Глава 19

(Вахид) Дым. Первое, что я увидел на горизонте — проклятый дым, поднимающийся черными языками к небу, словно сама земля блевала кровью и пеплом. Мой дом горел. Мой чертов дом превращался в труху, пока я сражался с демонами в далекой пустоши. — Быстрее! — рычу я, ускоряя шаг, но ноги словно налиты расплавленным свинцом, а в груди что-то рвется, выворачивает внутренности наизнанку. Лана идет рядом, прижимая к груди нашего сына. Ее дыхание сбивается, она пытается не показывать страх, но я чувствую, как дрожат ее руки. Мой мальчик... наш мальчик спит, не подозревая, что его дом, возможно, уже не существует. — Вахид... — шепчет она, и в ее голосе столько боли, что хочется завыть, разодрать себе глотку до крови. Но я не могу. Не имею права. Я император. Я должен быть сильным. Должен защищать их. Всех. А я... я проиграл. Проебал свой дом, свою мать... Замок... Боги, что осталось от моего замка? Стены. Часть стен еще стоит, но башни... одна из башен обрушилась. Та самая, где жила моя мать. Где стояла детская кроватка, где она качала меня на руках, когда я был совсем маленьким. Где она научила меня держать меч, где впервые назвала меня своим львом. — Господин! Господин Вахид! — голос слуги пронзает воздух, как нож. Ко мне бежит Заман, старший из охранников. Его лицо... Чёрт, его лицо говорит мне все, что я не хочу знать. На нем кровь, его левая рука висит как плеть, а глаза... в его глазах я вижу поражение. — Говори, — бросаю я, хватая его за плечи так, что костяшки белеют, ногти вгрызаются в мясо через ткань. — Быстрее! — Архбаа... Архбаа Роксана... — он задыхается, слова рвутся из его горла, как куски битого стекла, режут воздух, дерут мне слух. — Она... она в покоях... Азиза прорвалась через южную стену... мы не смогли... простите нас, арх, мы все провалили... Мир останавливается. Черт, он просто рушится, как подорванная стена. Время замирает, как застывшая кровь в перерезанных венах. Я слышу только удары собственного сердца — они гремят в ушах, как молотки по наковальне, дробят череп изнутри. Архбаа. Мама. Моя мать. — Она жива? — мой голос не мой. Он чужой, хриплый, сломанный, как будто кто-то перерезал мне горло тупым ножом. Заман молчит. И это проклятое молчание говорит больше, чем любые слова, вгрызается в мозг, выедает изнутри. — ОНА ЖИВА?! — рычу я, встряхивая его так, что его зубы стучат, а глаза выкатываются от ужаса. — Едва... едва дышит, арх. Лекарь... лекарь сказал... Я не слушаю. Не могу слышать эту дрянь. Я бегу. Бегу по развалинам своего дома, перепрыгивая через обломки камней, через лужи крови, через тела моих людей. Каждый шаг отдается болью в груди, рвет ребра изнутри, каждый вдох — как битое стекло в легких, режет, жжет, выворачивает нутро. Лана бежит за мной, но я ее почти не слышу. Весь мир сузился до одного — до двери в покои матери. До того ужаса, который ждет меня там, сожрет меня заживо. Дверь открыта. Она висит на одной петле, изрешеченная когтями и клинками, как кусок мяса после пытки. Я врываюсь внутрь, и... И мир рушится к чертовой матери. Мама лежит на полу рядом со своей кроватью. Ее черные волосы, такие же, как у меня, раскиданы по окровавленным камням, как траурный саван. Ее лицо... Блядь, ее прекрасное, гордое лицо искажено болью, но глаза... ее глаза еще живые. Еще смотрят на меня с той же любовью, с которой смотрели всю мою проклятую жизнь. — Мама... — это слово вырывается из меня, как крик с мясом, разрывает горло до крови. Я падаю на колени рядом с ней, мои руки дрожат, как у наркомана, когда я осторожно поднимаю ее голову. Кровь. Слишком много крови. Она течет из раны на ее груди, пропитывает ее платье, мои руки, пол... Горячая, липкая, воняет металлом и смертью. — Сын... — ее голос едва слышен, как последний выдох. — Мой лев... ты пришел... — Я здесь, мама. Я здесь. — Слезы жгут глаза кислотой, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не при ней. — Все будет хорошо. Я найду лекаря, мы тебя вылечим... — Нет. — Ее рука, такая слабая, касается моей щеки. — Слишком поздно, сынок. Но ты... ты вернулся. И она с тобой. Она смотрит за мое плечо, туда, где стоит Лана с нашим сыном. Мой мальчик проснулся и тихо хнычет, чувствуя напряжение. — Иди сюда, девочка, — шепчет мама, и Лана подходит, опускается на колени рядом со мной. — Роксана... — голос Ланы дрожит. — Держитесь. Пожалуйста, держитесь. Мама улыбается. Даже умирая, она улыбается. — Ты... ты дала мне внука. Дала моему сыну любовь. — Ее пальцы касаются лица малыша, и он перестает плакать, словно чувствует ее тепло. — Он будет... великим. Как его отец. — Мама, не говори так, — я прижимаю ее руку к своей груди так сильно, что кости хрустят. — Ты поправишься. Ты увидишь, как он растет, как становится воином... — Вахид. — Ее голос становится строже, и на мгновение я снова чувствую себя маленьким мальчиком, которого