу его гнев. Он рычит, выворачивается, пытается раздавить меня магией. Но я его кровь. Я — часть их, но не один из них. И это его бесит. Я бросаюсь снова. Долгий, страшный, изматывающий бой. Мы ломаем друг друга, но никто не может взять верх. Я чувствую вкус собственной крови, чувствую, как мое тело разрывается изнутри. Я хочу убить его. Хочу разнести его в пыль. Но он все еще стоит. Все еще смотрит на меня. И я понимаю: мы связаны. Мы либо уничтожим друг друга. Либо он — останется навсегда. Я снова вгрызаюсь в его гниющее, аморфное тело, пробиваюсь сквозь вязкую темень, рву когтями, выдираю куски, но оно не кончается. Каждый раз, когда я разрываю его, он собирается обратно, снова и снова, будто издевается. Сука. Магия пульсирует вокруг нас, сжигая воздух, выплескиваясь ударами по стенам, по полу, по проклятому алтарю. Я вижу ее краем глаза — ее лицо белое, как снег, губы шевелятся, но я не слышу слов. Но я знаю, о чем она думает. Она верит в меня. В меня, черт побери. А этот ублюдок не имеет права существовать. Деус бьет. Я уворачиваюсь, но темные щупальца впиваются в мое тело, пробивают бок, плечо, шею. Боль? Нет. Боль — это слабость, а я — зверь, я — волк, я — сука, война. Я вгрызаюсь ему в лицо. Разрываю. Его ревет, как умирающая вселенная. Оно ненавидит меня. Я чувствую, как его яд течет по моей шкуре, но мне похер. Еще удар. Еще. Я хватаю его за глотку, сжимаю клыки. Он извивается, пытается проникнуть мне в голову, но я сжимаю сильнее. Магия вспыхивает в воздухе, оглушает меня грохотом, но я давлю. — Сдохни, ублюдок, сдохни! Я вырываю его глотку. И он начинает рушиться. Деус кричит, его тело содрогается, разрывается на куски. Я вижу, как его форма начинает проваливаться в бездну, туда, откуда он вылез. Назад. Туда, где ему место. — Проваливай обратно, тварь. Последний рык, последний удар. И он исчезает. Мир затихает. Я стою посреди разрушенного зала, задыхаясь, моя шкура вся в крови, моя грудь поднимается от бешеного дыхания. Но он исчез. Я победил. И тут раздается тихий, мерзкий смех. Я оборачиваюсь. Курд стоит на краю обломков, его руки сложены за спиной, губы тронуты легкой усмешкой. — Ну, зверь, — протягивает он. — Ты был великолепен. Мое тело еще не остыло от боя. Я сделаю это медленно. Очень, очень медленно. — Твоя очередь, сука. Я уже делаю шаг к нему, уже чувствую, как его шею смыкают мои когти, как хрустят кости под силой, которая рвет меня изнутри наружу. Но Курд… он улыбается. Этот ублюдок даже не боится. — Бывай, зверь. И он делает шаг назад. Прямо в разлом. Я бросаюсь вперед — слишком поздно. Тьма сжимается. Разлом засасывает его, вгрызаясь в пространство, как гигантская пасть. Я слышу, как воздух стонет, как магия трещит и крошится, как деус, недоубитый, недоразрушенный, увлекает за собой того, кто его вызвал. Последнее, что я вижу — глаза Курда. Он улыбается. Сука. Он планировал это. Разлом закрывается с отвратительным звуком, как захлопывающаяся могильная крышка. Мир содрогается… и вдруг — тишина. Никакого шума, никакой магии. Они исчезли. Я стою посреди руин, тяжело дыша, ощущая, как боль отступает, как зверь внутри все еще рвется к битве, но... не с кем больше драться. Я оглядываюсь. Асморон стоит, чуть склонив голову, его губы искривлены в той мерзкой ухмылке, которую я ненавижу. Он задумчиво смотрит на место, где был разлом. — Ну, вот и все, — лениво произносит он. — Для кого-то. Я рычу, чувствуя, как мое тело дрожит от усталости, от ярости, от проклятой пустоты внутри. Но потом я слышу ее. Лана. Я оборачиваюсь. Она лежит на камнях, дрожит, ее губы шепчут мое имя. Я иду к ней. К черту все остальное. ***В воздухе все еще висит запах сожженной магии, горечи