мать учит быть императором. — Слушай меня. Азиза... она забрала деусталы. Все, что были в сокровищнице. Она... она готовит что-то страшное. Деусталы. Проклятые кристаллы воскрешения. Зачем они ей? — Она хочет... хочет воскресить мертвых? — спрашиваю я, но мама качает головой. — Хуже. Она хочет... призвать того, кто дает силу мертвым. — Ее дыхание становится все слабее. — Береги... береги своих, сын. Береги их любой ценой. И помни... Азиза тоже моя дочь. Она... она была не всегда такой... Она поднимает руку, снимает с пальца императорскую печать — тяжелое золотое кольцо с рубином размером с орех. Печать, которую носили все правители нашего рода. — Теперь ты... истинный император, — шепчет она, вкладывая кольцо в мою ладонь. — А она... — ее взгляд переходит на Лану, — она твоя императрица. Моя дочь. Лана всхлипывает, прижимая сына еще крепче к груди. — Роксана... мама... — шепчет она, и слово "мама" звучит так естественно, что сердце сжимается еще сильнее. — Люби его, — просит мать, ее голос становится все тише. — Люби его даже тогда, когда он будет зверем. Даже когда он будет жесток. Потому что под этой жестокостью... там мальчик, который боится потерять тех, кого любит. Я не могу больше сдерживаться. Слезы текут по моим щекам, капают на ее лицо. — Мама, пожалуйста... не оставляй меня... — Я не оставлю, — она улыбается, и эта улыбка освещает ее лицо, делая его снова прекрасным. — Я буду... в твоем сердце. В сердце твоего сына. В каждом вздохе твоей любимой. Ее глаза начинают закрываться. — Мама! — кричу я, тряся ее за плечи. — Мама, не смей! НЕ СМЕЙ ОСТАВЛЯТЬ МЕНЯ! Но ее глаза уже не видят меня. Ее рука падает безжизненно на пол с глухим звуком. Роксана, архбаа Черных волков, мать императора, самая сильная женщина, которую я знал, мертва. Просто мертва. И что-то внутри меня умирает вместе с ней. Рвется, как перерезанная струна. Я сижу на полу, прижимая к груди тело матери, и вою. Да, вою, как раненый зверь, как волк, потерявший стаю. Боль разрывает меня изнутри, выжигает все человеческое, оставляя только ярость и отчаяние. Я ору так, что горло дерет до мяса, до крови. — Вахид... — Лана пытается дотронуться до меня, но я отшатываюсь, как от огня. Не сейчас. Я не могу сейчас быть человеком. Я не могу быть мужем, отцом, любовником. Я только сын, потерявший мать. Сирота. Чертов сирота. — Она мертва, — шепчу я, как будто произнесенные вслух слова сделают эту правду менее ужасной. Но они только режут язык, дерут глотку. — Моя мама мертва, понимаешь? Где-то вдалеке я слышу звук рога. Протяжный, насмешливый, как смех шакала. Азиза. Она требует переговоров. Она думает, что победила, сучка. Я поднимаю голову, смотрю в сторону окна, за которым виднеются знамена моей сестры. И внутри меня поднимается что-то черное, первобытное, смертоносное. Что-то, что готово сожрать весь мир. Ярость. Чистая, выжигающая ярость. — Ты хотела войны, сестра? — шепчу я, аккуратно укладывая тело матери на кровать. Мои руки дрожат, но не от горя — от желания убивать. — Ты получишь войну. Я тебя разорву, как тряпку. За маму. Я встаю, вытираю слезы тыльной стороной ладони. Надеваю на палец императорскую печать. Она тяжелая, холодная, но в ней сила веков. — Вахид... — Лана встает рядом со мной, мой сын в ее руках смотрит на меня широкими глазами. — Приготовься, мотылек, — говорю я, поворачиваясь к ней. В моих глазах она видит не мужа, не отца своего ребенка. Она видит императора. Хищника. Зверя, который потерял все, что сдерживало его ярость. — Приготовься увидеть, на что способен твой муж, когда у него отнимают мать. Я этой суке глотку перегрызу. За окном снова звучит рог. Азиза ждет ответа. И она его получит. Я подхожу к окну, распахиваю створки. Холодный ветер врывается в комнату, развевая мои волосы. Внизу, у ворот, стоит моя сестра со своим войском. Она поднимает голову, смотрит на меня, и на ее губах играет торжествующая улыбка. — АЗИЗА! — мой голос гремит над замком, заставляя вздрагивать камни, трескаться стекла. — ТЫ ХОТЕЛА МОЕГО ТРОНА? ТЫ УБИЛА НАШУ МАТЬ? Она кричит что-то в ответ, но я не слушаю. Я просто смотрю на нее и планирую, как буду медленно, очень медленно ломать ей кости. За каждую слезу мамы. — Завтра на рассвете, — говорю я, обращаясь к Лане, не отводя взгляда от окна. — Завтра я покажу сестрице, что значит тронуть мою семью. Лана кладет руку мне на плечо, и от ее прикосновения что-то внутри дергается, как порванная струна. — Мы покажем, — поправляет она тихо, но твердо. — Мы вместе, зверь мой. Я поворачиваюсь к ней, вижу решимость в ее голубых глазах. Моя Мия. Моя сила. Моя гребаная императрица. Единственное, что осталось после того, как мир рухнул к чертям. — Да, — киваю я, прижимая ее и сына к себе так крепко, что чувствую каждое ее дыхание. — Мы вместе. Навсегда. И горе тому, кто попытается разлучить нас снова. Сожру его живьем.