и крови. Камни под ногами растрескались, будто земля сама пыталась сбросить с себя эту чертову грязь. Все кончено. Или почти. Лана дрожит в моих руках. Глаза затуманены, губы бледные. Она не говорит ни слова, только крепче прижимает к себе малыша. А он… Маленький комочек тепла. Живой. Наш. Асморон стоит рядом, глядя на нас с выражением, которое я не могу прочитать. Его лицо, обычно насмешливое, сейчас странно пустое, почти уставшее. Он снимает с себя плащ и протягивает мне. Смотрит как я заворачиваю в него ребенка, защищая его от ночного холода, и, тяжело вздохнув, поворачивается к исчезнувшему разлому, а потом шепчет, словно прощаясь: — Пока, папа. Увы, не вышло. Потом попробую еще раз. Посиди пока в Курде, изведи его на хер. Я напрягаюсь. Папа? Смотрю на него, но Асморон лишь ухмыляется, как всегда, с оттенком той своей демонической хитрости. Он не собирается объяснять. И я не собираюсь спрашивать. Пока не время. Нам нужно выбираться отсюда. Машин нет. Все, что есть вокруг — темный, бесконечный лес и скалы, острые, как лезвия. Телепортация в проклятых местах недоступна. Нам идти пешком, через эту долбаную бездну, через холод и тьму, через магию, которая все еще тянется за нами, цепляясь когтями за наши тени. Я иду первым, шаг твердый, уверенный. Лана чуть позади, ее дыхание слышно, как эхо в ночи. Асморон плетется рядом, то ли усталый, то ли просто заскучавший. — Прекрасная ночь для прогулки, — лениво протягивает он. — Только звезд не хватает. Я скалюсь. — Завали пасть и шагай. Он хмыкает, но больше не спорит. Я чувствую, как Лана смотрит на меня. Как ее глаза прожигают мою спину. В них — все. Страх, боль, благодарность, надежда. Я не оборачиваюсь, но знаю: она здесь. Жива. С нашим сыном. И это единственное, что сейчас имеет значение. Лес гудел. Ветви скреблись друг о друга, нашептывая что-то глухими голосами. В ночи воздух был тяжелым с сыростью и пеплом. Лана прижимала к себе малыша, завернутого в плащ Асморона, и только по ее дыханию я слышал, что она еще держится. Но долго ли? Ее силы на исходе, я это вижу. Кожа бледная, губы пересохли, плечи сжаты в напряжении, будто она из последних сил пытается не упасть. Проклятье. Я замедляю шаг, почти незаметно, так, чтобы она могла идти рядом. — Дай, — говорю хрипло, протягивая руки к ребенку. Она встрепенулась, покачала головой, сильнее прижимая его к груди. — Я смогу… — Не глупи, Лана. — Мой голос звучит жестче, чем я хотел. — Ты сама еле держишься. Она смотрит на меня снизу вверх. Ее глаза — эти проклятые голубые глаза, от которых в груди поднимается какая-то дикая, неуправляемая ярость и что-то еще, куда более страшное. — Я… — ее голос срывается, и я вижу, как в уголках глаз блеснула влага. Черт. Я медленно, без резких движений забираю у нее ребенка. Он теплый, крошечный, почти невесомый, но в этот момент кажется мне тяжелее всего, что я когда-либо держал в руках. Наш сын. Мой. Лана судорожно вдыхает, будто только сейчас поняла, что может ослабить хватку. Я чувствую, как ее пальцы все еще дрожат, как она готова в любой момент забрать его обратно. — Он у меня, все хорошо — говорю я тише, чем обычно. — Иди рядом. Она молча кивает. Асморон, до этого момента лениво плетущийся позади, фыркнул: — Это трогательно до тошноты. - Можешь проблеваться! Я знаю, что он просто хочет вывести меня на эмоции. Не сейчас. Мы идем дальше. Скалы сменяются каменистыми тропами, лес становится гуще. Ветер пронизывает до костей. В какой-то момент Лана спотыкается, я рефлекторно хватаю ее за руку. Она вздрагивает, но не отстраняется. Чертова женщина. Я опускаю голову, вдыхая ее запах — слабый, но такой родной. И клянусь себе, что больше никогда никому не позволю забрать ее у меня. Мы двигались как тени, шаг за шагом преодолевая бесконечные скалы и корни, готовые вырвать землю из-под нас. Деус исчез, но не был уничтожен. Курд сбежал. Этот ублюдок теперь — вместилище той силы, которая должна была разорвать мир. Значит, он вернется. Исчез мразота вместе с деусталом. Я сжал зубы так сильно, что в висках застучало. Лана шла рядом, ее дыхание неровное, прерывистое. Она вымотана. До конца. Но не сдается. Боги, насколько же она упрямая. Малыш у меня на руках теплый, маленький, хрупкий. Я по-прежнему ощущаю его запах — что-то родное, знакомое, почти болезненное. Нюхаю его личико. Мой волчонок. Наследник. — Дай ей передохнуть, зверь, — протянул Асморон, лениво шагая за нами. — Она не сделана из стали. Я скосил на него взгляд. — А ты с каких пор стал заботиться о ней? Демон ухмыльнулся, медленно облизал клык. — Да мне плевать. Просто если она свалится в обморок, тебе придется тащить ее на себе, а мне вашего отпрыска и это уже не так весело. Я хмыкнул. Лана резко остановилась. — Я не свалюсь, — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. Я повернул голову. Она стояла посреди каменистой тропы, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Ее лицо осунулось, губы пересохли, но в глазах пылало упрямство. Я вздохнул. — Ты хоть понимаешь, насколько ты у меня упрямая? Она подняла подбородок. — Иди к черту, Вахид. Асморон расхохотался. — Да, зверь, иди к черту. Я медленно кивнул, подступая к ней вплотную. Она замерла. Я чувствовал, как ее сердце бешено стучит. Чувствовал ее дыхание. Ее тепло. Тронул губами ее лоб и услышал дурацкие звуки. Асморон притворно изрыгал воздух, изображая рвоту. Придурок. Страшный демон. Мать его. Клоун чертов. Ночь была долгой. Дорога — бесконечной. Но я не отпущу ее больше никогда. Мы шли молча. Лес дышал вместе с нами – глубокими, прерывистыми вздохами ветра, что скользил между деревьями, путая запахи и скрывая следы. Камни под ногами скользили, ветки цеплялись за одежду, как чужие скрюченные пальцы, но мы не останавливались. Назад дороги не было. Лана держалась. Не жаловалась, не скулила, не просила передышки. Конечно, не просила. Ее гордость не позволила бы ей этого даже у края пропасти. Но я видел, как дрожат ее пальцы, как плечи все ниже опускаются от усталости. Я молча откинул полы своего плаща и притянул ее ближе. — Вахид… — начала она, но я только рыкнул: — Закрой рот и не спорь. Она не спорила. Просто шагнула ко мне, прижимаясь боком, и я ощутил ее тепло, ее слабость. Она вымотана. До конца. Малыш спал у меня на руках. Он был таким крошечным, хрупким. Даже не верилось, что внутри него течет кровь волков и… боги, даже не знаю чья еще. — Долго еще? — буркнул я. — До рассвета, — ответил Асморон, лениво шагая за нами. — Если не сдохнем раньше. Я скривился. — Оптимист херов. — Реалист, — фыркнул демон. — Или ты, зверь, думаешь, что мы просто так возьмем и доберемся до твоего проклятого замка? Без засады? Без погонь? Без очередного пиздеца? Я молча перевел взгляд на Лану. Она смотрела на меня, и в этих глазах было все. Страх. Боль. Надежда. И что-то еще, глубокое, скрытое под слоями обжигающих эмоций. — Я доберусь, — сказал я тихо. — Доберусь. И ты тоже. Она не ответила. Только кивнула, чуть заметно, сжала руку в кулак. — Ладно, зверек, я восхищен вашей семейной идиллией, — хмыкнул Асморон. — Но ты не думал, что пора бы подумать о том, что нас там ждет? — Азиза, — ответил я мрачно. — И не только она, — голос демона стал тише. — Ты же знаешь. Это все… не закончилось. Я стиснул зубы. Конечно, знаю. Курд сбежал. Он жив. И когда-нибудь он вернется. Но не сегодня. Сегодня я просто доведу Лану домой.